Грузия между прошлой и новой геополитикой: зачем Саакашвили вновь поднимает вопрос войны

В центре политического дискурса Грузии вновь оказался человек, чье влияние давно уже измеряется не официальными должностями, а способностью задавать повестку даже из-за тюремной решетки. Находящийся в тюрьме экс-президент Михаил Саакашвили выступил с резким заявлением, в котором фактически обвинил грузинскую оппозицию в коллективном предательстве, малодушии или политической апатии, поставив под сомнение саму способность оппозиционных сил противостоять действующей власти.

Поводом для столь жесткой тирады стали слова премьер-министра Ираклия Кобахидзе, возложившего на «преступный режим Саакашвили» ответственность за развязывание войны в августе 2008 года. Однако значение реакции бывшего президента выходит далеко за рамки очередного спора вокруг его политического наследия. В его словах проявился гораздо более глубокий конфликт — не только между Саакашвили и «Грузинской мечтой», но и внутри самой оппозиции, которая пытается определить, каким образом ей противостоять власти и какую роль в этом процессе должен играть бывший президент.

Саакашвили рисует картину, в которой «секундомер существования или несуществования Грузии включен», а страна на фоне всеобщего молчания якобы движется к критической точке. Столь апокалиптическая риторика призвана не только предупредить об опасности, но и пристыдить тех, кто, по его мнению, обязан был бы занять более активную позицию. Он называет сразу несколько возможных причин пассивности оппозиции: откровенную продажность, страх перед уголовным преследованием, нежелание действовать в его интересах или банальную апатию, когда политики предпочитают отдыхать на пляжах вместо выполнения своего политического долга.

Эти обвинения действительно отражают существующую проблему — грузинская оппозиция остается раздробленной и испытывает сильное давление со стороны власти. Однако объяснение Саакашвили нельзя принимать как единственное. Политическая пассивность может быть следствием не только страха или коррупции, но и стратегического расчета: часть оппозиционных сил заинтересована в том, чтобы дистанцироваться от бывшего президента, чье имя остается одним из наиболее поляризующих факторов грузинской политики.

Именно здесь проявляется главный парадокс нынешнего положения Саакашвили. Он по-прежнему обладает значительным мобилизационным потенциалом и способен заставить оппозицию обсуждать те вопросы, которые в противном случае могли бы оставаться на периферии политической повестки. Но одновременно его фигура затрудняет создание максимально широкой оппозиционной коалиции. Для части оппозиции проблема заключается не в том, что Саакашвили недостаточно активно выступает против «Грузинской мечты», а в том, что возвращение к его персональному лидерству способно оттолкнуть избирателей, которые выступают против нынешней власти, но не хотят возвращения к политической модели периода его президентства. Поэтому конфликт вокруг Саакашвили — это не просто спор о лидерстве. Это спор о том, должна ли грузинская оппозиция строиться вокруг конкретной политической фигуры или вокруг более широкого консенсуса между различными силами.

Эта проблема особенно заметна внутри самого «Единого национального движения», основанного Саакашвили. Находясь в заключении, бывший президент продолжает активно влиять на внутрипартийную дискуссию, продвигает идею масштабного обновления и называет возможных кандидатов на руководство партией. Для сторонников Саакашвили это свидетельствует о его способности сохранять политическую субъектность даже в условиях заключения. Для его критиков, напротив, это подтверждение того, что бывший президент по-прежнему пытается определять стратегию партии из-за ее пределов и тем самым затрудняет формирование нового поколения лидеров. В этом смысле внутрипартийные противоречия отражают более широкую проблему всей оппозиции: она должна одновременно сохранять преемственность борьбы с нынешней властью и искать новую политическую идентичность, не сводящуюся к возвращению в прошлое.

Поэтому особенно показательно, что в своем последнем заявлении Саакашвили не ограничился критикой властей, а фактически поставил вопрос о дееспособности самой оппозиции. Он утверждает, что часть общества действительно верит российской пропаганде, часть является прямыми предателями, однако большинство, по его мнению, оказалось в состоянии апатии и пассивно ожидает исхода войны в Украине, словно победа Киева автоматически приведет к падению нынешнего грузинского руководства. Этот тезис заслуживает более серьезного внимания, поскольку затрагивает одну из ключевых особенностей грузинской политики последних лет — ожидание того, что изменение внешнего геополитического контекста способно решить внутренние политические противоречия.

Такое ожидание действительно может деморализовать оппозицию, однако его нельзя объяснять исключительно апатией. Для части политических сил расчет на развитие событий вокруг Украины может быть вполне рациональной стратегией: война изменила баланс сил в регионе, отношения Грузии с Россией и Западом, а также политические возможности самой «Грузинской мечты». Но здесь возникает важный вопрос: способна ли внешняя победа Украины автоматически привести к политическим изменениям внутри Грузии? Очевидно, нет. Даже самое серьезное изменение регионального баланса не заменит внутренней организации, политической мобилизации и способности оппозиции предложить обществу убедительную альтернативу. Именно в этом смысле критика Саакашвили имеет определенное основание: ожидание внешнего перелома не может служить заменой собственной политической стратегии.

При этом его оценка происходящего остается односторонней. Если оппозиция действительно демонстрирует признаки слабости, то причиной этого является не только отсутствие мужества или патриотизма. На ее положение влияют и давление со стороны государственных институтов, и уголовные дела против оппозиционных политиков, и разногласия между самими партиями, и отсутствие единого представления о том, каким должно быть будущее страны после смены власти.

Особенно остро эти противоречия проявляются в вопросе войны 2008 года, который вновь оказался в центре политической борьбы. Кобахидзе использует ответственность Саакашвили за начало войны как важнейший элемент политического нарратива «Грузинской мечты», тогда как бывший президент воспринимает подобные заявления как попытку переложить на грузинскую сторону всю ответственность за трагические события.

Однако рассматривать события августа 2008 года исключительно через призму того, кто нанес первый масштабный удар, было бы столь же упрощенно. Для грузинского руководства операция в Цхинвальском регионе была попыткой восстановить контроль над оккупированной территорией. При этом Грузия оказалась в крайне сложной геополитической ситуации: Россия последовательно поддерживала сепаратистские территории, тогда как западные государства, несмотря на формальную поддержку территориальной целостности Грузии, не были готовы предоставить Тбилиси реальные гарантии безопасности или идти на прямую конфронтацию с Москвой.

В грузинском политическом дискурсе существует и более жесткая трактовка этих событий: Тбилиси оказался в положении, когда российская заинтересованность в сохранении контроля над Абхазией и Цхинвальским регионом фактически совпала с нежеланием западных государств допустить масштабную конфронтацию с Москвой ради изменения сложившегося статус-кво. С этой точки зрения решение Саакашвили попытаться восстановить контроль над Цхинвальским регионом было не просто импульсивным началом войны, а попыткой силой изменить ситуацию, которую Тбилиси считал результатом многолетней российской поддержки сепаратизма. Однако последующая реакция Запада продемонстрировала пределы его готовности защищать Грузию непосредственно перед лицом российской военной силы.

При этом это не отменяет ответственности грузинского руководства за решение начать военную операцию и не позволяет игнорировать выводы международного расследования о последовательности событий. Но столь же неправильно сводить всю войну к формуле «Саакашвили начал войну». За решением Тбилиси стояла попытка изменить существовавший территориальный статус-кво, за которой последовало масштабное российское военное вмешательство, далеко вышедшее за пределы непосредственной защиты российских сил. Поэтому войну 2008 года точнее рассматривать как результат столкновения нескольких факторов — стремления Грузии восстановить территориальную целостность, российской стратегии сохранения влияния на Южном Кавказе, просчетов грузинского руководства и ограниченной готовности Запада противостоять Москве.

Именно поэтому нынешняя дискуссия вокруг 2008 года важна не только как спор о прошлом. Она используется для формирования представления о том, кто способен гарантировать безопасность Грузии в будущем. «Грузинская мечта» стремится представить собственную осторожную политику в отношении России как средство предотвращения новой войны, тогда как Саакашвили и его сторонники видят в такой политике капитуляцию перед российским давлением. В результате трагедия 2008 года превращается из исторического события в инструмент современной борьбы за определение самой модели внешней и внутренней политики Грузии.

На этом фоне особенно серьезно звучит другое обвинение Саакашвили — утверждение о том, что Бидзина Иванишвили якобы по поручению Москвы готовит почву для официального признания независимости Абхазии и Цхинвальского региона. Это заявление нельзя автоматически воспринимать как установленный факт: публичных доказательств существования такого решения или готовящегося документа представлено не было. Однако и полностью игнорировать этот тезис невозможно, поскольку он возникает на фоне заметного изменения риторики грузинских властей в отношении войны 2008 года и ответственности прежнего руководства.

Именно здесь особенно важно отделять политическое предположение от подтвержденного намерения. Грузинская власть продолжает официально выступать за территориальную целостность страны, а Тбилиси предпринимает дипломатические шаги, направленные, в частности, на пересмотр международного признания Абхазии и Цхинвальского региона отдельными государствами. Поэтому утверждение о готовящемся признании требует доказательств и не может рассматриваться как уже свершившийся политический факт.

Тем не менее сама возможность подобного изменения политической линии настолько чувствительна для грузинского общества, что она становится мощным инструментом политической мобилизации. Саакашвили пытается представить молчание общества как сигнал власти о том, что сопротивления возможной территориальной уступке не последует. Тем самым территориальный вопрос используется им не только для критики «Грузинской мечты», но и для давления на собственных оппонентов: если они не реагируют, значит, утверждает бывший президент, они фактически соглашаются с происходящим. В этом заключается политическая сила его аргумента, но одновременно и его слабость: чрезмерно категоричная риторика способна превращать сложный вопрос безопасности в очередную часть внутрипартийной конфронтации.

В конечном счете, нынешняя ситуация действительно складывается в пользу правящей партии. «Грузинская мечта» получает возможность одновременно использовать тему войны 2008 года, страх перед новой российско-грузинской конфронтацией и внутреннюю раздробленность оппозиции. Чем сильнее оппозиционные силы спорят между собой о лидерстве и стратегических приоритетах, тем проще власти представить их как неспособных обеспечить стабильность и безопасность. Но это преимущество власти нельзя объяснять только слабостью ее противников. Оно стало возможным благодаря сочетанию институционального контроля, давления на оппозиционные структуры, политической поляризации и отсутствия у оппонентов власти единой убедительной модели будущего страны.

Именно поэтому обращение Саакашвили к Украине в финальной части его заявления имеет особое значение. Он отмечает, что, в отличие от апатичных грузин, большинство украинцев, согласно приводимым им данным, сохраняет веру в победу и готовность продолжать сопротивление столько, сколько потребуется. Сравнение здесь используется не столько для описания Украины, сколько как политический упрек грузинскому обществу. Однако украинский опыт одновременно демонстрирует и ограниченность такого подхода: общественная стойкость сама по себе не создает политической стратегии, а внешняя победа не гарантирует автоматической трансформации внутренней политики другой страны.

В итоге заявление Саакашвили следует рассматривать не просто как очередную эмоциональную атаку на оппозицию. Оно отражает главный парадокс современной грузинской политики. Бывший президент остается одним из немногих оппозиционных политиков, способных из тюрьмы формировать национальную повестку и заставлять других реагировать на свои заявления. Но одновременно его политическое наследие, персонализация оппозиционной борьбы и попытка сохранить влияние на ее стратегию становятся одним из факторов, затрудняющих формирование максимально широкого объединения против власти. Поэтому вопрос сегодня заключается не только в том, достаточно ли активна грузинская оппозиция. Гораздо важнее понять, способна ли она выйти за пределы персонального противостояния Саакашвили и «Грузинской мечты» и предложить обществу самостоятельный проект будущего.

Именно от ответа на этот вопрос во многом зависит, станет ли нынешняя политическая пассивность временным состоянием или превратится в долгосрочную структурную слабость оппозиции. Саакашвили предупреждает о том, что страна приближается к критической точке. Но его собственное заявление одновременно демонстрирует и другую проблему: невозможно мобилизовать общество исключительно страхом перед катастрофой, если политические силы, призывающие к сопротивлению, сами не способны договориться о том, кто, каким образом и ради какой политической цели должен вести эту борьбу. В этом смысле главный вызов для грузинской оппозиции сегодня заключается не только в противостоянии власти, но и в преодолении собственной внутренней зависимости от прошлого.

Заур Нурмамедов
Источник

От Брюсселя к Баку: как Турция меняет европейскую мечту на собственный путь

Заявление президента Турции Реджепа Тайипа Эрдогана в интервью катарскому телеканалу Al Jazeera о том, что вступление в Европейский союз перестало быть для Анкары приоритетной целью, — это уже не просто очередной выпад в адрес Брюсселя и не эмоциональная реакция на многолетнее затягивание переговоров. Оно отражает глубокую трансформацию турецкой внешнеполитической стратегии, которая формировалась десятилетиями. Если в начале 2000-х годов значительная часть турецкой элиты воспринимала европейскую интеграцию как символ модернизации, экономического развития и окончательного закрепления страны в западном мире, то сегодня Анкара смотрит на отношения с Европой совершенно иначе. Турция всё меньше стремится стать частью чужой политической системы и всё больше позиционирует себя как самостоятельный центр силы, способный одновременно взаимодействовать с Европой, Россией, Ближним Востоком, Южным Кавказом, Центральной Азией и странами глобального Юга.

По словам Эрдогана, членство в ЕС сейчас не входит в число приоритетов Турции, а если Европа не готова принять страну, то в конечном счёте проигрывает именно Брюссель. «Вступление в Европейский союз не является нашим приоритетом, и Европа проигрывает от того, что Турция не становится членом», — заявил турецкий лидер. Эта формулировка показательна: речь идёт уже не о просьбе открыть перед Турцией европейскую дверь, а о принципиально ином восприятии собственного места в международной системе. Анкара фактически даёт понять, что европейская интеграция больше не рассматривается как единственный путь к политическому и экономическому развитию.

Чтобы понять масштаб произошедшей перемены, достаточно вспомнить историю отношений Турции с европейскими структурами. Связи Анкары с европейской интеграцией начались ещё в 1959 году, соглашение об ассоциации было подписано в 1963-м, Таможенный союз вступил в силу в 1995 году, а в 1999 году Турция получила официальный статус кандидата на вступление в ЕС. Переговоры о полноценном членстве начались в 2005 году, однако позднее фактически зашли в тупик. За прошедшие годы европейская сторона неоднократно связывала продвижение Турции с реформами в сфере демократии, верховенства права и прав человека, а также с нерешёнными вопросами, включая кипрскую проблему. В результате идея членства постепенно перестала восприниматься в Турции как безусловная национальная цель, а сама перспектива вступления стала восприниматься как процесс без ясного политического финала.

Однако было бы ошибкой объяснять нынешний турецкий разворот исключительно разочарованием в Брюсселе. За последние два десятилетия сама Турция существенно изменилась. Страна приобрела гораздо больший экономический, военный и дипломатический вес и научилась использовать своё географическое положение как инструмент внешней политики. Сегодня Турция располагает одной из крупнейших армий НАТО, развивающимся военно-промышленным комплексом, значительным опытом участия в региональных конфликтах и мирных переговорах, а также уникальным положением на пересечении Европы, Чёрного моря, Южного Кавказа, Ближнего Востока и Средиземноморья. Проливы Босфор и Дарданеллы придают ей дополнительное стратегическое значение, а близость к важнейшим энергетическим и транспортным маршрутам делает Анкару одним из ключевых игроков в процессах, выходящих далеко за пределы её непосредственного соседства.

Особенно заметны достижения Турции в сфере оборонной промышленности. За годы развития собственного производства Анкара значительно сократила зависимость от иностранных поставок по целому ряду направлений и превратила экспорт вооружений в один из инструментов своей внешней политики. Турецкие беспилотники стали наиболее известным примером этого успеха, однако речь идёт о гораздо более широком комплексе технологий и вооружений. Рост национального оборонного производства позволил Турции не только укрепить собственные вооружённые силы, но и получить дополнительные рычаги влияния в отношениях с другими государствами. Военная промышленность постепенно стала частью дипломатического капитала страны: поставки техники, совместное производство и военно-техническое сотрудничество открывают Анкаре новые политические возможности.

Не менее важным достижением стало превращение географии Турции в экономический и политический ресурс. Анкара стремится закрепить за собой роль энергетического, транспортного и торгового узла между Востоком и Западом. Через турецкую территорию проходят важнейшие маршруты поставок энергоресурсов, а развитие железнодорожных, портовых и автомобильных связей позволяет соединять Чёрное море, Южный Кавказ, Центральную Азию, Ближний Восток и европейские рынки. В результате географическое положение, которое когда-то было просто преимуществом Турции, сегодня становится инструментом её внешнеполитического влияния.

Особое место в этой системе занимает Азербайджан. Турецко-азербайджанское партнёрство за последние годы превратилось в один из фундаментальных элементов новой геополитической архитектуры Южного Кавказа. После Второй карабахской войны и подписания Шушинской декларации в 2021 году отношения двух стран получили ещё более выраженное стратегическое измерение. Для Анкары Баку — не просто ближайший союзник, а важнейшее связующее звено между Анатолией, Каспием и Центральной Азией. Именно через Азербайджан Турция получает дополнительные возможности для укрепления связей с тюркским миром и расширения своего экономического и политического присутствия на восток.

Экономическое и инфраструктурное измерение этого союза не менее существенно. Азербайджан и Турция играют важные роли в развитии Среднего коридора, соединяющего Китай и Центральную Азию с Южным Кавказом, Турцией и европейскими рынками. Развитие этого направления способно усилить значение обеих стран в международной торговле и создать дополнительные возможности для перемещения товаров между Азией и Европой. В результате Баку и Анкара формируют не просто сеть двусторонних проектов, а одну из важных осей новой транспортно-экономической географии Евразии.

Азербайджанское направление особенно хорошо показывает, как изменилась логика турецкой внешней политики. Анкара не отказывается от сотрудничества с Европой, но стремится выстраивать его с позиции самостоятельного регионального центра. Через Баку Турция получает выход к Каспию и Центральной Азии, укрепляет связи с тюркскими государствами и расширяет участие в формировании транспортных и энергетических маршрутов. Поэтому Азербайджан в современной стратегии Анкары выступает не заменой Европе, а частью значительно более широкой системы партнёрств, которая позволяет Турции действовать сразу в нескольких направлениях.

Эта многовекторность давно стала отличительной чертой турецкой дипломатии. Анкара развивает отношения с государствами Центральной Азии, сохраняет членство в НАТО, ведёт сложный диалог с Россией, конкурирует и сотрудничает с Ираном, укрепляет связи с арабскими странами и расширяет присутствие в Африке. Турция стремится не выбирать один политический лагерь, а использовать собственное положение для взаимодействия с различными центрами силы. Такой подход требует постоянного балансирования, но именно он позволяет Анкаре расширять пространство для самостоятельных решений. Даже в отношениях с Россией Турция демонстрирует способность одновременно сотрудничать и конкурировать, сохраняя при этом собственные интересы и каналы коммуникации.

Последние события показывают, насколько далеко зашла эта стратегия. В августе 2026 года Турция вместе с Саудовской Аравией и Пакистаном подписала соглашение о взаимной обороне, предусматривающее координацию действий в случае внешнего нападения на одного из участников. Эрдоган заявил, что к соглашению потенциально могут присоединиться и другие государства, включая Египет. Само появление подобного формата показывает, что Анкара уже не ограничивается участием в существующих союзах, а стремится принимать участие в создании новых региональных механизмов безопасности.

При этом современные амбиции Турции имеют глубокий исторический контекст. Показательно, что ещё Уинстон Черчилль рассматривал Турцию как государство, значение которого выходит далеко за пределы её собственных границ. В письме турецкому президенту Исмету Инёню в 1943 году Черчилль писал: «Мы сражались как храбрые и достойные противники. Но те дни прошли…» — вспоминая сложную историю отношений двух стран и одновременно подчёркивая возможность нового этапа сотрудничества. Спустя более восьмидесяти лет стратегическое значение Турции не уменьшилось, а, напротив, значительно расширилось. К контролю над проливами добавились развитая оборонная промышленность, энергетические маршруты, транспортные коридоры и сеть партнёрств от Азербайджана и Центральной Азии до Ближнего Востока и Южной Азии.

Однако именно здесь возникает главный парадокс отношений Турции и Европы. Несмотря на жёсткую политическую риторику, экономическая взаимозависимость между сторонами сохраняется. Таможенный союз, действующий с 1995 года, остаётся важной основой торговых отношений, а европейский рынок по-прежнему имеет огромное значение для турецкой экономики. Поэтому говорить о полном разрыве было бы преждевременно. Скорее, меняется сама модель отношений: вместо ожидания будущего членства всё большее значение приобретает практическое партнёрство, в котором обе стороны пытаются получить конкретные экономические и политические преимущества.

Именно это отличает Турцию начала 2000-х годов от Турции сегодняшней. Тогда Анкара стремилась доказать, что она готова соответствовать европейским требованиям и стать частью ЕС. Теперь же страна демонстрирует, что способна добиваться значительной части своих внешнеполитических целей, не связывая их напрямую с перспективой членства. При этом европейский рынок, инвестиции и торговые связи остаются для Турции важными, а потому речь идёт не об экономическом отрыве от Европы, а о попытке изменить политический баланс внутри этих отношений.

Для Брюсселя такая трансформация создаёт серьёзную проблему. Если членство в ЕС окончательно перестанет быть для Анкары стратегической целью, Евросоюз лишится одного из наиболее значимых инструментов долгосрочного влияния на Турцию. Вместо страны-кандидата, заинтересованной в выполнении европейских условий, перед Брюсселем окажется самостоятельный региональный игрок, обладающий военной мощью, развитой оборонной промышленностью, важным географическим положением и широкой сетью партнёрств — от Азербайджана и Центральной Азии до Ближнего Востока и Южной Азии.

Впрочем, самостоятельность Турции не означает отсутствия ограничений. Экономическая взаимозависимость с Европой остаётся высокой, а слишком резкое дистанцирование от западных институтов способно создать серьёзные риски для турецкой экономики. Кроме того, многовекторная политика требует от Анкары постоянного балансирования между государствами, интересы которых далеко не всегда совпадают. Турции приходится одновременно учитывать отношения с НАТО, Москвой, Вашингтоном, Брюсселем, Баку, Тегераном и арабскими монархиями. Поэтому её стратегия заключается не в полной независимости от внешних партнёров, а в расширении пространства для манёвра и возможности выбирать наиболее выгодные форматы сотрудничества.

В конечном счёте заявление Эрдогана следует рассматривать не как дипломатическую точку в отношениях Турции и Европы, а как символ завершения определённой эпохи. Турция больше не является страной, которая стоит у европейской двери и ждёт приглашения. За последние десятилетия она накопила достаточно ресурсов, чтобы самостоятельно формировать отношения с соседними регионами и участвовать в создании новых экономических, транспортных и оборонных связей. Азербайджан в этой системе занимает особое место, поскольку через Баку Турция получает стратегический выход к Каспию и Центральной Азии, а через Средний коридор — дополнительные возможности для соединения Востока и Запада.

Поэтому главный вопрос сегодня заключается уже не только в том, вступит ли Турция когда-нибудь в Европейский союз. Гораздо важнее понять, сможет ли Евросоюз предложить Анкаре такие условия сотрудничества, которые соответствовали бы её нынешнему весу и амбициям. Турция больше не хочет быть исключительно объектом европейской политики — она стремится стать одним из субъектов формирования нового международного порядка.

В этом и заключается главный геополитический итог происходящих перемен: Турция не столько уходит от Европы, сколько перестаёт считать Европу единственным направлением своего будущего. Её положение в НАТО, развитие собственной оборонной промышленности, контроль над важнейшими транспортными и энергетическими маршрутами, союз с Азербайджаном, расширение связей с Центральной Азией и активность на Ближнем Востоке показывают, что Анкара строит гораздо более широкую геополитическую орбиту. И чем успешнее будет этот процесс, тем меньше для Турции будет зависеть её международное будущее от ответа на вопрос, откроет ли Европа перед ней дверь.

Заур Нурмамедов
Источник

От дипломатических нот к уголовным делам: почему Баку ужесточил ответ Москве

Возбуждение Генпрокуратурой Азербайджана уголовного дела в отношении российских медиаперсон — Ивана Князева, Семёна Уралова и Алексея Чадаева — стало событием, выходящим далеко за рамки рядового правового казуса. Официальное расследование инициировано по фактам, которые квалифицированы следствием как публичные призывы к терроризму, насильственному изменению конституционного строя, нарушению территориальной целостности страны и разжиганию межнациональной ненависти и вражды.

Основанием для столь жёстких процессуальных мер послужили два эфира общественно-политического шоу «Чистота понимания» на YouTube-канале Семёна Уралова — от 14 июля и 13 августа 2026 года, где, по версии азербайджанских правоохранительных органов, прозвучали не просто резкие оценки, а конкретные сценарии военной интервенции и расчленения государства. Согласно материалам дела, Алексей Чадаев обсуждал передачу территорий третьим странам, разжигание сепаратизма и даже призывал к усилению Каспийской флотилии с проведением десантной операции в Баку, а Семён Уралов охарактеризовал освобождение оккупированных ранее земель Азербайджана как «чистый нацизм» и требовал давления на диаспоры. Во втором выпуске прозвучали уже откровенные угрозы физической ликвидации должностных лиц и упоминания заказных убийств с использованием взрывных устройств, а Уралов добавил юридически абсурдный, но политически опасный тезис о том, что Москва вправе судить руководство постсоветских стран по законам СССР, поскольку все рождённые до 1991 года якобы остаются его гражданами.

При всей своей беспрецедентной жёсткости этот правовой шаг не является спонтанным или изолированным эпизодом в отношениях Баку и Москвы. Скорее, он выступает закономерной кульминацией длительного и болезненного периода, в течение которого в Азербайджане фиксировали систематическое и скоординированное информационное давление. В азербайджанских аналитических кругах неоднократно отмечали, что вакханалия оскорблений длится более года, причём схожие тезисы синхронно запускаются на различных платформах, что свидетельствует о наличии единого направляющего центра.

Особую остроту происходящему придаёт то, что подобные публичные выпады прямым образом подрывают фундаментальную основу двусторонних отношений, заложенную ещё в феврале 2022 года, когда между Азербайджаном и Россией была подписана Декларация о союзническом взаимодействии. Этот документ прямым текстом обязывает стороны строить связи на основе взаимного уважения суверенитета и пресекать на своей территории любой деструктивный контент, направленный против государственного строя партнёра.

Однако на практике вместо неукоснительного следования духу союзничества в медийном пространстве долгое время воспроизводилась удобная для определённых кругов модель «двух контуров». В рамках этой схемы на высшем дипломатическом уровне декларировались дружба и уважение границ, тогда как в экспертном и телевизионном сегменте систематически тестировались границы дозволенного. Баку неоднократно сталкивался с демонстрацией на федеральных каналах искажённых карт с несуществующими топонимами – так, 6 мая 2026 года в программе «Время покажет» на «Первом канале» показали карту Азербайджана с упразднённым пять лет назад сепаратистским квазигосударством, что вызвало резкую ноту азербайджанского МИД. Чуть позже, в конце июня, на канале «Россия-1» появилась символика сепаратистских формирований, а в публикациях российских СМИ азербайджанцев в обобщённом виде называли «организованной преступной группировкой», используя оскорбительные ярлыки вроде «ястребы войны» и «фашистская идеология».

Эта двойственность особенно ярко проявилась на фоне трагедии с пассажирским самолётом азербайджанской авиакомпании AZAL, которая стала едва ли не самой наглядной иллюстрацией того, как далеко расходятся публичные заверения и реальная практика. 25 декабря 2024 года Embraer 190, следовавший рейсом Баку—Грозный, разбился близ Актау, унеся 38 жизней. Вместо незамедлительного признания очевидного факта — поражения гражданского лайнера российской системой ПВО — российские официальные лица и подконтрольные СМИ запустили волну взаимоисключающих версий, призванных запутать следы: звучали предположения о столкновении с птицами, о взрыве кислородного баллона, о неблагоприятных погодных условиях.

Лишь на четвёртый день, 28 декабря, Владимир Путин в телефонном разговоре принёс извинения — но сугубо за то, что «трагический инцидент произошёл в воздушном пространстве России», без прямого признания вины. Признание пришло почти год спустя, 9 октября 2025 года, на встрече в Душанбе, где Путин подтвердил, что две ракеты, выпущенные российской ПВО, взорвались вблизи самолёта, однако тут же встроил это признание в нарратив о противодействии украинскому беспилотнику. И лишь 15 апреля 2026 года стороны опубликовали совместное заявление, квалифицировав инцидент как результат «непреднамеренного срабатывания» системы ПВО и урегулировав вопрос о компенсациях.

Таким образом, на высшем уровне Москва, пусть и с огромной задержкой, и под давлением, признаёт свою ответственность, но в публичном медийном пространстве — в тех же эфирах и экспертных дискуссиях — продолжает культивироваться атмосфера, где позволительно демонстрировать искажённые карты, называть освобождение территорий «нацизмом» и открыто призывать к вмешательству во внутренние дела Азербайджана. Это несоответствие — вынужденные извинения за сбитый лайнер и одновременное попустительство деструктивной риторике — и есть та самая модель «двух контуров», против которой Баку в конечном счёте и восстал.

Попытки спикеров скрыть эти действия за статусом «частного экспертного мнения» или «авторской публицистики» больше не срабатывают, поскольку фигурантами расследования стали лица, прямо аффилированные с российскими государственными и медийными институтами: Иван Князев — ведущий телеканала «Москва 24», Алексей Чадаев — советник министра транспорта РФ, а Семён Уралов — владелец площадки, где эти эфиры транслировались.

Показательно, что информационные провокации лишь усилились после того, как Азербайджан в конце июня 2025 года в полном соответствии с национальным законодательством задержал двух журналистов агентства Sputnik, заподозренных в деятельности, несовместимой с их аккредитационным статусом. Тогда Москва поспешила осудить действия Баку, обменявшись дипломатическими нотами, однако её возмущение выглядело как минимум двусмысленно на фоне систематического попустительства аналогичным, а то и куда более грубым выпадам против Азербайджана в собственном медийном поле. Этот эпизод лишь укрепил Баку в убеждении, что дипломатические демарши, адресованные российской стороне, не достигают цели, поскольку в Москве привыкли воспринимать их как досадные помехи, а не как сигналы к реальным действиям. Именно поэтому реакция Азербайджана на летние эфиры «Чистоты понимания» оказалась подчёркнуто процессуальной и бескомпромиссной — азербайджанские правоохранители действовали строго в рамках уголовно-процессуального кодекса, не оставляя места для политических торгов. Обвиняемые объявлены в международный розыск, судом в отношении них заочно избрана мера пресечения в виде заключения под стражу, а материалы направлены по каналам Интерпола и в компетентные органы государств-партнёров с требованием экстрадиции. Тем самым Баку продемонстрировал, что отныне любые попытки прикрыть подрывную риторику статусом «журналиста» или «эксперта» будут пресекаться самыми жёсткими правовыми средствами, без оглядки на возможное недовольство в российских коридорах власти.

Подобная оперативная и юридически выверенная эскалация демонстрирует, что Баку окончательно отказался от практики ограничений лишь дипломатическими нотами протеста, перейдя к формированию доктрины абсолютного информационного суверенитета. В рамках этой концепции юрисдикция национального уголовного права в вопросах защиты конституционного строя отныне распространяется на любое внешнее медиаполе, независимо от статуса или гражданства говорящих.

В конечном счёте уголовное преследование российских аналитиков стало символическим водоразделом, обозначающим новый этап во внешней политике страны. Баку наглядно продемонстрировал, что эпоха безнаказанных публичных посягательств на его государственность осталась в прошлом, а суверенитет трактуется им как неделимое понятие, охватывающее не только физические границы, но и информационную неприкосновенность. Этот шаг — прямое продолжение той логики, которую Азербайджан отточил в ходе кризиса вокруг сбитого лайнера: тогда он впервые столь жёстко потребовал от Москвы не просто слов, а конкретных действий — правовой оценки, компенсаций и наказания виновных.

Сегодня, столкнувшись с новыми посягательствами — уже на информационный суверенитет, — Баку вновь выбирает не дипломатический протокол, а твёрдое правовое поле. Этим шагом Азербайджан дал понять всем внешним силам, что за любые публичные призывы, направленные против его конституционного строя, неизбежно придётся отвечать в строгом соответствии с уголовным законом, и прежние «красные линии» здесь больше не действуют.

Заур Нурмамедов
Источник

От D-8 до Среднего коридора: новые точки соприкосновения Азербайджана и Индонезии

Сегодня Индонезия отмечает 81-ю годовщину провозглашения независимости в обстоятельствах, которые придают национальному празднику особый смысл. 15 августа восточную часть страны, прежде всего остров Флорес и провинцию Восточная Нуса-Тенггара, потрясло землетрясение магнитудой 7,7. По последним данным, погибли как минимум 54 человека, более 130 получили ранения, свыше 1 300 домов были повреждены или разрушены, а тысячи жителей были вынуждены покинуть свои дома. Спасательные службы продолжают разбирать завалы и доставлять помощь пострадавшим, в то время как по всей стране 17 августа проходят мероприятия, посвящённые Дню независимости. Таким образом, для многих индонезийцев нынешний национальный праздник проходит одновременно в атмосфере скорби, тревоги и необходимости помогать тем, кто оказался в зоне бедствия.

Однако именно эта ситуация позволяет лучше понять значение самого индонезийского Дня независимости. В истории страны уже были периоды, когда национальная жизнь оказывалась перед лицом почти непрерывных испытаний. 17 августа 1945 года Сукарно и Мохаммад Хатта провозгласили независимость Индонезии после почти трёх с половиной веков голландского колониального господства. Но провозглашение независимости не означало немедленного установления суверенитета: в последующие четыре года индонезийцам пришлось вести одновременно вооружённую и дипломатическую борьбу за право самостоятельно определять судьбу своей страны. Лишь в декабре 1949 года Нидерланды официально признали суверенитет Индонезии.

Поэтому способность индонезийского общества продолжать отмечать День независимости даже в момент нового тяжёлого испытания имеет не только символическое, но и историческое измерение. Индонезийский национальный опыт формировался в условиях войн, колониального давления, природных катастроф и глубоких социальных потрясений. Это не означает отсутствия уязвимости — напротив, нынешнее землетрясение вновь показывает, насколько серьёзными могут быть последствия природных бедствий для страны, расположенной в одном из наиболее сейсмически активных регионов мира. Но одновременно этот опыт сформировал представление о национальной стойкости: трудности могут изменить повседневную жизнь общества, однако не обязательно способны сломить его способность сохранять чувство общности и национальной идентичности.

Именно в таком контексте следует рассматривать и нынешнюю активизацию отношений между Азербайджаном и Индонезией. Она происходит не в абстрактном дипломатическом пространстве, а в момент, когда Джакарта стремится укреплять международные связи, расширять экономические возможности и искать новых партнёров, одновременно сталкиваясь с серьёзными внутренними и внешними вызовами. Для Баку это, в свою очередь, ещё одна возможность расширить географию внешнеполитических и экономических связей далеко за пределы традиционного круга партнёров.

Отношения между Азербайджаном и Индонезией ещё недавно выглядели периферийным сюжетом во внешней политике обеих стран. Баку традиционно сосредоточен на Кавказе, Каспийском регионе, Центральной Азии и тюркском мире, тогда как Джакарта прежде всего ориентирована на Юго-Восточную Азию и АСЕАН. Однако в 2026 году двусторонние контакты заметно активизировались. Причём речь идёт уже не просто об увеличении числа дипломатических встреч, а о попытке создать более устойчивую институциональную и экономическую основу для сотрудничества.

Эта динамика имеет несколько причин. Для Азербайджана Индонезия представляет интерес как крупнейшая экономика Юго-Восточной Азии, член G20, крупнейшее по численности населения мусульманское государство и один из наиболее значимых центров экономического роста в Азии. Для Индонезии Азербайджан интересен не только как государство Южного Кавказа, но и как потенциальная площадка для выхода на более широкий евразийский рынок, энергетический партнёр и транспортно-логистический узел между Азией и Европой. Поэтому нынешнее сближение целесообразно рассматривать как пересечение двух стратегий диверсификации: Баку расширяет присутствие за пределами привычного внешнеполитического контура, а Джакарта ищет новые рынки и партнёров за пределами традиционной зоны Юго-Восточной Азии.

Дипломатическая инфраструктура для такого сближения существует давно. Посольство Азербайджана в Джакарте выполняет не только двустороннюю функцию, но и играет более широкую региональную роль, включая работу с государствами Юго-Восточной Азии и взаимодействие с АСЕАН. В 2026 году эта региональная дипломатическая активность стала заметнее: посол Азербайджана Рамиль Рзаев вручил верительные грамоты руководству Филиппин, Сингапура и Тимор-Лешти, а также генеральному секретарю АСЕАН. Это позволяет говорить о постепенном усилении дипломатического присутствия Баку в Юго-Восточной Азии, а не только об использовании Джакарты как регионального дипломатического хаба.

Новый импульс двусторонним отношениям придало назначение Берлиана Хелми послом Индонезии в Азербайджане. После вручения верительных грамот президенту Ильхаму Алиеву в январе 2026 года стороны обозначили расширение политического, экономического и инвестиционного взаимодействия в качестве одного из приоритетов. Уже в первые месяцы работы в Баку индонезийский посол стал активно продвигать конкретную экономическую повестку. По его словам, Индонезия определила 24 направления сотрудничества с Азербайджаном — от энергетики и промышленности до сельского хозяйства, телекоммуникаций, фармацевтики, здравоохранения, туризма и продовольственной безопасности.

Особенно показательно заявление Хелми о подготовке к 2027 году конкретной дорожной карты совместных проектов. Дипломат отмечал, что за последнее время провёл ряд встреч с представителями азербайджанского правительства и что стороны намерены перевести накопленные договорённости в более конкретную форму. Само намерение подготовить дорожную карту ещё не означает появления крупных инвестиций или гарантированного запуска проектов. Однако оно свидетельствует о стремлении институционализировать сотрудничество: определить приоритетные отрасли, конкретные проекты и механизмы их продвижения. Поэтому главным показателем успеха станет уже не сам факт появления документа в 2027 году, а его содержание — наличие конкретных инвесторов, сроков, механизмов финансирования и измеримых результатов.

Одним из наиболее перспективных направлений при этом является энергетика. В марте 2026 года министры энергетики Азербайджана и Индонезии обсудили продолжение поставок азербайджанской нефти в Индонезию, возможное сотрудничество SOCAR и индонезийской Pertamina в нефтегазовой сфере, совместную разведку и добычу углеводородов, переработку нефти и вопросы энергетической безопасности. Параллельно обсуждались возобновляемая энергетика, солнечные и ветровые проекты, использование биомассы и технологии преобразования отходов в энергию.

Именно энергетический компонент позволяет увидеть в нынешнем сближении более глубокую экономическую логику. Азербайджан заинтересован в расширении географии энергетических партнёрств и выходе на новые азиатские рынки, тогда как Индонезия стремится диверсифицировать источники и форматы энергетического сотрудничества. В этом отношении отношения Баку и Джакарты могут выйти далеко за рамки торговли готовыми товарами и перейти к совместным инвестиционным и производственным проектам.

Не менее важен промышленный компонент. На полях выставки INNOPROM-2026 в Екатеринбурге индонезийская сторона провела отдельные двусторонние переговоры с представителями Азербайджана, одновременно развивая контакты с другими государствами Евразии. Само участие Индонезии в INNOPROM в качестве страны-партнёра отражает более широкую стратегию Джакарты по расширению промышленного и инвестиционного сотрудничества с евразийскими рынками. В этом контексте Азербайджан интересен Индонезии не как изолированный рынок, а как одно из звеньев более широкой евразийской экономической стратегии.

Поэтому было бы несколько упрощённо объяснять интерес Джакарты исключительно стремлением использовать Азербайджан как транзитный маршрут в Европу. Средний коридор действительно повышает стратегическую ценность Баку, однако пока нет достаточных оснований утверждать, что именно транспортная составляющая является главным мотивом индонезийской политики. Более точным представляется другое объяснение: Индонезия ищет новые рынки для промышленной продукции, инвестиционные возможности и доступ к Евразии, а Азербайджан предлагает ей одновременно рынок, энергетическое сотрудничество и потенциальный логистический маршрут.

Для Баку, в свою очередь, привлекательность Индонезии также не ограничивается торговлей. Важную роль играет политическое измерение. В январе 2026 года президент Ильхам Алиев отдельно поблагодарил индонезийскую сторону за поддержку вступления Азербайджана в Организацию экономического сотрудничества восьми развивающихся исламских стран — D-8. Этот фактор заслуживает особого внимания.

Индонезия в 2026–2027 годах председательствует в D-8, а Азербайджан является новым членом организации. Таким образом, между Баку и Джакартой появился дополнительный институциональный канал, связывающий двусторонние отношения с более широкой повесткой мусульманского мира и Глобального Юга. В рамках D-8 потенциальными направлениями сотрудничества становятся не только торговля и инвестиции, но и продовольственная безопасность, фармацевтика, туризм, промышленная кооперация и технологическое взаимодействие. Для Азербайджана это особенно важно в контексте стремления укреплять отношения с государствами Азии и развивающегося мира.

Экономическая сторона сотрудничества при этом пока значительно отстаёт от политической. Торговля между двумя странами остаётся относительно небольшой, и Индонезия не относится к числу крупных торговых партнёров Азербайджана. Именно этот разрыв между политическими амбициями и существующей экономической базой является одной из главных особенностей нынешнего этапа. В 2026 году стороны уже обсуждают десятки направлений взаимодействия, экономический форум и будущую дорожную карту, но масштаб реального товарооборота и инвестиционных потоков пока не соответствует уровню заявленных намерений.

Это означает, что нынешнее сближение правильнее описывать не как уже сформировавшееся стратегическое партнёрство, а как процесс его возможного формирования. Пока отношения находятся на последовательных стадиях: политический импульс, институционализация, определение отраслевых приоритетов, поиск конкретных проектов и, наконец, проверка их экономической жизнеспособности.

Практическая работа в этом направлении уже началась. В Азербайджане обсуждалась возможность проведения азербайджано-индонезийского экономического форума, а среди потенциальных сфер сотрудничества назывались строительство, сельское хозяйство, туризм, фармацевтика, пищевая промышленность и производство напитков. Индонезийская сторона также проявляет интерес к инвестициям, промышленной кооперации, здравоохранению, телекоммуникациям и другим секторам. Широта этого перечня показывает наличие значительного потенциала, но одновременно говорит о том, что стороны пока находятся на стадии поиска наиболее перспективных ниш.

Именно поэтому ближайшие два года станут для двусторонних отношений определяющими. Если заявленная на 2027 год дорожная карта будет наполнена конкретными инвестиционными и производственными проектами, сотрудничество сможет перейти на качественно новый уровень. Если же она останется преимущественно перечнем намерений, нынешняя активизация рискует оказаться очередным примером дипломатического сближения без соответствующей экономической базы.

В более широком контексте азербайджано-индонезийские отношения вписываются в общую тенденцию последних лет: Баку последовательно расширяет географию внешнеполитических и экономических связей — от Центральной Азии и стран Персидского залива до Южной и Юго-Восточной Азии. Целью этой политики является не просто увеличение числа партнёров, а укрепление роли Азербайджана как государства, способного соединять различные экономические и политические пространства — Кавказ, Центральную Азию, Ближний Восток, Европу и Азию.

Для Джакарты сотрудничество с Баку является частью иной, но во многом дополняющей стратегии — поиска новых рынков, промышленной кооперации и точек опоры в Евразии. Азербайджан при этом интересен Индонезии сочетанием нескольких факторов: географическим положением, энергетическими ресурсами, инфраструктурой, участием в региональных транспортных проектах и членством в D-8.

Таким образом, нынешняя динамика отношений между Азербайджаном и Индонезией имеет значение не столько благодаря уже достигнутым экономическим результатам, сколько благодаря изменению самой логики двусторонних связей. Если раньше Джакарта и Баку в значительной степени воспринимали друг друга как удалённых партнёров с ограниченным набором общих интересов, то теперь они пытаются создать более широкий спектр точек соприкосновения — от энергетики и промышленности до логистики, инвестиций и многосторонней дипломатии.

Главный вопрос теперь заключается не в том, существует ли потенциал для сближения — его наличие обе стороны уже фактически признали. Вопрос в том, смогут ли они превратить политический импульс 2026 года в реальные экономические проекты. Именно это станет главным испытанием для азербайджано-индонезийских отношений в 2027 году и покажет, является ли нынешняя активизация началом долгосрочного партнёрства или лишь очередным эпизодом дипломатического расширения контактов.

Заур Нурмамедов
Источник

Армения и Украина: новый вектор в меняющейся архитектуре Южного Кавказа

14 августа в Киев состоялся рабочий визит исполняющего обязанности заместителя министра иностранных дел Армении Ваана Костаняна. Он провёл переговоры с заместителем министра иностранных дел Украины Александром Мищенко и заместителем председателя Верховной рады Еленой Кондратюк. На первый взгляд, речь идёт о рядовом дипломатическом контакте. Однако в контексте изменений внешней политики Армении этот визит выглядит заметнее: украинское направление постепенно становится частью более широкой стратегии Еревана по расширению внешнеполитического и экономического пространства.

С Мищенко Костанян обсудил активизацию политического диалога, расширение экономических связей и взаимодействие на международных площадках. Стороны также затронули гуманитарную повестку, межчеловеческие контакты и региональные и международные процессы. На встрече с Кондратюк речь шла о дальнейшем развитии межпарламентских связей и сотрудничестве на многосторонних парламентских площадках. Показательно, что 12 августа, за два дня до визита Костаняна, премьер-министр Армении Никол Пашинян и президент Украины Владимир Зеленский провели телефонный разговор. В совокупности это указывает на последовательное оживление контактов на различных уровнях.

При этом называть визит «поворотным пунктом» было бы преждевременно. Новых крупных соглашений или масштабных экономических проектов объявлено не было. Его значение скорее в другом: отношения постепенно получают регулярный политический, парламентский и экономический формат. А именно институционализация контактов, а не отдельные заявления, в дальнейшем покажет, действительно ли начинается новая фаза двусторонних отношений.

Армяно-украинское сближение необходимо рассматривать в контексте изменения внешнеполитической модели Армении. Ереван постепенно переходит от прежней логики многовекторности к более выраженной диверсификации. Речь идёт не о резком выборе между Россией и Западом, а о последовательном увеличении числа внешних партнёров — от Европейского союза и США до Украины и Ирана — при сохранении части прежних экономических и институциональных связей с Россией.

Именно поэтому Киев важен для Еревана не только как двусторонний партнёр. Украина является частью системы европейской безопасности, а её связи с Южным Кавказом приобретают дополнительное значение по мере изменения регионального баланса. Для Киева, в свою очередь, Армения представляет интерес как государство, которое сохраняет отдельные связи с российским пространством, но одновременно расширяет взаимодействие с европейскими институтами и другими центрами силы.

Здесь возникает фактор Азербайджана. Армяно-украинские отношения нельзя рассматривать отдельно от процесса нормализации между Ереваном и Баку. На протяжении десятилетий армяно-азербайджанский конфликт был одним из главных элементов региональной системы безопасности и одновременно важным источником российского влияния. Москва выступала посредником, сохраняла военное присутствие в Армении и поддерживала рабочие отношения с Азербайджаном.

Сегодня эта модель меняется. Продвижение армяно-азербайджанского мирного процесса создаёт предпосылки для более самостоятельной региональной политики Еревана и Баку. Для Армении это особенно важно: устойчивый мир с Азербайджаном снижает необходимость рассматривать внешние связи исключительно через призму военной угрозы и российской системы безопасности.

Азербайджан, в свою очередь, проводит собственную многовекторную политику, одновременно развивая отношения с Россией, Турцией, Европой и другими центрами силы. Баку стремится использовать своё географическое положение для укрепления роли страны в транспортных и энергетических маршрутах между Каспием, Центральной Азией, Турцией и Европой. Поэтому армяно-азербайджанская нормализация потенциально способна изменить не только политическую, но и экономическую географию Южного Кавказа.

В этой новой конфигурации важную роль играет Грузия. Для Армении это один из ключевых сухопутных каналов связи с Чёрным морем и европейскими рынками. Поэтому возможное расширение торговли между Арменией и Украиной в значительной степени зависит от устойчивости транспортных маршрутов через грузинскую территорию и черноморские порты.

Таким образом, постепенно вырисовывается потенциальная геоэкономическая связка: Армения — Грузия — Чёрное море — Украина — Европа. Пока это не единый сформированный транспортный коридор, и говорить о нём как о готовой инфраструктурной системе было бы преувеличением. Но сама логика диверсификации маршрутов становится всё более важной. Для Еревана это возможность расширять доступ к внешним рынкам, для Киева — укреплять связи с Южным Кавказом, а для европейских государств — расширять экономическое и политическое присутствие в регионе.

При этом грузинский фактор не следует интерпретировать как часть какого-либо единого «прозападного блока». Политика Тбилиси значительно сложнее. Для Армении прежде всего важна предсказуемость грузинского транзитного направления. В данном случае география оказывается важнее политической риторики.

Экономическая динамика между Арменией и Украиной уже показывает потенциал для дальнейшего развития. По данным армянской статистики, товарооборот между двумя странами в январе–июне 2026 года составил 69,1 млн долларов, увеличившись на 38,8% по сравнению с аналогичным периодом 2025 года. Для сравнения, торговый оборот Армении с Россией за тот же период составил около 2,63 млрд долларов, хотя и сократился на 20,9%. Таким образом, украинское направление растёт значительно быстрее, но его масштаб пока несопоставим с российским.

Эти цифры важны не столько сами по себе, сколько как иллюстрация противоречия нынешней армянской политики: политическая диверсификация идёт заметно быстрее экономической. Украина остаётся относительно небольшим торговым партнёром, тогда как Россия сохраняет огромный вес в армянской внешней торговле. Поэтому говорить об экономическом «развороте» от России к Украине было бы неправильно.

Более реалистичный сценарий — постепенное создание альтернатив. Для Армении важно не заменить российский рынок одним новым направлением, а сформировать несколько устойчивых каналов торговли, инвестиций и транспортного сообщения. В этом смысле даже сравнительно небольшой украинский рынок может иметь стратегическое значение, если двусторонняя торговля будет дополняться инвестициями, совместными проектами и логистическим сотрудничеством.

Парламентское и гуманитарное измерения также имеют значение. Регулярные контакты между парламентами позволяют формировать отношения, менее зависимые от текущей политической конъюнктуры. Гуманитарные и межчеловеческие связи, в свою очередь, создают основу для долгосрочного доверия без необходимости превращать двустороннее сотрудничество в демонстративный геополитический жест.

Однако главным внешним фактором остаётся Россия. Было бы ошибкой говорить о полном вытеснении Москвы с Южного Кавказа. Российское политическое влияние действительно изменилось, но экономические, энергетические и торговые связи сохраняются. Более того, масштаб российско-армянской торговли показывает, насколько долгим будет процесс диверсификации.

Поэтому точнее говорить не о вытеснении России, а о перераспределении влияния. Москва больше не обладает прежней монополией, но остаётся важным экономическим и политическим фактором. Одновременно растёт роль Турции, Азербайджана, ЕС и США, а Грузия сохраняет значение ключевого транзитного узла. Южный Кавказ постепенно превращается в более конкурентную систему, где интересы нескольких внешних центров пересекаются.

В этой системе армяно-украинские отношения приобретают дополнительное значение. Для Еревана Киев становится одним из каналов расширения внешнеполитического пространства, для Украины — возможностью укрепить присутствие на Южном Кавказе. При этом обе стороны заинтересованы в развитии отношений без создания формального политического блока и без необходимости придавать каждому контакту антироссийский смысл.

Это особенно заметно в мирной повестке. Ереван и Киев подчёркивают значение стабильного и долгосрочного мира, однако содержание этого понятия для двух государств различается. Для Украины центральным остаётся вопрос территориальной целостности и международно признанных границ. Для Армении — закрепление мира с Азербайджаном, открытие региональных коммуникаций и формирование более устойчивой системы безопасности. Совпадение риторики поэтому не означает полного совпадения интересов, но создаёт пространство для взаимопонимания.

В конечном счёте значение визита Костаняна в Киев определяется не тем, какие заявления были сделаны 14 августа, а тем, что произойдёт после него. Если контакты приведут к регулярным межправительственным консультациям, новым торговым и инвестиционным проектам, парламентским форматам и практическому сотрудничеству в сфере транспорта, нынешнюю активизацию можно будет считать началом качественного обновления отношений.

В этом случае 2026–2027 годы могут стать периодом прагматического сближения Армении и Украины. Но речь, скорее всего, будет идти не о формировании нового геополитического союза, а о более глубоком процессе — постепенном переходе Южного Кавказа от прежней системы с доминирующим российским влиянием к более сложной архитектуре, в которой Армения и Азербайджан получают больше самостоятельности, Грузия сохраняет роль транзитного узла, Украина укрепляет связи с регионом, а ЕС, США, Турция и Россия конкурируют и одновременно взаимодействуют за влияние.

Именно в этой новой конфигурации украинское направление Еревана приобретает значение, выходящее далеко за рамки двусторонних отношений. Визит Костаняна — не переломный момент сам по себе, а один из признаков того, что внешнеполитическая карта Южного Кавказа постепенно меняется.

Заур Нурмамедов
Источник

«Соседский поворот» Ирана: почему Азербайджан становится ключевым тестом новой стратегии Тегерана

Иранский внешнеполитический курс претерпевает заметную трансформацию, и её направленность становится всё более очевидной. Заявление министра иностранных дел Аббаса Аракчи о том, что соседние государства выведены в центр внешнеполитической повестки Тегерана, следует рассматривать не как очередную дипломатическую формулу, а как отражение более глубокого стратегического пересчёта, к которому Иран подталкивают многолетние санкции, ограниченный доступ к западным рынкам и необходимость искать новые источники экономической устойчивости.

Визит главы МИД в провинцию Хорасан-Резави, расположенную на пересечении границ с Туркменистаном и Афганистаном, в этом контексте приобретает символическое значение. Тегеран демонстрирует намерение уделять значительно больше внимания не только отношениям с крупными державами, но и непосредственному региональному окружению, превращая географическое соседство из вспомогательного элемента внешней политики в один из её ключевых ресурсов.

При этом речь идёт не просто о географическом развороте. Иран пытается превратить соседство в инструмент экономической адаптации к санкционной среде. Десятилетия ограничений постепенно сузили пространство для торговли, инвестиций, технологического обмена и доступа к международной финансовой системе, заставив Тегеран искать альтернативные каналы внешнеэкономической деятельности. В этих условиях соседние государства приобретают особое значение: близость позволяет сокращать транспортные плечи, использовать сухопутные маршруты, развивать приграничную торговлю, энергетические свопы и другие формы взаиморасчётов, менее зависимые от традиционных западных финансовых механизмов. Поэтому нынешний курс правильнее рассматривать не просто как «поворот к соседям», а как попытку сформировать вокруг Ирана региональную экономическую экосистему, способную частично компенсировать ограничения, возникшие из-за его конфронтации с Западом.

Именно здесь возникает главное противоречие новой стратегии. География создаёт для Ирана огромные возможности, но одновременно заставляет его теснее взаимодействовать с государствами, с которыми у Тегерана существуют серьёзные политические и геополитические разногласия. Ирану приходится одновременно развивать экономические связи и управлять сложными отношениями с Азербайджаном, Турцией, Ираком, Афганистаном, Пакистаном, Туркменистаном и Арменией. Поэтому успех «соседского поворота» будет зависеть не столько от количества подписанных соглашений, сколько от способности иранского руководства отделять прагматическое экономическое сотрудничество от политических разногласий. Для Тегерана это особенно важно: санкционная изоляция повышает цену любой конфронтации с ближайшими соседями, поскольку альтернативные торговые маршруты и рынки находятся именно в непосредственном окружении страны.

На этом фоне особое место занимает Азербайджан — сосед, отношения с которым одновременно основаны на тесных историко-культурных связях и осложнены серьёзными современными противоречиями. Для Ирана азербайджанское направление имеет значение далеко за пределами двусторонней торговли. Через территорию Азербайджана проходят важные транспортные маршруты, связывающие Иран с Россией и далее с европейскими рынками, а развитие железнодорожных и автомобильных коридоров создаёт для Тегерана возможность диверсифицировать экспортно-импортную логистику. В условиях санкций такая диверсификация особенно важна: речь идёт не о прямом «обходе блокады», а о снижении зависимости Ирана от отдельных морских и финансовых каналов и о создании дополнительных вариантов перемещения товаров.

Именно поэтому экономический прагматизм постепенно становится фактором, способным сдерживать политические противоречия между Баку и Тегераном. Обе стороны заинтересованы в развитии транспортной инфраструктуры, расширении торговли и более эффективном использовании возможностей Каспийского региона. Энергетическое взаимодействие также способно создавать дополнительные точки соприкосновения. Однако при этом отношения двух стран остаются чувствительными из-за вопросов региональной безопасности, изменения баланса сил на Южном Кавказе и отношения Азербайджана к внешним игрокам, присутствие которых Иран рассматривает через призму собственной безопасности. Для Тегерана поэтому укрепление связей с Баку имеет двойное значение: это одновременно экономическая возможность и способ снизить потенциальные риски на северо-западном направлении.

Именно азербайджанское направление в этом смысле может стать одним из наиболее показательных тестов всей новой иранской стратегии. Если Тегеран действительно намерен превратить соседство в основу долгосрочной экономической адаптации, ему придётся учиться поддерживать рабочие отношения даже с теми государствами, чья внешняя политика вызывает у него серьёзные опасения. Отношения с Азербайджаном особенно показательны потому, что здесь пересекаются сразу несколько направлений иранской политики — транспорт, энергетика, Каспий, отношения с Россией, ситуация на Южном Кавказе и вопросы национальной безопасности. Способность отделить экономическое сотрудничество от наиболее острых политических разногласий будет одним из главных показателей зрелости «соседского поворота».

Однако северо-западным направлением новая стратегия не ограничивается. Восточный периметр Ирана демонстрирует другой, не менее важный элемент происходящих изменений — попытку перенести часть взаимодействия с соседями на региональный и провинциальный уровень. Передача более широких полномочий по межрегиональному сотрудничеству провинциям соответствует стремлению администрации Масуда Пезешкиана сделать внешнеэкономическую политику более гибкой и менее зависимой от сложных бюрократических процедур в Тегеране. Хорасан-Резави в этом отношении является показательным примером: её географическое положение непосредственно связывает Иран с Туркменистаном и Афганистаном, а торговые контакты с Пакистаном и другими соседними территориями создают объективную потребность в постоянном оперативном взаимодействии.

Для приграничных регионов такая модель имеет очевидные преимущества. Местные власти лучше понимают конкретные проблемы торговли, работы пограничных переходов, транспортной инфраструктуры, водных ресурсов и безопасности, чем центральные чиновники, находящиеся за сотни километров от границы. Передача части полномочий на региональный уровень потенциально позволяет быстрее реагировать на возникающие проблемы и превращать приграничные территории из периферии национальной политики в самостоятельных участников внешнеэкономической деятельности. В этом смысле провинциальная дипломатия становится не просто административной реформой, а частью более широкой попытки Ирана создать гибкую систему управления внешними связями.

Особенно показательно предложение решать часть пограничных вопросов между Хорасан-Резави и афганской провинцией Герат непосредственно на уровне региональных властей. Подобный механизм позволяет отделить конкретные вопросы приграничного взаимодействия от более сложных отношений между центральными правительствами. Торговля, водные ресурсы, пастбища, перемещение населения и вопросы локальной безопасности требуют постоянной координации, тогда как центральные власти нередко оказываются связаны более широкими геополитическими и идеологическими обстоятельствами. Провинциальный уровень в таком случае может выступать своеобразным буфером, позволяющим сохранять практическое сотрудничество даже тогда, когда отношения между столицами остаются напряжёнными.

Вместе с тем такая децентрализация несёт и риски. Чем больше полномочий получают региональные структуры, тем сложнее становится обеспечивать полное соответствие их интересов общей внешнеполитической линии государства. Экономические приоритеты приграничной провинции могут не всегда совпадать с представлениями центрального правительства о безопасности или стратегических партнёрствах. Поэтому Тегерану предстоит найти баланс между оперативностью региональной дипломатии и сохранением единой внешнеполитической координации. Если этот баланс будет найден, провинциальный уровень способен стать одним из наиболее эффективных инструментов новой политики; если нет, децентрализация может породить дополнительные противоречия внутри самой системы принятия решений.

При этом «соседский поворот» не означает отказа Ирана от более широкого курса на взаимодействие с крупными незападными державами. Напротив, отношения с Китаем, Россией и Индией сохранят фундаментальное значение. Китай остаётся потенциальным источником инвестиций и важнейшим элементом долгосрочной стратегии Тегерана, Россия имеет особое значение для северного транзита и политического взаимодействия, а Индия заинтересована в развитии Чабахара и выходе к рынкам Центральной Азии. Поэтому речь идёт не о замене политики «Взгляда на Восток» политикой «Взгляда на соседей», а скорее о её дополнении. Крупные державы обеспечивают Ирану стратегическую опору, тогда как соседние государства дают то, чего невозможно получить исключительно через отношения с Москвой или Пекином, — непосредственный доступ к рынкам, сухопутным коридорам и трансграничной инфраструктуре.

В этом контексте соседская политика приобретает для Тегерана ещё одно измерение — управление не только торговыми потоками, но и трансграничными рисками. Афганское направление связано с вопросами воды, миграции и безопасности, отношения с Туркменистаном — с энергетикой и транспортом, Пакистан представляет одновременно рынок и источник потенциальных угроз на юго-восточной границе, Ирак остаётся важнейшим экономическим и политическим партнёром на западе. Турция, Азербайджан и Армения, в свою очередь, имеют особое значение для северо-западного транспортного пространства. Получается, что для Ирана соседская дипломатия становится одновременно экономической, инфраструктурной и безопасностной политикой.

Именно здесь проявляется потенциальная уязвимость всей стратегии. Экономическая интеграция с соседями может частично компенсировать последствия санкций, но она не способна автоматически устранить структурные ограничения иранской экономики. Проблемы доступа к международным финансам, инвестиционный дефицит, технологические ограничения и нестабильность отдельных региональных рынков остаются в силе. Кроме того, сами соседи Ирана имеют собственные внешнеполитические приоритеты и не готовы становиться частью исключительно иранской экономической орбиты. Азербайджан одновременно развивает связи с Россией, Турцией и европейскими государствами, Туркменистан стремится сохранять многовекторность, Пакистан балансирует между различными центрами силы, а Ирак и Армения также вынуждены учитывать интересы множества внешних игроков.

Поэтому главным вызовом для Тегерана становится не установление новых контактов, а превращение этих контактов в устойчивую систему взаимозависимости. Для этого необходимо не только заключать соглашения, но и увеличивать реальные объёмы торговли, модернизировать пограничные переходы, развивать железнодорожные и автомобильные маршруты, расширять энергетические свопы, совершенствовать механизмы расчётов и создавать условия для работы частного бизнеса. Показателями реального успеха нового курса станут не заявления чиновников, а рост грузопотоков, увеличение приграничной торговли, появление новых совместных предприятий, расширение транспортной инфраструктуры и регуляризация механизмов взаимодействия между провинциями соседних государств.

Таким образом, иранский «соседский поворот» следует рассматривать не столько как добровольную смену внешнеполитических ориентиров, сколько как адаптацию к новой структуре возможностей, сформированной многолетней санкционной изоляцией. Тегеран пытается использовать то преимущество, которое невозможно отменить санкциями, — географию. Почти со всех сторон Иран окружён рынками, транспортными маршрутами, энергетическими ресурсами и государствами, заинтересованными в сохранении торговли с ним. Но сама по себе географическая близость ещё не создаёт интеграцию. Для превращения соседства в долгосрочный экономический ресурс Ирану придётся снижать политические риски, делать отношения с соседями более предсказуемыми и одновременно повышать эффективность собственной внутренней системы управления.

В этом отношении Азербайджан может оказаться одним из ключевых индикаторов успеха новой стратегии. Если Тегеран сумеет выстроить с Баку устойчивую модель экономического взаимодействия, несмотря на сохраняющиеся политические разногласия, это будет свидетельствовать о переходе иранской дипломатии от преимущественно идеологической логики к более прагматичной модели управления региональными интересами. Если же политические противоречия вновь возобладают над экономическими расчётами, возможности «соседского поворота» окажутся значительно более ограниченными. В конечном счёте главный вопрос ближайших лет будет заключаться не в том, действительно ли Иран повернулся к соседям, — этот процесс уже достаточно очевиден, — а в том, сможет ли Тегеран превратить своё географическое окружение в устойчивую систему экономической взаимозависимости и политической стабильности. Именно от ответа на этот вопрос будет зависеть, станет ли нынешний курс временной реакцией на санкционное давление или превратится в новую долгосрочную архитектуру иранской внешней политики.

Заур Нурмамедов
Источник

Десятый раз на вершине: Ильхам Закиев продолжает невозможное

15 августа 2026 года в Хайдельберге 46-летний азербайджанский парадзюдоист Ильхам Закиев в десятый раз в карьере стал чемпионом Европы — достижение, которое для большинства спортсменов выглядит почти невозможным. Выступающий в категории J1 свыше 95 килограммов, полностью незрячий Закиев вновь прошёл весь турнир до конца: в полуфинале победил иппоном представителя Великобритании, а в финале тем же приёмом одолел испанца Гарроса Суареса. Так спустя год после девятого континентального титула он вновь поднялся на вершину европейского пьедестала.

Цифра «десять» здесь звучит не просто как статистика. Для спортсмена, которому 46 лет, это результат, выходящий далеко за пределы обычной спортивной биографии. Закиев давно существует в том времени, где возраст, смена поколений и перемены в правилах уже не выглядят достаточными основаниями для завершения карьеры. Его история началась в обстоятельствах, после которых сам спорт мог бы показаться невозможным.

4 февраля 1999 года 18-летний солдат Ильхам Закиев получил тяжёлое ранение во время боевого задания у села Ашагы Абдурахманлы. Пуля снайпера прошла через голову. Пять дней он находился в коме, а после ранения полностью потерял зрение. Казалось, что одна жизнь закончилась, прежде чем успела по-настоящему начаться. Но уже в ноябре 2002 года Закиев вернулся в спорт — теперь уже в паралимпийский. Через два года он выиграл золото Паралимпиады в Афинах, а в 2008-м повторил этот успех в Пекине.

С этого момента началась карьера, продолжительность которой сама по себе стала феноменом. Закиев дважды становился паралимпийским чемпионом, а затем завоевал бронзовые медали Игр в Лондоне-2012, Токио-2020 и Париже-2024. В Париже он поднялся на пьедестал уже в возрасте 44 лет, выступая в категории J1 свыше 90 килограммов. Его европейская карьера также развивалась волнами: после восьмого титула в Кальяри в 2022 году и серебра в Роттердаме в 2023-м он вновь стал чемпионом Европы в Тбилиси в 2025 году, завоевав девятое золото континента.

Но продолжительность карьеры Закиева объясняется не только физической подготовкой. За годы выступлений он довёл до исключительного уровня способность воспринимать соперника через захват, движение корпуса и тактильные сигналы. В парадзюдо контакт играет ключевую роль с первых секунд схватки, а спортсмены категории J1 соревнуются с полным нарушением зрения. Для Закиева это означает необходимость выстраивать каждое действие не через визуальную информацию, а через ощущения, слух и многолетнюю мышечную память.

Однако одной техники недостаточно, чтобы оставаться конкурентоспособным почти четверть века. В карьере Закиева есть и психологическое измерение. Он неоднократно говорил о спорте как о продолжении своей службы стране после того, как военная служба была прервана ранением. В этом отношении татами для него стало не просто местом соревнований, а пространством, где продолжается его личная история. Возможно, именно поэтому он не остановился после двух олимпийских побед и продолжил выступать тогда, когда многие спортсмены его поколения уже давно ушли из большого спорта.

Эта внутренняя установка со временем получила и институциональное продолжение. Закиев стал одним из основоположников паралимпийского дзюдо в Азербайджане. Когда он начинал выступать в 2002 году, паралимпийское движение в стране только набирало силу. Сегодня Закиев является вице-президентом Национального паралимпийского комитета Азербайджана, обладает седьмым даном и входит в зал славы Международной федерации дзюдо. Его спортивный путь оказался связан не только с личными медалями: он стал одним из людей, через которых парадзюдо в Азербайджане превратилось в полноценное спортивное направление.

Одним из символов этой перемены стал паралимпийский комплекс в Сумгайыте, открытый в 2008 году. Сам Закиев называл его уникальным для региона. Так личный успех спортсмена постепенно превратился в нечто большее — в часть системы, которая позволяет следующим поколениям азербайджанских парадзюдоистов начинать свой путь уже с гораздо более прочной спортивной базы.

И всё же после Парижа-2024 могло показаться, что логическая точка в этой истории уже поставлена. Закиеву было 44 года, он вновь завоевал паралимпийскую медаль, а конкуренция в парадзюдо становилась всё плотнее. Но уже в следующем сезоне он снова оказался на вершине Европы. В Тбилиси в сентябре 2025 года Закиев выиграл свой девятый континентальный титул, победив в финале молдавского спортсмена Иона Басока. Тогда же следующая цель выглядела очевидной — десятое золото.

Теперь эта цель достигнута. В Хайдельберге Закиев вновь прошёл путь до финала и сделал это досрочно в обоих поединках. Сначала иппоном он победил британского соперника в полуфинале, а затем в решающей схватке тем же способом одолел Гарроса Суареса из Испании. Именно эта победа принесла Закиеву десятый титул чемпиона Европы.

При этом в его спортивной истории удивляет не только способность побеждать, но и простота образа жизни. Закиев рассказывал о привычном распорядке: молитва, завтрак, утренняя зарядка, отдых, затем тренировки и время с семьёй и друзьями. В этом режиме нет ничего похожего на образ недосягаемой спортивной звезды. Напротив, его долголетие строится на повторении одних и тех же действий — день за днём, год за годом.

Есть в его карьере и особая человеческая сторона. Французский дзюдоист Жюльен Торин, которого Закиев неоднократно встречал в финалах, по воспоминаниям самого азербайджанского спортсмена, выучил азербайджанский гимн. После поединков Закиев также не раз демонстрировал уважение к соперникам — поддерживал побеждённых спортсменов и говорил им слова ободрения. В этом проявляется одна из главных особенностей дзюдо: противник существует только в пределах татами, а уважение к человеку остаётся за его пределами.

Поэтому поражения в карьере Закиева тоже стали частью его истории. Одно из самых известных произошло на Паралимпиаде в Лондоне в 2012 году. После поражения в четвертьфинале он прошёл через утешительную сетку и в итоге завоевал бронзовую медаль. Для спортсмена, привыкшего побеждать, это был редкий опыт — но именно такие эпизоды показывают, что его карьера строилась не на безупречности, а на способности возвращаться после неудач.

Сегодня достижения Закиева выглядят почти невероятно: два паралимпийских золота, три бронзы Паралимпиад, титулы чемпиона мира и победителя Всемирных игр, золото Европейских игр и теперь уже десять чемпионских титулов Европы. Его профессиональная карьера длится около трёх десятилетий, более двадцати лет из которых пришлись на паралимпийский спорт.

Именно поэтому победу в Хайдельберге стоит воспринимать не как ещё одну строку в длинном списке наград. Она показывает, что спортивное долголетие иногда измеряется не возрастом и не количеством пройденных олимпийских циклов, а способностью человека снова и снова находить в себе причину продолжать. Закиев пережил тяжёлое ранение, потерю зрения, смену поколений соперников, изменения в парадзюдо и собственные годы — и каждый раз возвращался на татами.

Когда-то, по воспоминаниям о его свадьбе в 2005 году, президент Азербайджана Ильхам Алиев, подарив Закиеву автомобиль, предложил выбрать любой цвет, кроме чёрного, объяснив это тем, что тёмные времена для спортсмена закончились. Сегодня эта история звучит почти символически. Прошёл 21 год, и Закиев продолжает выходить на татами.

Там, где зрячий спортсмен видит соперника, он чувствует его движение. Там, где другие ориентируются на пространство вокруг себя, он доверяет захвату, корпусу и многолетнему опыту. А там, где для большинства спортсменов возраст становится естественной границей, для Ильхама Закиева он пока остаётся лишь ещё одной цифрой.

В Хайдельберге эта цифра была равна 46. На пьедестале — десять европейских титулов.

Заур Нурмамедов
Источник