На поверхности это выглядит как очередная декларация победы. Но гораздо интереснее другое: заявление прозвучало в момент, когда Иран одновременно демонстрирует максимальную жёсткость на публике и предлагает Вашингтону вполне конкретную дипломатическую конструкцию. Её суть — восстановление судоходства через Ормуз в обмен на прекращение американской блокады, смягчение санкционного давления и возвращение к ядерным переговорам. Аббас Аракчи ранее сообщал о переданном через посредников семидневном плане, предусматривающем восстановление судоходства после выполнения американской части условий. Переговорные контакты при этом продолжаются, хотя первоначальная иранская конструкция не была принята Вашингтоном.
Именно здесь находится главный парадокс нынешней иранской риторики. Чем громче Тегеран говорит о победе, тем конкретнее становится его торг. Формула «первая держава» в таком контексте — не столько попытка составить рейтинг Ирана, сколько политическая упаковка для переговоров. Внутри страны она должна показать, что возможный компромисс является результатом сопротивления, а не вынужденным отступлением.
Повод для послания также выбран неслучайно. «Неделя священной обороны» отсылает к ирано-иракской войне 1980–1988 годов — одному из центральных элементов политической памяти Исламской Республики. В официальной иранской трактовке та война стала доказательством способности страны выдерживать внешнее давление и превращать оборону в национальный символ. Теперь в эту же историческую рамку помещается нынешнее противостояние с США.
Отсюда и язык «сопротивления», «победы» и жертвы. В послании Хаменеи обращается к наследию погибшего лидера «Хезболлы» Хасана Насраллы, и подчёркивает продолжение пути «Фронта сопротивления». Тем самым нынешний конфликт представляется не отдельной войной между Ираном и США, а очередным этапом более продолжительного противостояния, в котором Тегеран видит себя центром региональной системы союзов.
Для внутренней аудитории эта конструкция решает вполне практическую задачу. Если страна несёт экономические издержки, сталкивается с санкциями и одновременно переживает военную конфронтацию, власти необходимо объяснить обществу, почему эти издержки следует воспринимать не как цену провала, а как цену сопротивления. Победа в такой системе координат определяется не тем, насколько быстро нормализуется экономика, а тем, сохранила ли страна способность не уступить противнику.
Но именно здесь возникает проблема для переговорщиков. Чем выше публичная планка, тем сложнее совершать видимые уступки. Если руководство страны только что объявило Иран «первой державой» и заявило о стратегическом поражении противника, любое соглашение с США должно быть оформлено так, чтобы не выглядеть капитуляцией. Поэтому Тегерану нужна не просто сделка — ему нужна сделка, которую можно представить как подтверждение собственной силы.
Ормузский пролив в этой конструкции играет особую роль. Это одновременно военный объект, энергетическая артерия и переговорный актив. Иран может использовать угрозу ограничения судоходства как средство давления, но одновременно предложить восстановление движения судов в качестве собственной уступки. Один и тот же географический узел превращается и в оружие, и в разменную монету.
При этом кризис вокруг Ормузского пролива уже меняет не только отношения Ирана и США. Он меняет саму географию региональной торговли. По данным Reuters, после периода резкого падения через пролив вновь начали проходить связанные с Катаром газовозы, однако энергетические рынки продолжают учитывать сохраняющиеся риски. Одновременно страны Персидского залива ищут маршруты, позволяющие снизить зависимость от одного морского chokepoint. США, по данным Financial Times, обсуждают с арабскими государствами инвестиционный механизм для восстановления инфраструктуры и создания альтернативных энергетических экспортных маршрутов в обход Ормузского пролива.
Это принципиально важный момент. Если кризис вокруг Ормузского пролива затянется, альтернативные маршруты перестанут быть временной страховкой и начнут превращаться в самостоятельный геополитический актив. И тогда карта региона будет выглядеть иначе: значение получат не только побережье Персидского залива и Красное море, но и Каспий, Южный Кавказ, Турция и проходящие через них сухопутные и энергетические коридоры.
Именно здесь в иранский сюжет входит Азербайджан. Для Баку кризис Ормуза создаёт одновременно возможность и риск. Возможность заключается в росте значения сухопутных и мультимодальных маршрутов, соединяющих Центральную Азию, Каспий, Южный Кавказ, Турцию и Европу. Риск — в том, что Азербайджан непосредственно граничит с Ираном и оказывается рядом с одной из зон наиболее высокой военно-политической напряжённости.
У Азербайджана уже существует инфраструктурная база для такой роли. Север–Юг связывает Индию и страны Персидского залива с Россией и Европой через Иран и Азербайджан, а Восток–Запад — Средний коридор — соединяет Китай и Центральную Азию через Каспий, Азербайджан, Грузию и Турцию с европейскими рынками. Азербайджанские власти указывают, что в 2024 году объём транзитных грузов через страну достиг 14,55 млн тонн против 5,72 млн тонн в 2019 году.
Но геополитическое значение Баку определяется не только тем, сколько контейнеров проходит через территорию страны. В случае длительного кризиса вокруг южных морских маршрутов вопрос будет стоять шире: кто способен предложить устойчивую связность между энергетическими ресурсами, рынками и транспортными системами Европы и Азии?
Здесь интересы Азербайджана и Турции объективно сближаются. Турция уже позиционирует Средний коридор как важнейшую часть своей транспортной политики: маршрут проходит через Центральную Азию, Каспий, Азербайджан и далее через Турцию в Европу. Азербайджан, в свою очередь, стремится увеличить транзитные мощности и расширять роль страны как логистического узла. В сентябре Reuters сообщал, что Баку рассчитывает довести транзитную грузовую способность до 25 млн тонн к 2030 году.
Энергетическое измерение этой связки не менее важно. Азербайджан уже является частью маршрутов поставок газа в Турцию и Европу через Южный газовый коридор. В августе министры энергетики Азербайджана и Турции отдельно обсуждали развитие Азербайджано-Нахчыванского энергетического интерконнектора и проекта «зелёного» энергетического коридора Азербайджан–Грузия–Турция–Болгария. Международное энергетическое агентство также отмечает развитие новой линии электропередачи между Азербайджаном и Турцией через Нахчыван.
Таким образом, кризис вокруг Ормузского пролива способен придать уже существующим проектам новое содержание. То, что ещё недавно выглядело прежде всего как инфраструктурная диверсификация, теперь получает дополнительное измерение энергетической безопасности.
Особенно важен в этом контексте Нахчыван. Его география делает регион потенциальным связующим звеном между Азербайджаном и Турцией, а более широкая перестройка транспортных потоков усиливает значение сухопутных маршрутов через Южный Кавказ. Любое расширение связности между Азербайджаном и Нахчываном способно вписаться одновременно в турецкую концепцию региональной связанности и в более широкую архитектуру Среднего коридора.
Но здесь возникает иранский фактор. Тегеран традиционно заинтересован в том, чтобы сохранять собственное место в региональной транспортной системе, а не оказаться вытесненным из неё. И нынешняя война показывает, насколько уязвимой становится модель, чрезмерно зависящая от южных морских портов. Al Jazeera отмечает, что Иран уже пытается перенаправлять часть торговли на север, используя Каспий и сухопутные границы; при этом перегруженность погранпереходов показывает ограниченность такой замены. Deutsche Welle также отмечает, что Тегеран стремится активнее использовать северные порты и сухопутные маршруты, однако они не способны полностью заменить морскую торговлю.
Это создаёт парадокс. Чем сильнее Иран пытается компенсировать ограничения на юге, тем больше ему нужны северные направления — Россия, Каспий, Южный Кавказ и Турция. Но именно в этих направлениях уже существует конкуренция за транспортное влияние и контроль над новыми маршрутами.
Причём давление проявляется не только со стороны Вашингтона. Из-за переброски торговли на сушу резко выросла нагрузка на турецко-иранскую границу. Associated Press сообщало о многократном увеличении потока грузовиков через переход Гюрбулак–Базерган и многодневных очередях. Турция в ответ расширяет пропускную способность погранперехода. Это важная деталь: кризис Ормуза уже физически меняет транспортные потоки на северном направлении.
Для Анкары это означает одновременно экономическую нагрузку и усиление стратегического значения. Турция получает возможность становиться одним из главных сухопутных выходов для торговли, которая раньше шла через южные морские маршруты, но вместе с этим вынуждена балансировать между отношениями с Ираном, Азербайджаном, странами Центральной Азии, Россией, ЕС и США.
Для Баку ситуация ещё более чувствительна. Азербайджан не заинтересован в том, чтобы кризис с Ираном превращался в непосредственную угрозу границам или торговым связям. Но одновременно рост значения Каспия и сухопутных маршрутов повышает стратегическую стоимость его инфраструктуры. Получается классическая геополитическая двойственность: чем нестабильнее южные маршруты, тем ценнее Южный Кавказ — но одновременно тем выше цена его собственной нестабильности.
Именно поэтому вопрос об Иране уже нельзя рассматривать исключительно через призму Вашингтона и Тегерана. На карту поставлена более широкая архитектура Евразии. Ормуз определяет стоимость морского пути из Персидского залива; Каспий становится альтернативным северным пространством; Азербайджан превращается в один из узлов между Центральной Азией и Кавказом; Турция — в сухопутный выход к европейскому рынку.
В этой системе даже российский фактор получает новое измерение. Север–Юг связывает Иран и Индию с Россией через Азербайджан, тогда как Средний коридор создаёт другую ось — Китай, Центральная Азия, Каспий, Азербайджан, Грузия, Турция и Европа. Баку таким образом оказывается одновременно участником двух разных логистических архитектур.
И это возвращает нас к заявлению Хаменеи. Его «божественные расчёты» существуют внутри иранской политической системы координат. Но геополитика работает по другим формулам. Здесь считаются тоннаж, пропускная способность железных дорог, объёмы нефти и газа, страховые ставки, время доставки, доступ к портам и способность государства защищать транспортные коридоры.
Именно эти показатели будут определять, насколько долго Иран сможет превращать Ормуз в инструмент давления. Если кризис закончится относительно быстро, мировая торговля вернётся к привычной модели, а альтернативные маршруты останутся страховкой. Если же противостояние затянется, ускорится структурная перестройка. Государства Персидского залива будут искать дополнительные экспортные маршруты, Иран — северные направления, Турция — новые транзитные возможности, а Азербайджан и другие страны Южного Кавказа получат дополнительное значение как пространство между Каспием, Центральной Азией, Ираном и Европой.
В таком случае Ормуз станет не только символом силы Ирана, но и символом ограниченности прежней региональной географии. Страна, способная угрожать одному из важнейших морских узлов мира, одновременно стимулирует своих соседей и партнёров искать способы сделать этот узел менее незаменимым.
В этом и заключается главный стратегический парадокс Тегерана. Чем эффективнее он использует Ормуз как рычаг давления, тем сильнее стимул у других государств инвестировать в маршруты, которые обходят этот рычаг.
Поэтому заявление Хаменеи стоит читать сразу на нескольких уровнях. Для внутренней аудитории это речь о стойкости и победе. Для союзников — подтверждение продолжения курса на «сопротивление». Для Вашингтона — демонстрация того, что Иран считает себя способным диктовать условия переговоров. Но для Турции, Азербайджана и Южного Кавказа это ещё и сигнал о начинающейся борьбе за новую географию потоков.
Именно здесь «первая держава» сталкивается с вполне материальной реальностью. Божественные расчёты невозможно проверить. Военные, экономические и логистические — можно.
Можно измерить, сколько судов проходит через Ормуз. Можно посчитать, сколько грузов принимает Каспий. Можно увидеть, насколько быстро растёт нагрузка на турецко-иранскую границу. Можно оценить, сколько энергии Азербайджан способен направить через Турцию в Европу и насколько быстро расширяются железнодорожные и портовые мощности. И если нынешний кризис продолжится, именно эти цифры, а не громкость политических заявлений, покажут, как меняется реальный баланс сил.
Главный вопрос поэтому заключается уже не в том, является ли Иран «первой державой». Гораздо важнее другое: сможет ли Тегеран превратить контроль над Ормузом в устойчивый политический результат прежде, чем США, страны Персидского залива и другие региональные игроки создадут достаточно альтернатив, чтобы этот рычаг начал терять стоимость.
Для Турции и Азербайджана это означает ещё одну вещь. Кризис вокруг Ирана повышает значение Южного Кавказа не потому, что регион автоматически становится победителем чужой конфронтации, а потому, что его транспортная и энергетическая инфраструктура становится частью глобального ответа на уязвимость южных морских маршрутов.
И если эта тенденция закрепится, последствия будут значительно шире нынешней войны. Меняться будет уже не только баланс между Вашингтоном и Тегераном. Меняться будет сама карта движения энергии, товаров и капитала между Азией, Ближним Востоком и Европой.
Тогда настоящая геополитическая проверка заявления Хаменеи будет происходить не в его речах. Она пройдёт одновременно в Ормузе, на Каспии, на азербайджано-иранской границе, в турецких портах и на железнодорожных линиях, соединяющих Центральную Азию с Европой.
Заур Нурмамедов
Источник
Комментариев нет:
Отправить комментарий