Вануату решило проверить этот вопрос в Международном суде ООН. Маленькое островное государство, получившее независимость лишь в 1980 году, бросает вызов Франции — постоянному члену Совета Безопасности, ядерной державе и одной из ведущих военных сил Европы. На первый взгляд силы несопоставимы. Но в этом и заключается расчет Порт-Вилы: перевести спор из плоскости силы в плоскость международного права, где размер государства формально не должен определять объем его прав.
Для Парижа ситуация крайне неудобна. Франция десятилетиями позиционирует себя как защитника международного права, суверенитета государств и многостороннего порядка. Теперь Вануату предлагает применить эти же принципы к спору с самой Францией. При этом Международный суд не сможет перейти к рассмотрению дела по существу без согласия Парижа на его юрисдикцию. Франция получает возможность заблокировать процедуру, но политически это не решает проблему: отказ от международного рассмотрения лишь переносит спор из судебной плоскости в дипломатическую.
Значение Мэтью и Хантер определяется прежде всего не их площадью. В современной геополитике остров — это еще и море вокруг него. Суверенитет над небольшой территорией влияет на морскую границу, рыболовство, доступ к ресурсам и размеры соответствующей исключительной экономической зоны. Поэтому потенциальная цена спора многократно превышает площадь самих островов.
Для Парижа это стратегически важно. Новая Каледония и другие заморские территории обеспечивают Франции постоянное присутствие в Индо-Тихоокеанском регионе, дают доступ к огромным морским пространствам и позволяют претендовать на роль самостоятельного центра силы в регионе, где растет конкуренция США и Китая, а Австралия, Новая Зеландия и государства Океании стремятся к большей субъектности.
Так возникает ключевое противоречие французской политики. Современная стратегия Парижа в Индо-Тихоокеанском регионе во многом опирается на территориальный фундамент, сформированный в эпоху колониальной экспансии. Пока этот фундамент не оспаривается, Франция может одновременно говорить о деколонизации и использовать заморские территории как ресурс глобального влияния. Но по мере того как государства региона требуют пересмотра колониального наследия, эти две составляющие французской политики вступают в конфликт.
Вануату как раз и пытается вывести это противоречие на международный уровень. Небольшое государство не может соперничать с Францией в военной или экономической сфере. Зато оно способно использовать международно-правовые механизмы, где формальный суверенитет государства имеет гораздо большее значение, чем его военный потенциал. Для Порт-Вилы это один из немногих способов изменить соотношение сил — заставить великую державу отвечать не с позиции силы, а в рамках правил, которые она сама признает.
Так формируется новая постколониальная геополитика. Бывшие колонии все чаще отказываются считать территориальные последствия колониальной эпохи окончательно закрытой страницей и используют международные суды, ООН и дипломатические механизмы для пересмотра отношений, которые прежде казались необратимыми.
Спор вокруг Мэтью и Хантер тесно связан и с Новой Каледонией. Вануату поддерживает канакское движение и деколонизационную повестку, поэтому территориальный конфликт существует в более широком политическом контексте. Для Порт-Вилы вопрос заключается уже не только в принадлежности двух островов, но и в будущем французского присутствия в Меланезии.
Отсюда выстраивается целая геополитическая цепочка: острова — морская граница — ресурсы — Новая Каледония — деколонизация — французское влияние в Индо-Тихоокеанском регионе. Поэтому Парижу будет все сложнее представить этот спор как незначительный двусторонний конфликт.
И здесь Тихий океан неожиданно пересекается с Южным Кавказом. Азербайджан уже несколько лет выносит проблему французского колониального наследия на международную арену, уделяя особое внимание Новой Каледонии и другим заморским территориям Франции. Баку последовательно оспаривает позицию Парижа о том, что подобные вопросы являются исключительно внутренним делом Франции, и использует деколонизационную повестку как один из инструментов политического давления.
Для азербайджано-французских отношений принципиальный перелом произошел после войны 2020 года, когда Париж все заметнее стал отходить от роли формального посредника и превращаться в одного из наиболее активных политических сторонников Еревана. Особенно очевидно это проявилось после событий сентября 2023 года: Франция резко осудила восстановление Азербайджаном конституционного порядка и государственного контроля над Карабахом, фактически возложив основную политическую ответственность за происходящее на Баку. Одновременно Париж начал стремительно углублять военно-политическое сотрудничество с Арменией, включая поставки французского вооружения и расширение оборонного взаимодействия.
На этом фоне заявления Франции о приверженности суверенитету и территориальной целостности государств стали восприниматься в Баку уже не как нейтральная правовая позиция, а как инструмент избирательной политики. Формально Париж продолжал признавать территориальную целостность и суверенитет как Азербайджана, так и Армении. Однако на практике его действия все чаще воспринимались как направленные на усиление армянской стороны и политическое давление на Азербайджан. Особенно показательно, что Франция одновременно требовала от Баку соблюдения международного права и расширяла военно-политическую поддержку Еревана, создавая тем самым впечатление, что принципы суверенитета и территориальной целостности применяются Парижем с учетом его собственных геополитических предпочтений.
Для Баку это стало частью более широкой претензии к Парижу: Франция, по мнению азербайджанской стороны, использует международно-правовую аргументацию избирательно, жестко отстаивая принципы территориальной целостности и суверенитета в отношении других государств, но сталкиваясь с гораздо более сложным вопросом, когда речь заходит о собственных заморских территориях.
Здесь и появляется политическая связь между Вануату и Азербайджаном — не как юридическое тождество, а как общая проблема применения международных принципов. Азербайджан восстанавливал контроль над территориями, которые международное сообщество признавало частью его государства. Вануату пытается доказать свои права на спорные острова, которые не находились под его современным государственным управлением. Исторические обстоятельства и международно-правовые основания различаются, поэтому прямое сравнение Карабаха с Мэтью и Хантер было бы некорректным.
Но на политическом уровне существует более широкий вопрос: кто определяет границы применения международного права? Когда Франция говорит о территориальной целостности и международном праве применительно к Южному Кавказу, Баку получает возможность задать встречный вопрос о последовательности Парижа в отношении собственных заморских территорий. Когда Вануату требует судебного рассмотрения спора, оно ставит Францию перед похожей дилеммой: готова ли великая держава позволить международным институтам оценивать вопросы, которые она считает частью собственного суверенного пространства?
В этом заключается потенциальная сила Порт-Вилы. Ее преимущество не в военной мощи, а в способности изменить рамку дискуссии. Париж может утверждать, что вопрос о передаче суверенитета над Мэтью и Хантер не подлежит обсуждению. Но тогда возникает неудобный вопрос: если французская позиция настолько очевидна с точки зрения права, почему Франция не готова позволить международному суду оценить аргументы обеих сторон?
Юридически Париж может заблокировать рассмотрение дела. Политически цена такого решения может оказаться выше, чем кажется. Вануату не обязательно получать решение суда, чтобы добиться своего главного результата. Уже сам перенос спора на международную арену заставляет обсуждать французский суверенитет над спорными территориями в контексте деколонизации и международного права.
Для Франции этот процесс происходит в крайне сложный момент. Ее влияние в Индо-Тихоокеанском регионе сталкивается одновременно с конкуренцией крупных держав и ростом политической субъектности государств Океании. Поэтому вопрос легитимности французского присутствия постепенно становится не менее важным, чем вопрос его военного или экономического потенциала.
В этом смысле Мэтью и Хантер становятся тестом для французской модели влияния. Если Париж согласится на судебное рассмотрение, ему придется защищать свою позицию в международно-правовой плоскости. Если откажется, спор не исчезнет, а переместится в дипломатическую и политическую сферу. Более того, отказ даст Вануату дополнительный аргумент для утверждения, что Париж не готов подвергать собственные территориальные претензии той же международной проверке, которую требует от других государств.
Для Азербайджана эта ситуация представляет особый интерес. Баку заинтересован в международной системе, где нормы суверенитета и территориальной целостности не зависят от политического веса государства или его отношений с великими державами. Поэтому французская политика в Тихом океане становится частью более широкой азербайджанской дипломатической аргументации.
Париж хочет одновременно оставаться европейской державой, защитником международного порядка и самостоятельным центром силы в Индо-Тихоокеанском регионе. Однако территориальная основа последней роли во многом сформировалась в эпоху французской колониальной экспансии. Сегодня государства Глобального Юга все чаще задают вопрос: почему политическое наследие той эпохи должно автоматически превращаться в современное право собственности и стратегического присутствия?
Этот вопрос уже нельзя свести к судьбе двух островов. Вануату не способно изменить баланс сил в Тихом океане. Но оно способно изменить саму рамку, в которой этот баланс обсуждается. Небольшое государство использует международное право, чтобы поставить под сомнение правила, которые десятилетиями определялись более сильными игроками.
Азербайджан действует иначе — через дипломатию, международные организации и деколонизационную повестку. Но обе линии демонстрируют более широкий процесс: государства Глобального Юга все активнее требуют не особых правил для себя, а равного применения существующих норм.
Для Франции это означает постепенную потерю монополии на трактовку собственного колониального прошлого. Париж может сохранить контроль над заморскими территориями, военное присутствие и дипломатическое влияние. Но ему становится сложнее одновременно утверждать универсальность международного права и рассчитывать на то, что его собственные территориальные вопросы останутся за пределами международной дискуссии.
Поэтому два необитаемых острова оказываются важнее своих размеров. Вокруг них пересекаются борьба за морские ресурсы, деколонизация, растущая субъектность государств Океании и кризис прежней модели европейского влияния. В конечном счете Вануату бросает вызов не французской армии и даже не французскому суверенитету как таковому. Оно бросает вызов праву Парижа самому определять, где заканчивается колониальная история и начинается современная неприкосновенность французских интересов.
И здесь возникает вопрос, который все громче звучит не только в Тихом океане, но и за его пределами: если международное право действительно универсально, почему его применение должно заканчиваться там, где начинаются интересы Франции?
Для Вануату это вопрос двух островов. Для Азербайджана — вопрос последовательности международной политики. Для Франции — вопрос о том, сможет ли она сохранить в XXI веке геополитические преимущества, унаследованные от мира, которого формально больше не существует.
Заур Нурмамедов
Источник
Комментариев нет:
Отправить комментарий