От Кетеван до Кюрмюкского храма: Иран, Грузия и Азербайджан в споре о прошлом

Дипломатические скандалы редко начинаются с громких заявлений. Иногда они вырастают из поста в соцсети, карты или изображения на стене здания. В отношениях Ирана и Грузии история постепенно становится именно таким полем напряжения. 29 сентября посол Ирана в Грузии Сейед Али Моджани разместил в Facebook изображение царицы Кетеван, спроецированное на фасад посольства, и сообщил о намерении представить результаты предварительного исследования, посвящённого этой исторической фигуре. Реакция в Тбилиси оказалась резкой.

Сам по себе интерес иранского дипломата к грузино-иранской истории не является чем-то необычным. Проблема заключается в другом: Кетеван — далеко не нейтральная историческая фигура. Царица Кахетии, погибшая в Ширазе в 1624 году и почитаемая как мученица Грузинской православной церковью, занимает особое место в грузинской исторической памяти. Её судьба связана с эпохой Сефевидского Ирана, военными кампаниями шаха Аббаса I и насильственными перемещениями населения из Кахетии. Поэтому попытка заново интерпретировать её историю неизбежно выходит за пределы обычного академического интереса.

Именно здесь возникает главный вопрос: где заканчивается культурная дипломатия и начинается политическая интерпретация истории? Для Грузии память о Кетеван — это не просто спор историков о документах и датах. Это часть национального нарратива о сопротивлении, религиозной идентичности и сохранении государственности. Для Ирана та же историческая эпоха может рассматриваться через другую систему координат — как часть многовековых связей между Ираном и грузинским обществом, включая историю грузинской общины в Персии. Поэтому речь идёт не только о том, что произошло четыре столетия назад, но и о том, кто сегодня получает право объяснять смысл этих событий.

Особенно показательно, что нынешний эпизод не выглядит изолированным. В феврале приглашение иранского посольства на мероприятие по случаю годовщины Исламской революции содержало формулировку о «410-летии прибытия грузин в Иран». Для грузинской стороны эта формулировка оказалась болезненной, поскольку 1616 год связан с военными кампаниями шаха Аббаса I и насильственным переселением значительной части населения Кахетии в Персию. После критики Моджани заявил, что трагические события прошлого не должны замалчиваться, одновременно подчёркивая вклад грузин в развитие Ирана.

Тем самым уже тогда проявился конфликт двух исторических оптик. Для грузинской стороны в центре находится трагедия депортаций. Для иранской — также история последующей интеграции грузин в общество и государственную систему Ирана. Формально обе стороны говорят об одних и тех же событиях, но смысл, который они в них вкладывают, оказывается различным.

В сентябре к историческому измерению добавилось геополитическое. После того как Грузия заявила о соблюдении американских санкций в отношении иранских авиакомпаний, иранское посольство опубликовало карту Чёрного моря, на которой была показана только западная часть Грузии, тогда как восточная часть страны отсутствовала. Одновременно Моджани заявил, что Грузия сделала свой выбор, который Иран должен уважать, однако у Ирана есть и собственный выбор.

Сама по себе карта не доказывает намерения Тегерана поставить под сомнение территориальную целостность Грузии. Подобные трактовки остаются политическими оценками. Но контекст публикации сделал её особенно чувствительной: карта появилась после решения Тбилиси соблюдать санкционный режим в отношении Ирана. Поэтому она была воспринята не как обычная географическая иллюстрация, а как потенциальный политический сигнал.

На этом фоне Кетеван приобретает уже другое значение. Если февральский скандал касался интерпретации прошлого, сентябрьская карта — политической реакции на настоящее, то нынешняя история соединяет оба измерения. Посольство возвращает в публичное пространство фигуру, вокруг которой пересекаются грузинская национальная память, иранская историческая перспектива и современная дипломатия.

Реакция Тбилиси пока также показательна. Председатель парламентского комитета по внешним связям Николоз Самхарадзе призвал посла не углубляться в исторические экскурсы и связал нормальное развитие отношений с отказом от подобных действий. Вопрос, как сообщается, предполагается обсудить с министром иностранных дел Макой Бочоришвили после её возвращения. Пока это не выглядит как полноценный дипломатический кризис: речь идёт прежде всего о публичной критике и ожидании возможной реакции МИД.

Но накопительный эффект подобных эпизодов может оказаться важнее каждого отдельного скандала. Моджани демонстрирует необычно активный стиль публичной дипломатии. Он использует социальные сети для комментариев не только о двусторонних отношениях, но и о региональной политике, Иране, США и вопросах безопасности. В июне он публично критиковал доклад Hudson Institute об иранском влиянии в Грузии и защищал позицию Тегерана в споре вокруг иранских религиозных и образовательных структур в стране.

Сам доклад Hudson Institute является аналитическим материалом с определённой политической оптикой, поэтому его выводы не следует автоматически принимать как установленную реальность. Однако сам факт появления подобных исследований важен: вопрос об иранском присутствии в Грузии уже вышел за рамки двусторонней дипломатии и стал частью более широкой геополитической дискуссии.

В этом контексте активность иранского посла выглядит как заметное усиление публичного компонента дипломатии. Тегеран получает возможность говорить с грузинским обществом не только через официальные переговоры, но и через социальные сети, культурные мероприятия, исторические сюжеты и символы. Для Ирана это способ объяснять собственное присутствие в Грузии не только через сегодняшнюю политику, но и через многовековые связи.

Однако именно здесь возникает проблема. История может быть инструментом сближения только тогда, когда обе стороны готовы одинаково воспринимать её болезненные страницы. Если одна сторона говорит о «связях», а другая слышит напоминание о депортациях, войнах и религиозных преследованиях, культурная дипломатия легко превращается в источник раздражения.

Особое значение в этой конструкции имеет Азербайджан. Для Тегерана Южный Кавказ — это не только отношения с Грузией, но и пространство, где пересекаются интересы Ирана, Азербайджана и Турции. Поэтому азербайджанский фактор позволяет увидеть, насколько быстро спор об историческом наследии одной страны может выйти за рамки двусторонней повестки.

Показательно, что буквально за несколько дней до истории с Кетеван возник новый спор между Грузией и Азербайджаном вокруг Кюрмюкского храма. 24 сентября Патриархия Грузии заявила, что обеспокоена проводимыми там работами и призвала грузинские государственные структуры подключиться к ситуации. В заявлении подчёркивалось, что храм сегодня находится на территории Азербайджана, но Патриархия рассматривает его как «важный памятник исторического и духовного наследия Грузии и Грузинской православной церкви». Отдельно было поставлено под вопрос проведение реставрационных работ без согласования с грузинской стороной.

25 сентября МИД Азербайджана ответил, что заявление Патриархии противоречит духу дружбы, партнёрства и добрососедства между двумя странами. Азербайджанское ведомство отдельно указало на неприемлемость использования иных географических и исторических топонимов для объектов на территории страны и заявило, что подход Патриархии содержит элементы территориальных претензий. При этом Баку подчеркнул, что уважение территориальной целостности и суверенитета обеих стран является важной основой стратегического партнёрства Азербайджана и Грузии.

Эти два эпизода — Кюрмюкский храм и Кетеван — не следует искусственно связывать между собой. Нет оснований утверждать, что они являются частью единой политической кампании или что события были каким-либо образом согласованы. Но их почти одновременное появление демонстрирует общую региональную проблему: на Южном Кавказе историческое и религиозное наследие остаётся чрезвычайно чувствительной частью современной политики.

В одном случае Тбилиси болезненно реагирует на попытку иранского дипломата представить собственную интерпретацию истории Кетеван. В другом Баку реагирует на формулировки грузинской Патриархии, касающиеся памятника на территории Азербайджана. Сами ситуации различны, но обе показывают, насколько быстро разговор о религии, культуре и истории может перейти в плоскость суверенитета, идентичности и дипломатии.

Для Азербайджана этот вопрос имеет и более широкий стратегический контекст. Баку и Тбилиси связаны тесными транспортными, энергетическими и экономическими маршрутами. Через две страны проходит важная часть связей между Каспийским регионом, Центральной Азией, Турцией и Чёрным морем. Поэтому любые изменения в характере грузино-иранских отношений происходят в пространстве, где уже существует сложная система интересов Азербайджана, Турции, Ирана, России, США и европейских государств.

Для Тегерана это создаёт одновременно возможности и ограничения. С одной стороны, Иран заинтересован в сохранении рабочих отношений со всеми соседями и в недопущении превращения Южного Кавказа в пространство, полностью ориентированное на западные и турецкие проекты. С другой — чрезмерная политизация исторических и территориальных сюжетов способна вызвать настороженность сразу в нескольких столицах.

Именно поэтому азербайджанский фактор делает историю вокруг Кетеван шире. Публикация иранского посла адресована прежде всего грузинской аудитории, но в условиях плотной информационной и политической взаимосвязи Южного Кавказа подобные сигналы быстро получают региональное измерение. То же самое произошло с заявлением Патриархии Грузии по Кюрмюкскому храму: вопрос о религиозном и культурном наследии практически сразу оказался связан с дискуссией о суверенитете и территориальной целостности.

Это важная особенность Южного Кавказа: здесь историческая память редко остаётся только историей. Она может становиться языком дипломатии, инструментом публичной политики и одновременно источником новых разногласий.

При этом не стоит преувеличивать значение отдельных эпизодов. Нынешние события не доказывают существования единого плана Тегерана по пересмотру грузинской исторической памяти или согласованной кампании против Тбилиси. Доказательств того, что публикация изображения Кетеван была частью заранее утверждённой государственной стратегии, пока нет. Но последовательность событий позволяет говорить о другом — о заметном усилении публичного компонента иранской дипломатии в Грузии.

И здесь возникает более широкий вопрос о месте Ирана в меняющемся Южном Кавказе. Грузия одновременно взаимодействует с Турцией, Азербайджаном, США, ЕС, Россией и Ираном, а транспортное значение региона продолжает расти. Для Тегерана сохранение влияния в такой конфигурации требует не только традиционной дипломатии, но и работы с общественным восприятием. Именно поэтому история, культура и историческая память могут становиться инструментами внешней политики.

Но у этого инструмента есть обратная сторона. Историю можно использовать для демонстрации близости, однако невозможно полностью контролировать то, какой смысл в неё вложит общество страны пребывания. Особенно когда речь идёт о фигурах, связанных с религиозной памятью, войнами, переселениями и вопросами национальной идентичности.

Поэтому главный вопрос теперь заключается не в том, будет ли Тбилиси протестовать против изображения Кетеван на фасаде иранского посольства или ограничится дипломатической беседой. Гораздо важнее понять, станет ли этот эпизод единичным недоразумением или продолжением новой модели поведения иранской дипломатии.

Если это единичный случай, история закончится после очередного дипломатического разговора. Если же подобная практика продолжится, Кетеван окажется лишь одним из символов более крупного процесса, в котором Иран пытается укреплять своё присутствие в Грузии одновременно через безопасность, публичную дипломатию, культурные связи и историческую память.

И тогда спор о царице XVII века окажется спором уже не столько о прошлом, сколько о настоящем. О том, кто и каким языком будет говорить с Грузией о её истории, идентичности и месте в Южном Кавказе. А реакция Азербайджана и других региональных игроков будет показывать, насколько быстро двусторонний грузино-иранский сюжет превращается в часть более широкого геополитического уравнения.

Кетеван на фасаде иранского посольства в таком случае становится не просто изображением исторической фигуры. Это символ того, насколько легко история превращается в инструмент современной дипломатии — и насколько трудно предсказать её политические последствия.

Заур Нурмамедов
Источник

Битва за ФИФА выходит за пределы Европы: роль Баку в игре Инфантино

Визит Джанни Инфантино в Баку трудно рассматривать исключительно как обычную инспекцию перед международным турниром. Формальный повод вполне конкретен: президент ФИФА приехал проверить подготовку к первому в истории чемпионату мира и фестивалю FIFA U-15, который пройдёт в Азербайджане в октябре. Но календарь визита делает его гораздо интереснее. Всего за несколько месяцев до мартовского конгресса ФИФА, на котором будет определяться руководство организации на новый срок, Инфантино оказывается в стране, которая не относится к европейским футбольным гигантам, но является членом УЕФА и получает от ФИФА сразу несколько крупных молодёжных проектов. На этом фоне Баку становится не просто площадкой спортивного мероприятия, а одной из точек, где пересекаются интересы мировой футбольной политики.

Программа визита была компактной, но показательной. Инфантино вместе с президентом Ассоциации футбольных федераций Азербайджана Ровшаном Наджафом посетил строящийся футбольный комплекс в Говсане, где подготовлены десять площадок для проведения турнира. Затем его принял президент Азербайджана Ильхам Алиев. В ходе встречи глава государства отметил высокий уровень подготовки к FIFA U-15 и предстоящему в 2027 году FIFA U-20 World Cup, подчеркнув значение этих соревнований для развития футбола в стране и регионе. Инфантино, в свою очередь, поблагодарил Алиева за поддержку ФИФА и проведение турнира. В официальных сообщениях отдельно отмечалась поддержка со стороны АФФА деятельности ФИФА.

Сам турнир также значительно масштабнее, чем может показаться из его возрастной категории. По данным ФИФА, в первом FIFA U-15 World Cup & Festival будут представлены 191 национальная ассоциация, а в Баку ожидается более 3 тысяч игроков, тренеров и официальных лиц. Планируется около тысячи матчей по экспериментальному формату 8×8. То есть речь идёт не просто о соревновании юношеских сборных, а о проекте, который ФИФА сознательно строит как максимально широкую платформу для своих национальных федераций — независимо от их размера и футбольной традиции. Именно эта деталь важна для понимания нынешнего положения Инфантино.

Визит происходит на фоне одного из наиболее серьёзных институциональных конфликтов ФИФА последних лет. После отказа от проекта FIFA Forward Enterprise, предполагавшего привлечение частных инвестиций под коммерческие права, противостояние между руководством ФИФА и европейскими футбольными структурами не исчезло. Напротив, 29 сентября ФИФА обвинила УЕФА в проведении «кампании дезинформации» и попытках повлиять на предстоящие президентские выборы через требования предоставить документы, связанные с этим проектом. УЕФА, со своей стороны, добивается доступа к материалам по инициативе, которую европейские футбольные структуры критиковали из-за вопросов к процедуре принятия решений и прозрачности. Таким образом, спор уже вышел далеко за пределы одного коммерческого предложения и затрагивает саму модель управления мировой футбольной организацией.

В этом конфликте особенно важна институциональная конструкция ФИФА. Организация объединяет 211 национальных ассоциаций, и именно федерации, а не футбольные рынки или клубы, являются основой её системы голосования. Поэтому политический вес страны внутри ФИФА не обязательно совпадает с её спортивным или коммерческим масштабом. Для руководства организации принципиально важно сохранять поддержку широкой географии национальных федераций, тогда как европейские структуры обладают огромным спортивным и финансовым влиянием, но действуют через собственную континентальную конфедерацию.

На этом фоне особенно показателен новый спор о распределении денег. После провала FIFA Forward Enterprise УЕФА и КОНКАКАФ предложили направить 2,1 млрд долларов из резервов ФИФА на дополнительные выплаты 211 национальным ассоциациям — по меньшей мере по 10 млн долларов каждой в цикле 2027–2030 годов. Инфантино инициировал рассмотрение предложения, однако конкретные суммы пока не утверждены; вопрос должен быть вынесен на рассмотрение Совета ФИФА в октябре.

Именно здесь спортивная география начинает превращаться в политическую арифметику. Чем больше ФИФА подчёркивает роль национальных федераций и программ развития, тем важнее для её руководства отношения с ассоциациями, которые не являются европейскими футбольными державами. А молодёжный турнир в Баку идеально вписывается в эту модель: он практически демонстрирует идею ФИФА о том, что глобальный футбол должен быть представлен не только крупнейшими сборными и клубами, но и максимально широким кругом национальных ассоциаций.

Азербайджан в этой конструкции занимает отдельное место. Страна не является традиционным центром мирового футбола, однако за последние годы последовательно наращивает инфраструктурную и организационную роль в проведении крупных международных соревнований. Теперь речь идёт сразу о двух проектах ФИФА: U-15 в 2026 году и U-20 в 2027-м. Для Баку это означает международную спортивную видимость, развитие инфраструктуры и укрепление статуса площадки, способной принимать соревнования глобального уровня. Для ФИФА — возможность показать собственную модель развития футбола за пределами традиционных центров силы. В этом смысле интересы двух сторон объективно совпадают.

Поэтому показательной выглядит и публичная риторика визита. Инфантино благодарит Алиева за поддержку ФИФА, азербайджанская сторона подчёркивает успешное сотрудничество с организацией, а сама встреча сопровождается демонстративно позитивной символикой — вплоть до вручения президенту Азербайджана футбольного мяча и именной формы. Для обычной инспекционной поездки такая атмосфера не является доказательством какого-либо политического соглашения, но она явно подчёркивает высокий уровень отношений между ФИФА и Азербайджаном.

При этом было бы преждевременно превращать визит Инфантино в Баку в доказательство заранее определённой позиции АФФА на выборах. Публичная поддержка деятельности ФИФА и хорошее взаимодействие с её президентом не равнозначны обязательству голосовать за конкретного кандидата. Тем более что выборы президента ФИФА проходят через систему национальных ассоциаций, а итоговая позиция федерации может определяться непосредственно перед голосованием. Поэтому корректнее говорить не о полученном Инфантино голосе, а о демонстрации взаимно благоприятных отношений.

Но именно здесь и возникает более глубокий смысл визита. Инфантино приезжает в Баку в момент, когда спор вокруг ФИФА всё меньше напоминает обычный конфликт вокруг одного неудачного коммерческого проекта. На кону находятся вопросы прозрачности, распределения финансов, полномочий руководства и соотношения влияния между континентальными конфедерациями и 211 национальными ассоциациями. И Баку оказывается в этой системе не случайным фоном: Азербайджан одновременно является членом европейской футбольной структуры, партнёром ФИФА и хозяином нового глобального молодёжного проекта.

В этом смысле футбол действительно превращается в дипломатический инструмент — но не обязательно в прямом смысле политических договорённостей. Здесь работает более тонкая система взаимных интересов. ФИФА получает возможность демонстрировать поддержку своей глобальной модели и способность проводить крупные проекты за пределами традиционных футбольных центров. Азербайджан получает международную спортивную платформу, инфраструктурный проект и укрепление своих позиций как организатора крупных соревнований. При этом обе стороны публично говорят прежде всего о футболе, молодёжи и развитии, не превращая встречу в политическое заявление.

Именно поэтому значение визита Инфантино в Баку не стоит сводить к вопросу о том, за кого проголосует Азербайджан в марте 2027 года. Гораздо важнее сам контекст: в момент, когда европейские футбольные структуры всё жёстче спорят с руководством ФИФА о правилах управления и распределении ресурсов, президент мировой футбольной организации демонстрирует другую сторону своей системы — глобальную сеть национальных федераций, молодёжные программы и расширение географии крупных турниров.

Окончательные выводы действительно придётся делать позже. Октябрьский турнир покажет, насколько успешно ФИФА реализует новый формат в Баку, а предстоящие заседания Совета ФИФА и мартовский конгресс позволят понять, как кризис вокруг управления организацией повлиял на расстановку сил. Но уже сейчас ясно одно: визит Инфантино в Азербайджан оказался в точке пересечения спорта, денег и институциональной борьбы внутри мирового футбола. И потому его значение выходит далеко за пределы десяти футбольных полей в Говсане.

Заур Нурмамедов
Источник

Рубль меняет маршрут: как Москва перестраивает финансовый контур России и Азербайджана

Владимир Путин подписал указ, ограничивающий для физических лиц вывоз наличных рублей в государства ЕАЭС, Азербайджан, Таджикистан и Узбекистан суммой более 1 млн рублей (20 тысяч азербайджанских манатов). Для юридических лиц и индивидуальных предпринимателей ограничение действует независимо от суммы, с предусмотренными документом исключениями.

Масштаб изменения особенно заметен на фоне весеннего режима. С 1 апреля действовал указ №193 от 25 марта, запрещавший физическим лицам вывозить в страны ЕАЭС наличные рубли свыше эквивалента 100 тыс. долларов по официальному курсу Банка России. При курсе около 80 рублей за доллар это составляло примерно 8 млн рублей. Теперь порог — 1 млн. Одновременно ограничение вышло за пределы ЕАЭС и распространилось, в частности, на Азербайджан.

Таким образом, Москва одновременно уменьшила объём разрешённого наличного вывоза и расширила пространство, на которое распространяется контроль. Это важно потому, что наличные — особый тип трансграничного движения стоимости. Они позволяют переместить деньги без той степени банковской фиксации, которая возникает при переводе со счёта на счёт. Банковская операция оставляет информацию об отправителе, получателе, источнике средств и назначении платежа; пачка наличных — значительно меньше.

Именно поэтому новый режим можно рассматривать как попытку изменить не столько объём трансграничного движения рублей, сколько его форму. Крупная операция постепенно должна перемещаться вместе с банковской записью, а не с наличными банкнотами. Весенний указ уже показывал эту логику: для предусмотренного вывоза крупных сумм через определённые международные аэропорты требовались документы, подтверждающие происхождение средств. При этом отдельные операции кредитных организаций из-под режима исключались.

В результате формируется новая архитектура: чем крупнее трансграничная операция, тем выше значение банковского канала, документального подтверждения и финансового контроля. Для российского государства это означает большую наблюдаемость денежных потоков; для бизнеса — больше комплаенса и издержек; для самого рубля — снижение физической мобильности за пределами России.

Именно здесь появляется особое азербайджанское измерение. Азербайджан не входит в ЕАЭС, но теперь оказался в одном ограничительном поле с государствами евразийского объединения. Это означает, что российское регулирование наличного рубля выходит за пределы собственно интеграционного пространства и затрагивает отдельный внешний финансовый коридор, имеющий для обеих стран заметное значение.

Масштаб этого коридора хорошо виден по денежным переводам. В первом полугодии 2026 года из России в Азербайджан поступило $356,65 млн переводов физических лиц — на 67,4% больше, чем годом ранее. На российское направление пришлось 47,6% всех денежных переводов, поступивших в Азербайджан за этот период.

Эти цифры, конечно, нельзя автоматически приравнивать к наличному обороту: статистика денежных переводов не показывает, какая их доля перемещалась именно в виде банкнот. Но она показывает другое — Россия остаётся крупнейшим источником входящих денежных переводов в Азербайджан. Поэтому любое существенное изменение российских правил трансграничного движения денег потенциально затрагивает значительный финансовый поток.

Причём речь идёт не только о переводах населения. В январе–июне 2026 года товарооборот Азербайджана и России составил около $1,73 млрд, или примерно 7% внешней торговли Азербайджана. Российский импорт в Азербайджан составил $1,12 млрд, азербайджанский экспорт в Россию — около $609 млн.

Следовательно, российско-азербайджанские экономические связи имеют сразу несколько финансовых уровней: денежные переводы граждан, торговые расчёты, операции бизнеса и движение средств между финансовыми учреждениями. Новый лимит не перекрывает эти связи и не запрещает банковские переводы. Он меняет положение одного конкретного элемента — наличного рубля.

Именно поэтому главный эффект для Азербайджана может оказаться не в сокращении самого денежного потока, а в изменении его инфраструктуры. Если раньше часть участников предпочитала физически перемещать рубли, теперь крупные суммы всё чаще придётся проводить через банковские счета и официальные платёжные каналы. Это повышает прозрачность, но одновременно увеличивает значение банковского комплаенса, комиссий, подтверждения происхождения средств и скорости проведения операций.

Для бизнеса этот переход особенно важен. Ограничение для юридических лиц и ИП не привязано к порогу в 1 млн рублей: коммерческий наличный канал оказывается значительно более ограниченным, чем бытовое перемещение денег физическими лицами. В результате российско-азербайджанские предприниматели получают дополнительный стимул использовать безналичные расчёты, а банки — более заметную роль посредников в двустороннем обороте.

В этом смысле новый указ касается уже не только рубля как национальной валюты России. Он затрагивает вопрос о том, какую роль российский рубль будет играть в региональном финансовом пространстве. Пока рубль можно относительно свободно перемещать физически, он остаётся удобным инструментом расчёта вне России. Если же крупные суммы всё чаще должны проходить через банковскую инфраструктуру, рубль становится частью более формализованной системы трансграничных расчётов.

Для Азербайджана это особенно интересно ещё и потому, что страна располагает собственной валютой и собственной финансовой инфраструктурой, а её внешние экономические связи не замыкаются на российском направлении. Поэтому сокращение физической мобильности рубля не означает автоматического сокращения экономических связей с Россией. Скорее, оно может постепенно менять их финансовую форму: от наличных рублей к банковским переводам, конверсионным операциям и другим официальным механизмам расчёта.

Здесь возникает и потенциальный парадокс. Если наличный канал становится слишком узким, экономическая потребность, стоящая за операцией, не обязательно исчезает. Часть средств перейдёт в банки — именно этого и добивается логика финансового контроля. Но часть участников теоретически может искать альтернативы: посредников, дробление сумм, взаимозачёты или другие инструменты. Поэтому главный вопрос заключается не в том, сколько рублей перестанут перевозить через границу, а в том, куда переместится связанный с ними оборот.

Для Азербайджана этот вопрос особенно чувствителен именно из-за масштаба российского финансового направления. Если операции перейдут в официальные банковские каналы, двусторонний финансовый оборот станет более прозрачным и формализованным. Если же часть участников начнёт искать обходные механизмы, финансовая связь может стать менее наблюдаемой. Какой сценарий окажется сильнее, покажет практика применения нового режима.

Есть и более широкий контекст. Весенний указ одновременно ограничивал физический вывоз из России аффинированного золота, то есть государство усиливало контроль сразу над несколькими формами физически перемещаемой стоимости. Сам документ связывал введённые меры с национальной безопасностью, национальными интересами и финансовой стабильностью. Поэтому сентябрьское решение выглядит продолжением курса на более жёсткий контроль внешнего движения ликвидных активов.

В конечном счёте история с лимитом в 1 млн рублей — это не столько история о том, сколько наличных сможет взять с собой человек, направляющийся из России в Азербайджан. Гораздо важнее, какой финансовый маршрут будет использоваться вместо наличного.

Если российский рубль перемещается через банковскую систему, возрастает роль банков России и Азербайджана, официальных платёжных каналов и документируемых операций. Если же часть оборота уходит в альтернативные механизмы, меняется уже не только способ перевода денег, но и степень прозрачности регионального финансового пространства.

Именно поэтому новый российский лимит следует рассматривать как элемент более крупного процесса: Москва постепенно ограничивает свободное физическое перемещение рубля и одновременно повышает значение контролируемой финансовой инфраструктуры. Для российско-азербайджанского направления это означает не разрыв денежных связей, а их возможную перестройку — от рубля в наличном виде к рублю как элементу банковского и регионального расчётного контура.

Главный вопрос теперь заключается не в том, исчезнет ли российский рубль из финансовых отношений России и Азербайджана. Скорее, вопрос в том, каким станет этот рубль — наличной валютой, которую можно физически перемещать через границу, или банковской единицей расчёта, движение которой всё больше зависит от финансовой инфраструктуры двух стран. Именно этот переход может оказаться главным долгосрочным последствием нового ограничения.

Заур Нурмамедов
Источник

От Ормуза до Каспия: как противостояние Ирана и США меняет роль Азербайджана и Турции

Моджтаба Хаменеи объявил Иран «первой державой» — но не в том смысле, в каком государства обычно сравнивают между собой. Речь не идёт о ВВП, размере флота, промышленном потенциале или объёме торговли. В послании по случаю «Недели священной обороны» верховный лидер Ирана предложил другую систему координат: если одни измеряют силу страны материальными показателями, то Иран следует оценивать по вере, стойкости и готовности народа защищать страну. В этих «божественных расчётах» Тегеран оказывается первым. Одновременно Хаменеи заявил, что эпоха иностранного доминирования, к которой, по его словам, стремятся противники Ирана, закончилась и не вернётся.

На поверхности это выглядит как очередная декларация победы. Но гораздо интереснее другое: заявление прозвучало в момент, когда Иран одновременно демонстрирует максимальную жёсткость на публике и предлагает Вашингтону вполне конкретную дипломатическую конструкцию. Её суть — восстановление судоходства через Ормуз в обмен на прекращение американской блокады, смягчение санкционного давления и возвращение к ядерным переговорам. Аббас Аракчи ранее сообщал о переданном через посредников семидневном плане, предусматривающем восстановление судоходства после выполнения американской части условий. Переговорные контакты при этом продолжаются, хотя первоначальная иранская конструкция не была принята Вашингтоном.

Именно здесь находится главный парадокс нынешней иранской риторики. Чем громче Тегеран говорит о победе, тем конкретнее становится его торг. Формула «первая держава» в таком контексте — не столько попытка составить рейтинг Ирана, сколько политическая упаковка для переговоров. Внутри страны она должна показать, что возможный компромисс является результатом сопротивления, а не вынужденным отступлением.

Повод для послания также выбран неслучайно. «Неделя священной обороны» отсылает к ирано-иракской войне 1980–1988 годов — одному из центральных элементов политической памяти Исламской Республики. В официальной иранской трактовке та война стала доказательством способности страны выдерживать внешнее давление и превращать оборону в национальный символ. Теперь в эту же историческую рамку помещается нынешнее противостояние с США.

Отсюда и язык «сопротивления», «победы» и жертвы. В послании Хаменеи обращается к наследию погибшего лидера «Хезболлы» Хасана Насраллы, и подчёркивает продолжение пути «Фронта сопротивления». Тем самым нынешний конфликт представляется не отдельной войной между Ираном и США, а очередным этапом более продолжительного противостояния, в котором Тегеран видит себя центром региональной системы союзов.

Для внутренней аудитории эта конструкция решает вполне практическую задачу. Если страна несёт экономические издержки, сталкивается с санкциями и одновременно переживает военную конфронтацию, власти необходимо объяснить обществу, почему эти издержки следует воспринимать не как цену провала, а как цену сопротивления. Победа в такой системе координат определяется не тем, насколько быстро нормализуется экономика, а тем, сохранила ли страна способность не уступить противнику.

Но именно здесь возникает проблема для переговорщиков. Чем выше публичная планка, тем сложнее совершать видимые уступки. Если руководство страны только что объявило Иран «первой державой» и заявило о стратегическом поражении противника, любое соглашение с США должно быть оформлено так, чтобы не выглядеть капитуляцией. Поэтому Тегерану нужна не просто сделка — ему нужна сделка, которую можно представить как подтверждение собственной силы.

Ормузский пролив в этой конструкции играет особую роль. Это одновременно военный объект, энергетическая артерия и переговорный актив. Иран может использовать угрозу ограничения судоходства как средство давления, но одновременно предложить восстановление движения судов в качестве собственной уступки. Один и тот же географический узел превращается и в оружие, и в разменную монету.

При этом кризис вокруг Ормузского пролива уже меняет не только отношения Ирана и США. Он меняет саму географию региональной торговли. По данным Reuters, после периода резкого падения через пролив вновь начали проходить связанные с Катаром газовозы, однако энергетические рынки продолжают учитывать сохраняющиеся риски. Одновременно страны Персидского залива ищут маршруты, позволяющие снизить зависимость от одного морского chokepoint. США, по данным Financial Times, обсуждают с арабскими государствами инвестиционный механизм для восстановления инфраструктуры и создания альтернативных энергетических экспортных маршрутов в обход Ормузского пролива.

Это принципиально важный момент. Если кризис вокруг Ормузского пролива затянется, альтернативные маршруты перестанут быть временной страховкой и начнут превращаться в самостоятельный геополитический актив. И тогда карта региона будет выглядеть иначе: значение получат не только побережье Персидского залива и Красное море, но и Каспий, Южный Кавказ, Турция и проходящие через них сухопутные и энергетические коридоры.

Именно здесь в иранский сюжет входит Азербайджан. Для Баку кризис Ормуза создаёт одновременно возможность и риск. Возможность заключается в росте значения сухопутных и мультимодальных маршрутов, соединяющих Центральную Азию, Каспий, Южный Кавказ, Турцию и Европу. Риск — в том, что Азербайджан непосредственно граничит с Ираном и оказывается рядом с одной из зон наиболее высокой военно-политической напряжённости.

У Азербайджана уже существует инфраструктурная база для такой роли. Север–Юг связывает Индию и страны Персидского залива с Россией и Европой через Иран и Азербайджан, а Восток–Запад — Средний коридор — соединяет Китай и Центральную Азию через Каспий, Азербайджан, Грузию и Турцию с европейскими рынками. Азербайджанские власти указывают, что в 2024 году объём транзитных грузов через страну достиг 14,55 млн тонн против 5,72 млн тонн в 2019 году.

Но геополитическое значение Баку определяется не только тем, сколько контейнеров проходит через территорию страны. В случае длительного кризиса вокруг южных морских маршрутов вопрос будет стоять шире: кто способен предложить устойчивую связность между энергетическими ресурсами, рынками и транспортными системами Европы и Азии?

Здесь интересы Азербайджана и Турции объективно сближаются. Турция уже позиционирует Средний коридор как важнейшую часть своей транспортной политики: маршрут проходит через Центральную Азию, Каспий, Азербайджан и далее через Турцию в Европу. Азербайджан, в свою очередь, стремится увеличить транзитные мощности и расширять роль страны как логистического узла. В сентябре Reuters сообщал, что Баку рассчитывает довести транзитную грузовую способность до 25 млн тонн к 2030 году.

Энергетическое измерение этой связки не менее важно. Азербайджан уже является частью маршрутов поставок газа в Турцию и Европу через Южный газовый коридор. В августе министры энергетики Азербайджана и Турции отдельно обсуждали развитие Азербайджано-Нахчыванского энергетического интерконнектора и проекта «зелёного» энергетического коридора Азербайджан–Грузия–Турция–Болгария. Международное энергетическое агентство также отмечает развитие новой линии электропередачи между Азербайджаном и Турцией через Нахчыван.

Таким образом, кризис вокруг Ормузского пролива способен придать уже существующим проектам новое содержание. То, что ещё недавно выглядело прежде всего как инфраструктурная диверсификация, теперь получает дополнительное измерение энергетической безопасности.

Особенно важен в этом контексте Нахчыван. Его география делает регион потенциальным связующим звеном между Азербайджаном и Турцией, а более широкая перестройка транспортных потоков усиливает значение сухопутных маршрутов через Южный Кавказ. Любое расширение связности между Азербайджаном и Нахчываном способно вписаться одновременно в турецкую концепцию региональной связанности и в более широкую архитектуру Среднего коридора.

Но здесь возникает иранский фактор. Тегеран традиционно заинтересован в том, чтобы сохранять собственное место в региональной транспортной системе, а не оказаться вытесненным из неё. И нынешняя война показывает, насколько уязвимой становится модель, чрезмерно зависящая от южных морских портов. Al Jazeera отмечает, что Иран уже пытается перенаправлять часть торговли на север, используя Каспий и сухопутные границы; при этом перегруженность погранпереходов показывает ограниченность такой замены. Deutsche Welle также отмечает, что Тегеран стремится активнее использовать северные порты и сухопутные маршруты, однако они не способны полностью заменить морскую торговлю.

Это создаёт парадокс. Чем сильнее Иран пытается компенсировать ограничения на юге, тем больше ему нужны северные направления — Россия, Каспий, Южный Кавказ и Турция. Но именно в этих направлениях уже существует конкуренция за транспортное влияние и контроль над новыми маршрутами.

Причём давление проявляется не только со стороны Вашингтона. Из-за переброски торговли на сушу резко выросла нагрузка на турецко-иранскую границу. Associated Press сообщало о многократном увеличении потока грузовиков через переход Гюрбулак–Базерган и многодневных очередях. Турция в ответ расширяет пропускную способность погранперехода.  Это важная деталь: кризис Ормуза уже физически меняет транспортные потоки на северном направлении.

Для Анкары это означает одновременно экономическую нагрузку и усиление стратегического значения. Турция получает возможность становиться одним из главных сухопутных выходов для торговли, которая раньше шла через южные морские маршруты, но вместе с этим вынуждена балансировать между отношениями с Ираном, Азербайджаном, странами Центральной Азии, Россией, ЕС и США.

Для Баку ситуация ещё более чувствительна. Азербайджан не заинтересован в том, чтобы кризис с Ираном превращался в непосредственную угрозу границам или торговым связям. Но одновременно рост значения Каспия и сухопутных маршрутов повышает стратегическую стоимость его инфраструктуры. Получается классическая геополитическая двойственность: чем нестабильнее южные маршруты, тем ценнее Южный Кавказ — но одновременно тем выше цена его собственной нестабильности.

Именно поэтому вопрос об Иране уже нельзя рассматривать исключительно через призму Вашингтона и Тегерана. На карту поставлена более широкая архитектура Евразии. Ормуз определяет стоимость морского пути из Персидского залива; Каспий становится альтернативным северным пространством; Азербайджан превращается в один из узлов между Центральной Азией и Кавказом; Турция — в сухопутный выход к европейскому рынку.

В этой системе даже российский фактор получает новое измерение. Север–Юг связывает Иран и Индию с Россией через Азербайджан, тогда как Средний коридор создаёт другую ось — Китай, Центральная Азия, Каспий, Азербайджан, Грузия, Турция и Европа. Баку таким образом оказывается одновременно участником двух разных логистических архитектур.

И это возвращает нас к заявлению Хаменеи. Его «божественные расчёты» существуют внутри иранской политической системы координат. Но геополитика работает по другим формулам. Здесь считаются тоннаж, пропускная способность железных дорог, объёмы нефти и газа, страховые ставки, время доставки, доступ к портам и способность государства защищать транспортные коридоры.

Именно эти показатели будут определять, насколько долго Иран сможет превращать Ормуз в инструмент давления. Если кризис закончится относительно быстро, мировая торговля вернётся к привычной модели, а альтернативные маршруты останутся страховкой. Если же противостояние затянется, ускорится структурная перестройка. Государства Персидского залива будут искать дополнительные экспортные маршруты, Иран — северные направления, Турция — новые транзитные возможности, а Азербайджан и другие страны Южного Кавказа получат дополнительное значение как пространство между Каспием, Центральной Азией, Ираном и Европой.

В таком случае Ормуз станет не только символом силы Ирана, но и символом ограниченности прежней региональной географии. Страна, способная угрожать одному из важнейших морских узлов мира, одновременно стимулирует своих соседей и партнёров искать способы сделать этот узел менее незаменимым.

В этом и заключается главный стратегический парадокс Тегерана. Чем эффективнее он использует Ормуз как рычаг давления, тем сильнее стимул у других государств инвестировать в маршруты, которые обходят этот рычаг.

Поэтому заявление Хаменеи стоит читать сразу на нескольких уровнях. Для внутренней аудитории это речь о стойкости и победе. Для союзников — подтверждение продолжения курса на «сопротивление». Для Вашингтона — демонстрация того, что Иран считает себя способным диктовать условия переговоров. Но для Турции, Азербайджана и Южного Кавказа это ещё и сигнал о начинающейся борьбе за новую географию потоков.

Именно здесь «первая держава» сталкивается с вполне материальной реальностью. Божественные расчёты невозможно проверить. Военные, экономические и логистические — можно.

Можно измерить, сколько судов проходит через Ормуз. Можно посчитать, сколько грузов принимает Каспий. Можно увидеть, насколько быстро растёт нагрузка на турецко-иранскую границу. Можно оценить, сколько энергии Азербайджан способен направить через Турцию в Европу и насколько быстро расширяются железнодорожные и портовые мощности. И если нынешний кризис продолжится, именно эти цифры, а не громкость политических заявлений, покажут, как меняется реальный баланс сил.

Главный вопрос поэтому заключается уже не в том, является ли Иран «первой державой». Гораздо важнее другое: сможет ли Тегеран превратить контроль над Ормузом в устойчивый политический результат прежде, чем США, страны Персидского залива и другие региональные игроки создадут достаточно альтернатив, чтобы этот рычаг начал терять стоимость.

Для Турции и Азербайджана это означает ещё одну вещь. Кризис вокруг Ирана повышает значение Южного Кавказа не потому, что регион автоматически становится победителем чужой конфронтации, а потому, что его транспортная и энергетическая инфраструктура становится частью глобального ответа на уязвимость южных морских маршрутов.

И если эта тенденция закрепится, последствия будут значительно шире нынешней войны. Меняться будет уже не только баланс между Вашингтоном и Тегераном. Меняться будет сама карта движения энергии, товаров и капитала между Азией, Ближним Востоком и Европой.

Тогда настоящая геополитическая проверка заявления Хаменеи будет происходить не в его речах. Она пройдёт одновременно в Ормузе, на Каспии, на азербайджано-иранской границе, в турецких портах и на железнодорожных линиях, соединяющих Центральную Азию с Европой.

Заур Нурмамедов
Источник

Вулканы, которые могут изменить туризм Азербайджана

Азербайджан может позволить себе роскошь, которой нет у большинства туристических стран: природная достопримечательность мирового масштаба находится практически рядом со столицей. Но пока тысячи туристов приезжают в Баку, гуляют по Ичери-шехер, фотографируют Flame Towers и отправляются к Каспию, один из самых необычных природных феноменов страны остаётся скорее приложением к туристической программе, чем её самостоятельной частью. Речь идёт о грязевых вулканах — геологическом богатстве, которое способно дать Азербайджану не просто ещё одну экскурсию, а совершенно новый туристический нарратив.

В стране и на прилегающем шельфе Каспия сосредоточено несколько сотен грязевых вулканов. Государственное агентство по туризму Азербайджана указывает более 350 таких объектов в восточной части страны и Каспийском бассейне, тогда как NASA Earth Observatory в публикации 2026 года отмечает как минимум 220 вулканов по данным азербайджанских властей и приводит оценки некоторых исследователей примерно в 350. Такая концентрация делает Азербайджан одним из наиболее значимых мировых районов распространения грязевого вулканизма.

Для геологов это естественная лаборатория, для фотографов — необычный ландшафт, для любителей приключений — экзотический маршрут. Но для туристической экономики это потенциально гораздо больше: возможность превратить несколько часов пребывания за пределами Баку в полноценный продукт, который увеличивает продолжительность поездки и расходы туриста.

Парадокс заключается в том, что проблема Азербайджана здесь не в отсутствии ресурса. Проблема — в разрыве между природной уникальностью и качеством туристического предложения вокруг неё.

Сегодня поездка к вулкану во многих случаях заканчивается примерно там же, где начинается: турист приезжает, смотрит на грязевой конус или озеро, фотографируется и возвращается в Баку. Природа даёт впечатление, но не успевает создать экономику. Нет развитой системы сервисов, которая заставляла бы посетителя задержаться, потратить деньги и продолжить маршрут. Получается классическая проблема многих природных достопримечательностей: объект мирового класса существует, а бизнес-модель вокруг него — ещё нет.

Именно здесь грязевые вулканы становятся интересны уже не только как туристическая тема, но и как вопрос экономической политики. Для Азербайджана рост туризма давно связан не столько с механическим увеличением количества иностранных гостей, сколько с повышением качества туристического продукта. Турист, который проводит в стране несколько дней, пользуется транспортом, посещает регионы, останавливается в гостиницах, питается в местных заведениях и покупает экскурсии, экономически гораздо ценнее человека, который ограничивается коротким визитом в Баку. Поэтому грязевой вулкан имеет смысл рассматривать не как конечную точку маршрута, а как инструмент расширения туристической географии страны.

И здесь появляется аргумент, который способен вывести тему далеко за пределы обычного рассказа о необычной азербайджанской достопримечательности. Грязевые вулканы интересны не только туристам — они представляют интерес и для планетологов.

NASA рассматривает земные грязевые вулканы как возможные аналоги геологических форм на Марсе. В материалах NASA Technical Reports Server, посвящённых грязевым вулканам как аналогам марсианских конусов и куполов, отмечается, что крупнейшая концентрация наземных подобных образований находится именно в Азербайджане, у западной окраины Каспийского моря. Исследователи сопоставляют морфологию, размеры, структуру потоков и геологическое окружение земных грязевых вулканов с многочисленными конусами и куполами на Марсе.

NASA продолжает обращать внимание на этот ландшафт и сегодня. В апреле 2026 года NASA Earth Observatory опубликовала материал о группе грязевых вулканических островов у Апшеронского полуострова, сформированных извержениями и последующей эрозией. Сам факт появления такого материала в одном из наиболее известных научно-популярных ресурсов NASA показывает, что азербайджанский ландшафт имеет значение далеко за пределами национальной туристической повестки.

Для туристического маркетинга это практически готовая история. Азербайджан может предложить путешественнику не просто «посмотреть на грязевые вулканы», а увидеть на Земле природные формы, которые помогают учёным изучать процессы, потенциально связанные с геологической историей Марса. Конечно, говорить о том, что азербайджанские вулканы являются точными копиями марсианских объектов, было бы научным упрощением. Но сам принцип геологических аналогов — вполне реальная исследовательская тема. И именно она превращает обычную экскурсию в историю с космическим масштабом.

Это важный маркетинговый ресурс, поскольку современному туристу всё чаще продают не объект как таковой, а историю, которую он может рассказать после возвращения домой. «Я видел грязевой вулкан» — любопытный факт. «Я был в Азербайджане на территории, которую изучают как земной аналог некоторых марсианских геологических форм» — уже совершенно другой рассказ.

Причём эта история не является чистой маркетинговой конструкцией. Она имеет под собой научную базу, а значит, может стать основой для развития геотуризма и научно-познавательных маршрутов. В перспективе это открывает возможности для сотрудничества туристических структур с университетами, геологами, музеями и исследовательскими организациями.

В этом отношении у Азербайджана есть редкое преимущество: вокруг вулканов уже существует готовая система взаимодополняющих достопримечательностей. Гобустан с его наскальными рисунками позволяет соединить геологию и древнюю историю. Абшерон — связать природный маршрут с Янардагом и Атешгяхом. Баку — завершить его современной городской архитектурой, гастрономией и культурной программой. Вместо экскурсии «на вулкан» возникает маршрут, который рассказывает одну большую историю: о земле, огне, газе, нефти, море и цивилизации.

Именно так можно переосмыслить и сам бренд «Страны огня». Пока он воспринимается прежде всего через вечные огни и историческое наследие нефтяного Баку. Но грязевые вулканы позволяют расширить этот образ до геологического масштаба. Огонь, выходящий из недр земли, газовые выбросы, нефть, грязевые конусы и Каспий — это не набор случайных достопримечательностей, а элементы единой природной системы. Такой нарратив способен быть интересен международной аудитории именно потому, что он объясняет Азербайджан через его географию, а не только через отдельные туристические объекты.

И самое важное — теперь уже появляется возможность проверить этот потенциал цифрами. С 2024 года в Абшеронском районе работает комплекс грязевых вулканов, созданный как специализированный туристический объект. Он включает информационный центр, выставочные пространства, ресторан, пешеходные маршруты, смотровую площадку и другую инфраструктуру. При его открытии власти заявляли, что комплекс должен превратить грязевые вулканы в заметный элемент геотуризма и научно-познавательного туризма.

Результаты 2026 года показывают, что это уже не только гипотетическая возможность. По данным, озвученным 28 сентября 2026 года председателем правления Центра управления заповедниками Государственного агентства по туризму, за первые восемь месяцев года комплекс приобрёл 28 979 посетителей. Из них 26 235 были иностранцами и 2 744 — внутренними туристами; ещё 798 человек посетили комплекс бесплатно. Иностранные посетители представляли более 150 стран. Среди наиболее многочисленных групп назывались туристы из Китая, России, Турции, Израиля, Индии, Польши, Германии, Италии, Бахрейна и США.

Эта статистика важна прежде всего по одной причине: она показывает, что грязевые вулканы уже вышли из категории исключительно перспективного ресурса. Международный спрос существует. Причём доля иностранных посетителей в комплексе за этот период была подавляющей. Иными словами, задача теперь состоит не в том, чтобы доказать иностранному туристу интересность такого объекта, а в том, чтобы понять, как масштабировать и качественно упаковать уже существующий интерес.

Но именно здесь возникает новая проблема. Почти 29 тысяч посетителей за восемь месяцев — хороший показатель для специализированного природного объекта, однако он одновременно показывает и масштаб предстоящей работы. Если направление будет расти, оно столкнётся с вопросами пропускной способности, экологической нагрузки, безопасности и качества сервиса. Успех может оказаться не менее сложной задачей, чем первоначальное продвижение.

Азербайджану не нужно строить у каждого вулкана гостиницу, ресторан и торговый центр. Гораздо эффективнее выбрать несколько наиболее перспективных объектов и создать там эталонную инфраструктуру: безопасные тропы, парковку, санитарные зоны, смотровые площадки, информационные центры и качественную навигацию. Остальные территории могут оставаться значительно менее освоенными. Такой принцип одновременно позволит сохранить природный ресурс и сформировать понятную туристическую иерархию.

Тем более что уже созданная инфраструктура демонстрирует направление, в котором можно двигаться. В комплексе предусмотрены не только маршруты и смотровые площадки, но и музейно-выставочная составляющая, коллекции минералов, сведения о геологии и природном наследии Азербайджана. То есть сама модель постепенно отходит от примитивной схемы «приехал — посмотрел — уехал» и превращает вулкан в объект интерпретации.

Не менее важен вопрос безопасности. В отличие от обычного природного парка, грязевой вулкан — динамическая геологическая система. Газовые выбросы, нестабильная поверхность и активность отдельных объектов требуют профессиональной организации посещений. Уже действующие правила комплекса, например, требуют держаться обозначенных маршрутов и не приближаться к вулканам ближе установленного расстояния. Отдельно регулируются использование транспорта, дронов и коммерческой фото- и видеосъёмки.

Туристу необходимо дать возможность почувствовать приключение, но не позволить ему превратить приключение в риск. Поэтому стандарты для туроператоров, обучение гидов, обозначение опасных зон и понятные правила поведения должны стать обязательной частью продукта.

Впрочем, самая недооценённая составляющая — информация. Вулкан без объяснения остаётся просто необычным пейзажем. Вулкан, о котором туристу рассказывают историю, становится достопримечательностью.

Почему здесь происходит извержение? Как грязевой вулкан связан с глубинными геологическими структурами? Почему этот регион настолько богат нефтью и газом? Почему именно Каспийское пространство стало одним из центров грязевого вулканизма? Что общего между некоторыми земными конусами и геологическими структурами на Марсе? Ответы на эти вопросы способны превратить короткую остановку в интеллектуальное путешествие.

Именно здесь возникает пространство для сотрудничества туристического сектора с университетами и научными институтами. Гид на таком маршруте должен быть не просто человеком, который знает дорогу и несколько фактов, а интерпретатором территории. Для иностранных туристов можно создавать мультиязычные цифровые материалы, интерактивные карты, аудиогиды и приложения, которые связывают конкретный вулкан с общей геологической историей Азербайджана.

Ещё один потенциальный инструмент — развитие геопарка. Смысл такой модели заключается не в том, чтобы просто присвоить территории красивый международный статус. Геопарк позволяет объединить геологическое наследие с природой, археологией, культурой, образованием и местной экономикой. Для Азербайджана такая модель особенно логична, поскольку в одном пространстве уже существуют грязевые вулканы, Гобустан, исторические поселения и другие элементы природного и культурного наследия.

Если этот подход будет реализован системно, выиграть смогут не только туристические операторы. Вокруг маршрутов появляется пространство для малого бизнеса: локальных кафе, транспорта, ремесленных мастерских, гидов, фотографов и других услуг. Тогда природный ресурс начинает работать как генератор дохода для территории, а не просто как бесплатный фон для фотографии.

Но именно здесь важно избежать другой крайности — чрезмерной коммерциализации. Грязевые вулканы не должны превращаться в декорацию для бесконечного количества сувенирных магазинов. Их ценность заключается прежде всего в природе и научном содержании. Коммерческий слой должен усиливать впечатление, а не подменять его.

Отдельный вопрос — продвижение. Визуально грязевые вулканы почти идеально соответствуют современной логике социальных сетей. Извержения, пузырящаяся грязь, необычные конусы и ландшафты легко превращаются в короткие видео и фотографии. Но здесь Азербайджану важно продавать не просто картинку. Один вирусный ролик способен привлечь внимание, но долгосрочный туристический продукт возникает только тогда, когда за картинкой стоят маршрут, сервис, безопасность и содержательная история.

И здесь связка с NASA может оказаться особенно полезной. Она позволяет вывести продвижение из категории банальной экзотики. Азербайджан может рассказывать о грязевых вулканах одновременно как о природном наследии, геологической лаборатории и территории, помогающей исследователям лучше понимать возможные процессы на других планетах. Для страны, которая ищет новые формы международного туристического позиционирования, это редкое сочетание науки и визуальной привлекательности.

При этом международная конкуренция здесь должна рассматриваться не как попытка доказать, что азербайджанские вулканы «лучше» аналогичных объектов в других странах, а как возможность учиться у разных моделей геотуризма. В одних странах геологические объекты становятся частью национальных парков, в других — основой научно-образовательных маршрутов или природного туризма. Азербайджану не обязательно копировать чужую модель. Его преимущество заключается в возможности создать собственный продукт, объединяющий геологию с археологией, нефтяной историей, Каспием и культурным наследием.

В конечном счёте речь идёт о смене подхода. Азербайджану не нужно пытаться сделать грязевые вулканы массовым туристическим аттракционом. Их гораздо интереснее превратить в узнаваемый элемент более дорогого и разнообразного туристического продукта, который увеличивает продолжительность пребывания, стимулирует поездки в регионы и создаёт дополнительные доходы для местного бизнеса.

Успешная модель могла бы выглядеть следующим образом: турист прилетает в Баку ради города и Каспия, затем отправляется в Гобустан, где видит древние петроглифы и геологический ландшафт, продолжает маршрут к грязевым вулканам, получает объяснение их связи с нефтегазовой историей региона и возможными марсианскими аналогами, возвращается через Абшерон и знакомится с Янардагом и Атешгяхом. За один маршрут он получает не четыре разрозненные достопримечательности, а одну историю — историю земли, на которой природная геология определила и хозяйство, и культуру, и образ страны.

В этом и заключается настоящий потенциал грязевых вулканов. Они не смогут заменить Баку, горные курорты или Каспий и не должны этого делать. Их задача иная — дать туристическому предложению Азербайджана дополнительное измерение, которое трудно воспроизвести конкурентам.

Сегодня грязевой вулкан для многих туристов — короткая остановка на маршруте. Но цифры 2026 года уже показывают, что международный интерес к этому продукту существует: почти 29 тысяч посещений специализированного комплекса за восемь месяцев, более 26 тысяч иностранных гостей и география более чем из 150 стран. Теперь вопрос заключается не в том, сможет ли Азербайджан привлечь туристов к вулканам. Он уже их привлекает.

Настоящий вопрос гораздо сложнее: сможет ли страна превратить этот интерес в устойчивую экономическую модель, не разрушив сам ресурс? Потому что продавать грязевые вулканы как очередную экскурсию — слишком мало. У Азербайджана есть возможность продавать не просто природный феномен, а историю, в которой Каспий, нефть, газ, древние цивилизации и даже Марс оказываются связанными одной геологической линией.

Именно тогда грязевой вулкан перестаёт быть грязью посреди ландшафта. Он становится частью большой истории Азербайджана — и потенциально одним из самых необычных туристических брендов страны.

Заур Нурмамедов
Источник

Китай заходит в грузинский туризм: кто будет контролировать новый поток денег

Грузия постепенно превращается в место пересечения нескольких китайских интересов — торговли, туризма, недвижимости и транспортной логистики. На этом фоне сообщения об интересе китайских инвесторов к небольшим гостиницам выглядят уже не как рядовой эпизод рынка недвижимости. Если описываемая представителями грузинского бизнеса модель действительно начнёт масштабироваться, речь может пойти о более важном процессе: формировании вокруг китайского туристического потока собственной инфраструктуры, способной контролировать значительную часть денег, которые этот поток приносит принимающей стране.

Именно здесь находится главный вопрос грузинской истории с китайскими отелями. Не только сколько китайских туристов приедет в Грузию и сколько гостиниц перейдёт под контроль китайского капитала, но и какая часть создаваемой ими стоимости останется внутри грузинской экономики.

По словам главы Ассоциации малого и среднего бизнеса Грузии Михаила Челидзе, китайские инвесторы проявляют интерес прежде всего к небольшим гостиницам в крупных городах. По его оценке, речь может идти о создании своеобразной замкнутой инфраструктуры: компании, уже располагающие капиталом и бизнес-связями в Китае, открывают в Грузии гостиничные структуры и получают возможность обслуживать собственный туристический поток — от организации поездки до размещения, питания и экскурсий.

Сама по себе такая модель не является китайским изобретением и не обязательно свидетельствует о какой-либо политической стратегии. Вертикальная интеграция давно используется в международном туризме: крупный оператор контролирует несколько этапов путешествия, снижает издержки и удерживает большую долю дохода внутри собственной цепочки. Но для принимающей страны возникает экономическая дилемма. Рост числа туристов ещё не означает пропорционального роста доходов местного бизнеса.

Турист может потратить в Грузии условные тысячу долларов, однако если авиаперевозка, туроператор, гостиница, ресторан и экскурсионные услуги принадлежат связанным между собой иностранным компаниям, значительная часть этой суммы может не стать доходом независимого грузинского бизнеса. В экономике туризма этот эффект известен как «утечка» доходов: деньги физически расходуются в стране пребывания, но часть созданной стоимости в конечном счёте возвращается владельцам капитала за её пределами.

Пока было бы неправильно утверждать, что именно такая система уже сформировалась в Грузии. Публичных данных о количестве гостиниц, приобретённых китайскими инвесторами, стоимости сделок или доле китайского капитала в гостиничном фонде недостаточно. Поэтому сообщения отраслевых представителей следует воспринимать как сигнал о возможном тренде, а не как доказательство масштабной скупки. Но этот сигнал появился в момент, когда сразу несколько других показателей указывают на быстрое расширение китайско-грузинских экономических связей.

Одним из главных факторов стал туризм. В сентябре 2023 года Грузия ввела безвизовый режим для граждан Китая сроком до 30 дней для туристических поездок. В мае 2024 года вступило в силу соглашение о взаимном безвизовом режиме для владельцев обычных паспортов. Тогда же состоялся первый прямой рейс Тбилиси — Урумчи после вступления соглашения в силу.

Эти решения постепенно превращают китайский рынок из перспективного направления в более доступный для грузинского туристического бизнеса. За январь—июнь 2026 года из Китая в Грузию было совершено 54 554 международных визита — на 16,7 процента больше, чем за аналогичный период 2025 года. При этом Китай пока не является доминирующим источником туристического потока: его значение скорее определяется потенциалом дальнейшего роста, чем нынешним абсолютным масштабом.

Для гостиничного бизнеса этого уже достаточно, чтобы начать думать не только о сегодняшнем спросе, но и о том, кто будет контролировать его будущее расширение. Если китайский турпоток продолжит расти, собственная сеть размещения становится для китайского бизнеса способом закрепиться на рынке заранее.

В этом отношении особенно интересен выбор небольших гостиниц. Крупный курортный комплекс требует значительных вложений, долгого строительства и заметен для государства и общества. Сеть небольших объектов позволяет действовать иначе: приобретать готовые активы, объединять их под единым управлением и постепенно расширять присутствие. Если подобная стратегия действительно реализуется, она может оказаться менее заметной, но коммерчески более гибкой, чем строительство одного большого китайского проекта.

Именно поэтому гостиничная недвижимость стоит рассматривать не изолированно, а в контексте общей динамики китайского капитала в Грузии. Согласно предварительным данным Geostat, во втором квартале 2026 года объём прямых иностранных инвестиций в Грузию составил 468,8 млн долларов — на 23,2 процента меньше скорректированного показателя годом ранее. При этом Китай впервые за рассматриваемый период вышел на первое место среди стран-инвесторов, обеспечив 219,5 млн долларов, или 46,8 процента квартального объёма ПИИ. Следом расположились Великобритания с 123,5 млн долларов и ОАЭ с 47,7 млн.

Эти цифры выглядят впечатляюще, но требуют осторожного прочтения. Они не означают, что 219,5 млн долларов были вложены именно в гостиницы или даже исключительно в недвижимость. Более того, столь резкий квартальный скачок может быть связан с отдельными крупными операциями и не обязательно означает начало устойчивого многолетнего тренда. В первом квартале 2026 года китайский показатель составлял 16,4 млн долларов, тогда как во втором квартале произошёл резкий рост. Поэтому делать далеко идущие выводы только на основании одного квартала было бы преждевременно.

Однако сама структура ПИИ делает недвижимость важным элементом этой картины. Во втором квартале на операции с недвижимостью пришлось 119,9 млн долларов, или 25,6 процента общего объёма ПИИ. Первое место занимали финансовая и страховая деятельность — 207,6 млн долларов, а третье — обрабатывающая промышленность с 59 млн. Таким образом, гостиничная недвижимость действительно находится в секторе, который привлекает значительный иностранный капитал, но статистика не позволяет напрямую связать весь объём вложений в недвижимость с китайскими инвесторами.

Важнее другое: китайский капитал появляется в Грузии одновременно с расширением китайского туристического присутствия. И это создаёт потенциально более сложную экономическую модель, чем обычная покупка иностранцем отдельного объекта недвижимости.

Условная цепочка может выглядеть так: китайский туроператор формирует спрос, авиакомпания доставляет туриста в регион, гостиница принимает его в Грузии, связанная сеть обеспечивает питание и экскурсии, а значительная часть прибыли возвращается владельцам капитала за пределами страны. Чем больше таких звеньев контролирует одна бизнес-группа, тем меньше значение имеет формальный показатель туристических прибытий и тем важнее вопрос о структуре расходов.

В этом заключается парадокс китайских инвестиций в грузинский туризм. Они способны одновременно увеличивать и уменьшать экономический эффект от китайского турпотока. С одной стороны, новые гостиницы, транспортные маршруты и туроператоры привлекают дополнительных посетителей и создают рабочие места. С другой — чем выше вертикальная интеграция, тем больше возможностей для иностранного капитала удерживать внутри своей системы получаемую туристическую выручку.

Для Грузии это особенно чувствительный вопрос, поскольку туризм уже стал одним из важнейших источников валютных поступлений. По данным Национальной администрации туризма, в 2025 году доходы от международных поездок достигли рекордных 4,69 млрд долларов. В первом квартале 2026 года страна приняла почти миллион туристических визитов, а за январь—июнь был зафиксирован также рекордный поток посетителей из ЕС и Великобритании. Это показывает, что Грузия одновременно расширяет китайское направление и сохраняет диверсифицированную структуру туристического рынка.

Именно диверсификация становится принципиальным моментом. Китай может быть для Грузии крупным перспективным рынком, но чрезмерная зависимость от любого одного источника туристического спроса создаёт собственные риски. Изменение экономической ситуации, транспортной доступности или потребительского поведения в стране происхождения способно быстро повлиять на загрузку гостиниц и связанные с ней отрасли.

Поэтому для Тбилиси вопрос состоит не в том, нужно ли привлекать китайский капитал. Экономика заинтересована в инвестициях, новых туристах, модернизации гостиничного фонда и расширении транспортных связей. Гораздо важнее, какие правила игры будут определять участие иностранного капитала в местной экономике.

Если китайские гостиничные сети будут закупать продукты у грузинских компаний, работать с местными ресторанами, транспортными операторами и экскурсионными агентствами, эффект будет существенно отличаться от ситуации, при которой вокруг китайского туриста возникает практически полностью замкнутая иностранная цепочка. Поэтому для государства важны не столько национальность владельца гостиницы, сколько степень интеграции этой гостиницы в местную экономику.

Но у этой истории есть и ещё одно измерение, выходящее далеко за пределы туризма. Грузия занимает важное положение на Транскаспийском международном транспортном маршруте, или Срединном коридоре, который связывает Китай и европейские рынки через Центральную Азию, Каспийское море и Южный Кавказ. Всемирный банк рассматривает Казахстан, Азербайджан и Грузию как ключевые страны этого коридора и отмечает потенциал значительного роста торговли при модернизации инфраструктуры и повышении эффективности маршрута. В июне 2026 года Всемирный банк также объявил о поддержке крупного проекта развития грузинского участка Транскаспийского маршрута стоимостью более 750 млн долларов.

Это означает, что китайский интерес к Грузии нельзя рассматривать только через призму туризма. Для Пекина страна представляет интерес как часть более широкой системы связей между Азией и Европой. Для Тбилиси, в свою очередь, это возможность использовать географическое положение для привлечения капитала, торговли и транзитных потоков.

Здесь появляется и региональный уровень. Китайский турист, прибывающий в Южный Кавказ, потенциально может рассматривать не одну страну, а целый маршрут — Азербайджан, Грузию, Турцию и далее европейское направление. Поэтому гостиничная инфраструктура в Тбилиси, Батуми или других городах может постепенно становиться частью трансграничной туристической цепочки, связанной с той же логикой региональной связанности, которая лежит в основе Срединного коридора.

В результате Грузия оказывается в необычной точке пересечения нескольких экономических моделей. Турция остаётся одним из важнейших региональных партнёров, европейский капитал сохраняет существенное присутствие, страны Персидского залива усиливают инвестиционную активность, а Китай одновременно расширяет торговые, транспортные и туристические связи. Во втором квартале 2026 года Турция также входила в число крупнейших стран-инвесторов Грузии, а Азербайджан — в первую десятку.

Поэтому вопрос о китайских гостиницах фактически выходит за пределы гостиничного бизнеса. Он касается того, как будет распределяться экономическая ценность, создаваемая новым международным потоком людей и капитала, проходящим через Южный Кавказ.

Для Грузии это особенно важно потому, что иностранный капитал может иметь совершенно разный эффект в зависимости от того, насколько глубоко он связан с местными компаниями. Один сценарий предполагает простое расширение гостиничного фонда и увеличение туристического спроса. Другой — появление самостоятельных иностранных экономических анклавов, внутри которых контролируются не только здания, но и значительная часть всей цепочки обслуживания.

Пока нет достаточных оснований утверждать, что второй сценарий уже формируется в Грузии. Данных о масштабах именно китайской покупки небольших гостиниц недостаточно, а статистика ПИИ не позволяет автоматически связывать китайские инвестиции с гостиничным сектором. Но сочетание нескольких процессов — роста китайского туризма, безвизового режима, расширения прямого авиасообщения, резкого квартального скачка китайских ПИИ и увеличения интереса иностранного капитала к недвижимости — делает вопрос достаточно значимым, чтобы рассматривать его уже не как отдельную отраслевую историю.

В конечном счёте для Грузии важен не сам факт появления китайских владельцев гостиниц. Важнее то, какую экономическую архитектуру они создадут вокруг этих объектов. Если китайский капитал приведёт в страну больше туристов, инвестиций и местных партнёров, он станет дополнительным двигателем роста. Если же вокруг китайского туристического потока сформируется преимущественно закрытая цепочка собственности, значительная часть создаваемой стоимости может проходить через Грузию, не оставаясь в ней.

Именно поэтому гостиницы могут оказаться лишь видимой частью гораздо более крупного процесса. На кону находится не столько рынок номеров, сколько контроль над растущими потоками людей, денег и услуг — и место Грузии в экономической системе, которая всё теснее связывает Китай с Южным Кавказом и Европой.

Заур Нурмамедов
Источник