Карабахский вопрос в словацкой политике: письмо, которое не изменит курс Братиславы

Есть политические заявления, цель которых — повлиять на текущую повестку. Но существуют и обращения, рассчитанные прежде всего на формирование определённого исторического нарратива. Именно к такой категории относится открытое письмо бывших словацких политиков Франтишека Миклошко, Яна Чарногурского и Павола Грушовского президенту Словакии Петеру Пеллегрини, опубликованное после его визита в Азербайджан.

Поводом для обращения стало посещение словацким лидером вместе с президентом Азербайджана Ильхамом Алиевым Карабахского региона, где главы государств приняли участие в церемонии закладки школы имени Милана Растислава Штефаника в Агдаме. Само по себе это событие носило символический и гуманитарный характер: строительство образовательного учреждения стало одним из проектов, призванных содействовать восстановлению региона после десятилетий вооружённого конфликта. Однако этот жест вызвал резкую реакцию авторов письма, которые попытались представить визит как отказ Братиславы от принципов защиты прав человека.

Подобная трактовка оставляет без внимания фундаментальное обстоятельство. Международно признанная принадлежность Карабаха Азербайджану никогда не ставилась под сомнение ни Советом Безопасности ООН, принявшим в 1993 году резолюции № 822, 853, 874 и 884 с требованием немедленного вывода оккупационных сил, ни Европейским союзом, ни самой Словацкой Республикой.

После антитеррористических мероприятий, проведённых в сентябре 2023 года, Баку восстановил контроль над территорией, которая в соответствии с международным правом всегда являлась неотъемлемой частью Азербайджана. С юридической точки зрения речь шла не об изменении государственных границ, а о восстановлении суверенитета государства над собственной территорией. Никакие абстрактные правозащитные интерпретации не могут отменить этот базовый принцип международного права.

Поэтому визит Петера Пеллегрини в Агдам следует рассматривать не как политическую демонстрацию, а как посещение региона государства, с которым Словакия поддерживает полноценные дипломатические отношения и полностью признаёт его территориальную целостность. Такая позиция безупречна с точки зрения международного права и полностью соответствует официальной линии ЕС.

Авторы письма, однако, строят свою аргументацию вокруг эмоциональных утверждений об «этнических чистках» и требований освободить бывших руководителей непризнанного карабахского образования. Между тем подобная трактовка противоречит фактам. Массовый исход армянского населения произошёл после решения сепаратистского режима о самороспуске и соответствующего призыва к жителям покинуть регион. Более того, оценочные миссии ООН, впервые за 30 лет, посетившие Карабах осенью 2023 года, не зафиксировали фактов насильственного выселения или разрушения гражданской инфраструктуры.

Не менее показательна позиция авторов относительно судебных процессов в Баку. В своём обращении они требуют немедленного освобождения Араика Арутюняна, Аркадия Гукасяна, Бако Саакяна, Рубена Варданяна, Давида Ишханяна, Давида Бабаяна и других представителей бывшего сепаратистского руководства. Азербайджанская сторона обвиняет их в тягчайших преступлениях против государственного суверенитета, создании незаконных вооружённых формирований и финансировании терроризма. Ни одна правовая система в мире не предусматривает автоматической амнистии для лидеров вооружённых сепаратистских движений. Вопрос виновности должен решаться судом в рамках правового поля, а не публичными петициями.

При этом бросается в глаза удивительная «селективная слепота» авторов письма. Они полностью игнорируют почти тридцатилетний период армянской оккупации Карабаха и прилегающих районов Азербайджана. Именно в эти годы разграблению и полному стиранию с лица земли подверглись целые города — включая тот самый Агдам, который международные журналисты прозвали «Хиросимой Кавказа». Этот период сопровождался изгнанием сотен тысяч азербайджанцев и многолетним игнорированием резолюций СБ ООН.

Подобная избирательность создаёт впечатление, что авторы руководствуются двойными стандартами: принцип территориальной целостности признаётся ими лишь тогда, когда это удобно. Где были эти моральные призывы на протяжении тридцати лет молчания?

Заметную роль в формировании подобной повестки в Словакии играет деятельность отдельных представителей армянского лобби. В частности, речь идёт о проживающем в Словакии предпринимателе Ашоте Григоряне, возглавляющем Форум армянских союзов Европы. На протяжении многих лет он активно сотрудничает с консервативным крылом словацкого политического спектра. Для аудитории, ориентированной на традиционные ценности, риторика об Армении как «древнем христианском форпосте» зачастую оказывается эмоционально более убедительной, чем сложная правовая картина. Этому искусственно навязанному нарративу придают религиозный подтекст, хотя карабахский конфликт никогда не носил межконфессионального характера.

В этом контексте попытка авторов сравнить нынешних фигурантов уголовных дел в Азербайджане с диссидентами коммунистической Чехословакии выглядит не более чем спекулятивным приёмом. Диссиденты преследовались за слова и убеждения в условиях тоталитаризма. В данном же случае речь идёт о лицах, обвиняемых в участии в деятельности нелегальных военных структур и подрыве безопасности суверенного государства. Правовая природа этих процессов принципиально иная.

Отдельного внимания заслуживает контекст фигур самих подписантов. Все они — Миклошко, Чарногурский, Грушовский — являются «политическими пенсионерами», давно оторванными от реальных механизмов государственного управления и не несущими ответственности за текущее социально-экономическое развитие Словакии. В частности, Ян Чарногурский известен своими тесными контактами с РФ, возглавляет Словацко-российское общество и имеет российские государственные награды. Известно, что пророссийские круги традиционно используют постсоветские конфликты как инструмент геополитического давления, демонстрируя весьма гибкий подход к нормам международного права.

На этом фоне политика действующего руководства Словакии во главе с премьер-министром Робертом Фицо и президентом Петером Пеллегрини выглядит предельно прагматичной и зрелой. В условиях трансформации европейского энергетического рынка Азербайджан стал для Братиславы ключевым партнёром. Речь идёт о диверсификации поставок через Южный газовый коридор, укреплении энергетической безопасности всей Центральной Европы, а также о транспортно-логистических и инвестиционных проектах.

Более того, сотрудничество Азербайджана и Словакии носит глубоко созидательный характер. Участие в строительстве школы в Агдаме и применение словацких технологий в сфере гуманитарного разминирования (в частности, высокоэффективных комплексов Bozena) демонстрируют переход от слов к делу: Словакия помогает восстанавливать жизнь на землях, пострадавших от войны.

Именно поэтому курс на сближение с Баку для правительства Словакии — это не идеологическая симпатия, а выверенная государственная стратегия, продиктованная национальными интересами.

В конечном счёте открытое письмо трёх бывших политиков отражает глубокий разрыв между двумя подходами к внешней политике. Один основан на устаревших исторических аналогиях, эмоциональной риторике и обслуживании чужих лоббистских интересов. Другой опирается на букву международного права, уважение суверенитета и чёткий расчёт национальных интересов собственной страны.

Настоящая ответственность государственного деятеля заключается в том, чтобы защищать безопасность и благополучие своего народа сегодня, а не питать иллюзии и мифы прошлого. Пока официальная Братислава выбирает путь прагматизма, подобные письма будут оставаться лишь фрагментом политической полемики, неспособным повлиять на реальный курс Словакии.

Заур Нурмамедов
Источник

Баку держит зеркало перед Парижем

Организация The One St. Martin Association (ONE SXM), действующая на карибском острове Сен-Мартен (заморская территория Франции), категорически отвергла обвинения Парижа в «иностранном вмешательстве». В своем недавнем заявлении ассоциация призвала не путать два принципиально разных явления: противоправное вмешательство во внутренние дела и законную международную деятельность по деколонизации и защите прав человека.

ONE SXM напомнила: колониализм и самоопределение народов — это не внутренний вопрос Франции, а часть глобальной повестки ООН, закрепленной резолюцией №1514 еще в 1960 году. В официальном списке несамоуправляющихся территорий ООН до сих пор числятся Новая Каледония и Французская Полинезия.

Ассоциация высоко оценила работу Бакинской инициативной группы (БИГ) и других платформ, привлекающих внимание к затянувшемуся процессу деколонизации. Попытки Елисейского дворца списать эту активность на «внешнее влияние» ONE SXM назвала уходом от главного вопроса: получили ли колонизированные народы реальную возможность свободно определить свое будущее? Заявление завершается призывом к Парижу провести на Сен-Мартене референдум о независимости.

Поводом для демарша ONE SXM стало письмо трех французских депутатов — Николя Метцдорфа (от Новой Каледонии), Моэрани Фребо и Николь Санкер (от Французской Полинезии). 20 июля они потребовали от Министерства по делам заморских территорий «жесткого ответа» на действия Азербайджана, обвинив Баку во «вмешательстве» в дела заморских регионов.

Однако происходящее — не просто локальный политический эпизод. Это симптом более глубокого процесса: империя, десятилетиями обучавшая мир демократии и правам человека, столкнулась с зеркалом, в котором отражается ее собственная колониальная природа.

Реакция Парижа предсказуема: любую внешнюю солидарность с деколонизационными движениями тут же объявляют «враждебным вмешательством». Но деколонизация — предмет международного права, а не внутреннего законодательства Франции. Тот факт, что заморские территории остаются под контролем Парижа, — это юридическая реальность, с которой Франция обязалась считаться при вступлении в ООН.

Здесь и обнажается двойной стандарт. Франция считает себя вправе комментировать вопросы самоопределения в любой точке планеты — от Кавказа до Ближнего Востока. Но как только международный правовой аршин прикладывают к ее собственным заморским владениям, в Париже начинают говорить о покушении на суверенитет.

Особенно контрастно это выглядит на фоне кавказской политики Франции последних лет: активное военно-техническое сотрудничество с Арменией, громкая риторика о «защите демократии» и попытки представить восстановление суверенитета Азербайджана как «этническую чистку». Международное право в трактовке Парижа работает исключительно тогда, когда это выгодно самой Франции.

В этом контексте логика Бакинской инициативной группы предельно прозрачна. Речь идет не о геополитической мести, а о требовании единых правил игры. Если принцип самоопределения универсален, он должен одинаково применяться и к Карабаху, и к Новой Каледонии, и к Мартинике, и к Сен-Мартену. Деколонизация не может быть выборочной привилегией.

Попытки французских властей списать эту критику на «пропаганду» лишь подчёркивают их уязвимость. Когда Баку отстаивает свою территориальную целостность, Елисейский дворец обвиняет его в авторитаризме. Но стоит аналогичным требованиям — о праве на самоопределение без административного и экономического давления — прозвучать в адрес самой Франции, ее риторика мгновенно становится оборонительной.

Призыв ONE SXM к референдуму на Сен-Мартене — логичное следствие этой коллизии. Единственный легитимный способ завершить деколонизацию — это свободное волеизъявление народа, а не директивы из Парижа.

Пока Франция пытается совмещать роль глобального «защитника прав человека» с удержанием колониальных владений, любые попытки заглушить критику будут выглядеть все менее убедительно. Сближение таких платформ, как ONE SXM и Бакинская инициативная группа, — это не случайный альянс, а естественный ответ на запрос мирового сообщества на честные и единые стандарты.

Заур Нурмамедов
Источник

Фарман Салманов: геолог, который нашёл нефть вопреки всем

Представьте телеграмму, отправленную геологом прямо в Москву, министру, вопреки господствовавшим тогда представлениям советской геологической науки: «Я нашёл нефть. Вот так. Салманов». Именно так, по одной из самых известных легенд, сопровождалось открытие первого нефтяного фонтана в Мегионе в 1961 году. Независимо от того, насколько точно эта история передаёт реальные события, она давно стала символом характера человека, которому пришлось идти наперекор мнению большинства специалистов и отстаивать собственную правоту. Сегодня к этому эпизоду обращаются вновь: 28 июля в России отмечают 95-летие со дня рождения Фармана Курбановича Салманова — геолога, чьё имя неразрывно связано с открытием Западно-Сибирской нефтегазовой провинции.

История этого открытия началась не с триумфа, а с решения, которое многие сочли слишком рискованным. В 1957 году молодой геолог, до этого работавший в Кузбассе, добился перевода в Сургут — район, который официально считался малоперспективным для поисков нефти. В то время большинство специалистов связывали основные надежды с другими нефтегазоносными территориями, тогда как Западная Сибирь оставалась скорее предметом научных дискуссий, чем реальных ожиданий. Вместо спокойной и предсказуемой работы Салманов выбрал регион без развитой инфраструктуры, где любая неудача могла поставить крест на дальнейшей карьере. Именно это решение впоследствии стало отправной точкой одного из крупнейших геологических открытий XX века.

Настоящий перелом наступил в 1961 году, когда на Мегионской площади ударил первый нефтяной фонтан. Это событие изменило не только карту разведанных месторождений, но и заставило по-новому взглянуть на потенциал всей Западной Сибири. Территория, которую ещё недавно многие считали бесперспективной, вскоре превратилась в главный нефтегазовый регион страны. Для самого Салманова это стало лишь началом большой работы: под его руководством и при его непосредственном участии впоследствии было открыто более 130 месторождений нефти и газа, многие из которых до сих пор составляют основу энергетической базы России.

Значение этих открытий быстро вышло далеко за пределы геологии. Западносибирская нефть стала для Советского Союза одним из главных источников валютных поступлений, важным инструментом внешнеэкономической политики и основой промышленного развития огромного региона. Вместе с освоением месторождений стремительно росли Тюмень, Сургут, Нижневартовск и другие города: строились дороги, жильё, школы, больницы и объекты социальной инфраструктуры. По воспоминаниям современников, Салманов видел свою задачу не только в поиске новых запасов углеводородов, но и в том, чтобы люди, приехавшие осваивать северные территории, могли жить и работать в достойных условиях.

Не менее важным оказалось и его влияние на развитие геологической науки. Салманова по праву считают одним из создателей современной тюменской геологической школы — системы подготовки специалистов и организации разведочных работ, благодаря которой освоение Западной Сибири приобрело долгосрочный и системный характер. Позднее он возглавлял крупные геологоразведочные объединения, участвовал в разработке стратегии освоения нефтегазовых ресурсов страны, а его вклад был отмечен званием Героя Социалистического Труда и рядом государственных наград. Сегодня память о нём сохраняют не только юбилейные даты: в его честь установлен бюст в Тюменском индустриальном университете, мемориальная доска появилась в сквере Геологической славы Тюмени, а дом, где он жил в Сургуте с 1957 по 1961 год, превращён в музей. Эти памятные места напоминают о том, что современная нефтегазовая инфраструктура региона во многом выросла из решений, принятых конкретным человеком в конкретный момент истории.

Вместе с тем наследие Салманова давно вышло за рамки истории одной отрасли. Уроженец Азербайджана — страны с богатейшими нефтяными традициями, — он состоялся как первооткрыватель в Сибири, на территории России. Его биография стала своеобразным мостом между двумя нефтяными школами и двумя государствами, объединёнными общей историей освоения углеводородных ресурсов. Поэтому память о Фармане Салманове сохраняется по обе стороны государственной границы, а в памятных мероприятиях регулярно участвуют представители как российских, так и азербайджанских общественных и дипломатических кругов. Спустя почти два десятилетия после смерти в 2007 году он остаётся символом профессиональной смелости и научной настойчивости, примером того, как убеждённость одного человека способна изменить представления о целой территории и оказать влияние на развитие экономики страны на десятилетия вперёд.

Заур Нурмамедов
Источник

Запрет вместо диалога: Баку и Тегеран вступили в информационную войну

Информационное противостояние между Баку и Тегераном получило новый громкий эпизод: Агентство развития медиа Азербайджана (MEDİA) резко отреагировало на решение Министерства разведки Ирана внести государственный телеканал AzTV в список «враждебных медиаструктур» с угрозой уголовного преследования для тех, кто с ним сотрудничает. На первый взгляд это можно было бы счесть рядовой защитной мерой, однако по сути шаг Тегерана в очередной раз подтвердил: информационная сфера окончательно стала одной из главных арен межгосударственного соперничества, где язык дипломатических нот всё чаще вытесняется языком взаимных запретов и правовых санкций против журналистов и медиаструктур. Ещё древнекитайский стратег Сунь-цзы указывал, что высшее воинское искусство — это способность одержать победу над противником без прямого столкновения; сегодня эта логика всё отчётливее проявляется в информационной сфере, где государства стремятся ослабить позиции оппонента не оружием, а контролем над медиапространством, а блокировка вещания превращается в полноценный инструмент стратегического давления.

Нынешний инцидент нельзя рассматривать в отрыве от общей динамики двусторонних отношений последних лет. После Второй Карабахской войны диалог Баку и Тегерана всё чаще сопровождался кризисами, взаимными обвинениями в сфере безопасности и резкими заявлениями — на фоне военных учений, споров о Зангезурском коридоре и разных взглядов на архитектуру безопасности Южного Кавказа. Особенно заметным недоверие стало после нападения на посольство Азербайджана в Тегеране в январе 2023 года: несмотря на восстановление дипломатических контактов, глубинные причины настороженности не исчезли. В этих условиях информационное пространство перестало быть просто площадкой освещения событий и превратилось в самостоятельное направление внешнеполитической борьбы.

Показательно, что Баку отреагировал не протокольным заявлением, а конкретным правовым механизмом — статьёй 11.4 закона «О медиа», закрепляющей принцип зеркальной взаимности: если иностранное государство вводит дискриминационные меры против журналистов, включённых в национальный реестр, Азербайджан вправе ввести аналогичные ограничения. Тем самым медиазаконодательство становится инструментом внешней политики. Показательна и логика самого Ирана: решение приняло не профильное медиаведомство, а Министерство разведки, что указывает — вопрос рассматривается через призму национальной безопасности, а не регулирования медиарынка. Речь идёт не о профессиональном споре журналистских структур, а о переносе информационного противостояния в область специальных мер безопасности.

Опираясь на эту норму, MEDİA признало незаконной деятельность в Азербайджане иранского телеканала «Сехер» и агентства «Мехр». Формулировки о «пропаганде против суверенитета и территориальной целостности» обычно применяются к вопросам прямой внешней угрозы, а не к нарушениям журналистской этики — то есть государство рассматривает информационное воздействие как часть гибридной среды безопасности. Подобная практика не уникальна для региона: после 2022 года взаимные ограничения в отношении государственных СМИ стали частью более широкого противостояния между Россией и Западом, а США, ЕС, Китай и Иран расширили механизмы контроля над иностранным информационным присутствием. Действия Баку и Тегерана вписываются в эту глобальную тенденцию.

Выбор мишеней с обеих сторон не случаен. AzTV — главный рупор государственной информационной политики Азербайджана, поэтому его включение в иранский список фактически означает признание официального азербайджанского нарратива угрозой безопасности Ирана. «Сехер», в свою очередь, изначально создавался как инструмент внешнего вещания на азербайджанском языке, а «Мехр» — один из ключевых поставщиков официальной иранской повестки. Запрещая их деятельность, Баку не просто применяет предусмотренную законом взаимность, но и сознательно сужает информационное присутствие Ирана в своём медиапространстве, защищая то, что сегодня воспринимается как элемент национального суверенитета наравне с границами и инфраструктурой.

Эскалация происходит не в вакууме: она разворачивается на фоне сохраняющейся напряжённости вокруг Ирана после вооружённого конфликта с Израилем, сопровождавшегося масштабными информационными кампаниями и кибератаками. В таких условиях любое иностранное государственное СМИ начинает восприниматься не просто как источник альтернативной информации, а как потенциальный инструмент давления — отсюда и стремление Тегерана максимально ограничить деятельность зарубежных медиаструктур, особенно из стран с осложнёнными отношениями. Дополнительную остроту происходящему придают регулярно появляющиеся в иранских СМИ утверждения об использовании территории Азербайджана третьими странами, прежде всего Израилем, — обвинения, которые Баку последовательно отвергает, подчёркивая, что не допускает использования своей территории против соседей. Однако в условиях накопленного недоверия подобные заявления не всегда снимают подозрения, и каждый новый эпизод лишь усиливает взаимные негативные представления.

Аналогичные процессы наблюдаются и за пределами Южного Кавказа: ЕС ограничил вещание российских государственных СМИ, США ужесточили требования к регистрации иностранных медиа, а Китай последовательно ограничивает присутствие зарубежных информационных ресурсов. Это отражает более широкую трансформацию: если раньше информационная политика воспринималась как инструмент публичной дипломатии, то сегодня она всё чаще становится частью стратегии сдерживания, а государственные СМИ — элементом национальной инфраструктуры. Одновременно это порождает дискуссию о границах допустимого вмешательства государства в информационную сферу, где сталкиваются аргументы о свободе слова и о защите суверенитета.

Поэтому нынешний обмен ограничениями между Баку и Тегераном стоит рассматривать не как узкий спор вокруг конкретных телеканалов, а как проявление более масштабной тенденции — превращения информационного пространства в самостоятельное измерение геополитического соперничества. Решение MEDİA несёт и внутреннюю защитную функцию, задавая более жёсткие рамки для местного медиасообщества в отношении контактов с попавшими под запрет иранскими ресурсами, при этом Агентство отдельно подчеркнуло, что это не означает отказа от принципов профессиональной независимости журналистики — оговорка, адресованная прежде всего международным партнёрам.

Долгосрочные последствия происходящего выходят за рамки символики: сокращение официального информационного присутствия Тегерана в Азербайджане уменьшает и без того немногочисленные каналы прямой коммуникации между обществами двух стран, усиливая риск того, что представления друг о друге будут формироваться через вторичные и политически ангажированные источники. Возможны разные сценарии развития — от дальнейшей эскалации и расширения списка ограничений до сохранения статус-кво или постепенной деэскалации при улучшении общего диалога, учитывая общую границу и экономическую взаимозависимость сторон. Пока, однако, события развиваются по наиболее напряжённому пути, и история вокруг AzTV, «Сехер» и «Мехр» показывает: информационное измерение окончательно стало полноценным полем геополитического соперничества, где ответные меры принимаются уже не за недели, а за часы.

Заур Нурмамедов
Источник

Баку жестко ответил Захаровой. Путин в тот же день позвонил Алиеву

28 июля отношения между Баку и Москвой оказались в центре внимания сразу по двум направлениям — дипломатическому и политико-риторическому. В совокупности эти события позволяют лучше понять нынешний характер российско-азербайджанского диалога, в котором прагматичное сотрудничество сочетается с высокой чувствительностью к вопросам, связанным с Карабахом. С одной стороны, президент России Владимир Путин провёл телефонный разговор со своим азербайджанским коллегой Ильхамом Алиевым. По данным пресс-службы президента Азербайджана, стороны обсудили актуальные вопросы двусторонней и международной повестки, отметили конструктивный характер российско-азербайджанских связей, а также активизацию взаимодействия по линии правительств и профильных ведомств. Лидеры подтвердили взаимную заинтересованность в дальнейшем расширении сотрудничества. Сам по себе подобный разговор можно было бы считать рутинным элементом дипломатической практики, однако в условиях повышенного внимания к отношениям Москвы и Баку он закономерно воспринимается как сигнал сохранения политического диалога на высшем уровне.

На этом фоне особое внимание привлекла реакция Министерства иностранных дел Азербайджана на высказывания официального представителя российского внешнеполитического ведомства Марии Захаровой. Выступая 27 июля на молодежном форуме «Гвардейск», она затронула тему возможного задействования механизмов ОДКБ применительно к карабахскому вопросу, отметив, что Ереван мог настаивать на таком сценарии, однако оставалось неясным, против кого именно эти механизмы должны были применяться, поскольку Армения официально не признавала Нагорный Карабах ни своей территорией, ни независимым государством. Формально речь шла о правовой стороне вопроса, однако само возвращение карабахской темы в публичную дискуссию вызвало в Баку заметное раздражение.

Реакция азербайджанской стороны последовала незамедлительно. Пресс-секретарь МИД Азербайджана Айхан Гаджизаде назвал подобную постановку вопроса искажением реальности и подчеркнул, что международное сообщество, включая Россию, последовательно признавало Карабахский регион неотъемлемой частью Азербайджана. По его словам, попытки увязывать механизмы ОДКБ с территориями Азербайджана, находившимися под армянской оккупацией на протяжении почти трёх десятилетий, противоречат официальной позиции Москвы и не имеют под собой оснований. Он также заявил, что конфликт урегулирован в соответствии с нормами международного права, Азербайджан восстановил свою территориальную целостность и суверенитет, а потому обсуждение российско-армянских отношений не должно сопровождаться ссылками на карабахскую тематику.

Почти одновременное появление этих двух информационных поводов само по себе не означает наличия прямой взаимосвязи между ними. Вместе с тем их сопоставление позволяет увидеть характерную особенность нынешнего этапа российско-азербайджанских отношений. На уровне руководства двух государств сохраняется демонстрация заинтересованности в развитии сотрудничества и поддержании регулярного политического диалога, тогда как на уровне публичной дипломатии сохраняется крайне высокая чувствительность к любым формулировкам, способным вызвать неоднозначные трактовки вокруг карабахской темы. Для Баку принципиально важно, чтобы вопрос, который азербайджанская сторона считает окончательно урегулированным, не возвращался в международную повестку даже косвенно — в данном случае в контексте обсуждения российско-армянских отношений и роли ОДКБ.

Подобная реакция укладывается в общую линию азербайджанской дипломатии последних месяцев. После восстановления полного контроля над Карабахом официальный Баку последовательно добивается закрепления новой политико-правовой реальности и потому оперативно реагирует на любые публичные заявления, которые могут быть истолкованы как попытка вернуть конфликт в пространство международных дискуссий. Одновременно Азербайджан продолжает выстраивать прагматичные отношения с Россией по широкому кругу вопросов — от взаимодействия правительств и профильных ведомств до экономического и транспортного сотрудничества. Именно поэтому телефонный разговор Владимира Путина и Ильхама Алиева, состоявшийся на фоне возникшей дипломатической полемики, объективно сместил информационный акцент в сторону сохранения рабочих контактов между двумя странами.

Не менее показательна и сама реакция Баку. Она свидетельствует о том, что азербайджанское руководство намерено публично отвечать даже на те заявления, которые напрямую не ставят под сомнение территориальную целостность страны, но потенциально допускают неоднозначные интерпретации статуса Карабаха в прошлом или настоящем. Такой подход отражает стремление окончательно вывести карабахскую тему за рамки любых внешнеполитических дискуссий, независимо от того, касаются ли они непосредственно Азербайджана или разворачиваются вокруг отношений России с Арменией.

В результате оба события иллюстрируют характерную модель нынешних российско-азербайджанских отношений. Политическое руководство обеих стран сохраняет заинтересованность в практическом взаимодействии и поддержании устойчивого диалога, однако пространство публичной дипломатии становится значительно менее терпимым к любым неоднозначным формулировкам вокруг Карабаха. Для Баку этот вопрос окончательно перешёл из плоскости конфликта в категорию принципиальной внешнеполитической позиции, поэтому даже косвенные упоминания темы способны вызывать жёсткую дипломатическую реакцию. Это означает, что при сохранении сотрудничества на высшем уровне риторические эпизоды и впредь будут оставаться одним из наиболее чувствительных элементов российско-азербайджанских отношений.

Заур Нурмамедов
Источник

Иран предлагает Армении перекроить газовый баланс Южного Кавказа

На днях на переговорах в Тегеране между министром нефти Ирана Мохсеном Пакнежадом и министром территориального управления и инфраструктур Армении Давидом Худатяном прозвучала инициатива, способная заметно перекроить энергетический ландшафт Южного Кавказа. Иран предложил Армении существенно расширить газовое сотрудничество и поручил как можно скорее сформировать профильную совместную рабочую группу, чтобы представить первые практические результаты уже к следующему раунду встреч. На первый взгляд это событие выглядит стандартной министерской протокольной сверкой часов, однако за ним просматривается не только желание укрепить давнее экономическое партнерство, но и тонкая геополитическая игра в условиях стремительно меняющихся региональных реалий.

Контекст этой встречи глубоко укоренен в проверенной временем схеме «газ в обмен на электроэнергию», которая успешно действует между странами с 2006–2009 годов. По этому бартерному механизму Иран прокачивает газ в Армению, а Ереван расплачивается электричеством, вырабатываемым на своих теплоэлектростанциях, из расчета примерно три киловатт-часа за каждый кубометр топлива. В настоящее время объём поставок составляет около 360–365 млн кубометров в год (примерно 1 млн кубометров в сутки). Для Армении, не обладающей собственными запасами углеводородов, но располагающей избыточными генерирующими мощностями, эта система стала важным элементом энергетической безопасности. Иран же, оказавшись под жёсткими международными санкциями, получил надёжный инструмент энергообмена без необходимости привлекать валютные расчёты. Стороны уже продлевали соглашение до 2030 года и договаривались об увеличении объёмов, поэтому нынешний шаг Тегерана — не импульсивный старт с нуля, а логичная эволюция устойчивых связей.

Тем не менее состоявшиеся переговоры заметно выбиваются из привычного ритма. Иранская сторона не просто предложила нарастить объёмы, а пошла на институционализацию диалога, зафиксировав жёсткие дедлайны для рабочей группы. Более того, Тегеран вышел далеко за рамки традиционного бартера, подняв вопрос о строительстве нефтеперерабатывающего завода на территории Армении, привлечении иранских компаний к крупным инженерным проектам и даже возможности использования Армении как транзитного коридора для поставок газа на третьи рынки. Обособленное значение имеет и политический подтекст: тёплые слова благодарности в адрес Еревана за поддержку «в трудное время» прямо намекают на то, что для находящегося под давлением Ирана этот диалог служит важной демонстрацией наличия действенных внешнеполитических союзников. Армянская сторона, со своей стороны, подтвердила заинтересованность в увеличении объёмов обмена, однако конкретных обязательств по переходу на коммерческую модель пока не озвучила.

Однако за любым манёвром Еревана в энергетике ревниво наблюдает Москва. Россия остаётся доминирующим игроком на армянском энергорынке, обеспечивая львиную долю импорта — порядка 2,3–2,7 млрд кубометров в год — через «Газпром Армения», которому принадлежит вся газораспределительная сеть страны и армянский участок газопровода Иран–Армения. С одной стороны, Кремль рассматривает Тегеран как ключевого партнёра по евразийской интеграции и противостоянию санкциям, поэтому умеренное укрепление ирано-армянского бартера не вызывает прямой агрессии. С другой — Москва крайне чувствительно относится к попыткам Еревана снизить зависимость от российского газа, особенно на фоне сложных дипломатических отношений с армянским руководством и периодических сигналов о возможном пересмотре льготных цен (сейчас российский газ на границе обходится Армении примерно в 165–177,5 долларов за тысячу кубометров). Любое превращение иранских поставок из дополнения к российскому газу в его полноценную альтернативу неизбежно столкнётся с экономическим и инфраструктурным сопротивлением со стороны РФ.

Не менее внимательно за этими процессами следит и Баку. Укрепление энергетических связей Тегерана с Ереваном — один из способов сохранить иранское влияние на юге Армении, прежде всего в Сюникской области, и не допустить, чтобы транзитный коридор, соединяющий основную территорию Азербайджана с Нахчываном, полностью вышел из-под контроля Ирана. Для Азербайджана это означает, что Тегеран будет ещё активнее использовать любые доступные рычаги — включая углубление сотрудничества с Арменией — чтобы мешать реализации проекта на условиях, максимально выгодных Баку, и сохранять собственную роль ключевого транзитного игрока в регионе.

На этом фоне аргументы в пользу дальнейшего углубления ирано-армянского сотрудничества сталкиваются с суровыми техническими и геополитическими ограничениями. Бартерная модель привлекательна тем, что автономна от внешних финансовых систем и даёт Армении хотя бы частичную диверсификацию. Однако пропускная способность трубы Иран–Армения (диаметр 700 мм, проектная мощность около 1,1–1,2 млрд кубометров в год) изначально проектировалась исключительно под узкие нужды бартера, а не под масштабный коммерческий экспорт. Её расширение потребует согласования с тем же «Газпром Арменией». Кроме того, российский газ традиционно обходится Еревану дешевле иранского в пересчёте на реальные затраты. Амбициозные идеи вроде строительства НПЗ не только требуют колоссального капитала, но и грозят вторичными санкциями, сопряжёнными с высокими рисками для армянской экономики, тесно завязанной как на рынок ЕАЭС, так и на западных партнёров. Определённый позитив добавляет строящаяся третья высоковольтная линия электропередачи Иран–Армения, которая потенциально позволит увеличить объёмы бартера, но сама по себе не решает проблему газотранспортных ограничений.

В конечном счёте предложенная Тегераном инициатива выглядит вполне реалистично в своей чисто газовой части, где уже есть прочная база и взаимная выгода. Что же касается масштабного промышленного строительства, коммерциализации поставок и передела энергорынка, то эти идеи пока остаются на уровне дипломатических намерений, требующих оглядки на позицию Москвы, технические возможности инфраструктуры и санкционные риски. Станут ли эти замыслы прорывом или пополнят список нереализованных проектов, станет ясно уже в ближайшее время — главным индикатором серьёзности намерений обеих стран будут конкретные цифры, графики и источники финансирования, которые новая рабочая группа должна представить к следующим переговорам.

Заур Нурмамедов
Источник

США ставят отношения с Грузией на стратегическую переоценку

Палата представителей Конгресса США одобрила проект оборонного бюджета (National Defense Authorization Act, NDAA) на 2027 финансовый год объемом около 1,15 трлн долларов, и сам процесс его принятия оказался не менее показательным, чем содержание документа. Голосование прошло практически по партийной линии — 216 голосов «за» против 212 «против». Для NDAA, который традиционно является одним из немногих законопроектов в Вашингтоне, способных получить широкую двухпартийную поддержку, столь жесткое разделение стало редкостью.

Демократы объясняли свою позицию чрезмерным ростом военных расходов и сокращением ряда внутренних программ, однако для Грузии ключевое значение имеет не общая структура бюджета, а отдельные положения, которые напрямую затрагивают будущее американо-грузинских отношений.

Центральную роль в формировании грузинского блока инициатив сыграл республиканец Джо Уилсон, член Палаты представителей США, который в последние годы стал одним из наиболее последовательных критиков политики правящей партии Грузии «Грузинская мечта». Включенные в NDAA положения предусматривают подготовку для Конгресса комплексного отчета о возможном влиянии российских и китайских разведывательных структур на ситуацию в Грузии.

Согласно документу, в течение 180 дней после вступления закона в силу Министерство обороны США, разведывательное сообщество и Государственный департамент должны представить оценку степени проникновения российских и китайских спецслужб в Грузию, а также возможных связей между этими структурами внутри страны.

Значение этой инициативы заключается не только в самом содержании запроса, но и в изменении подхода Вашингтона к грузинскому вопросу. В последние годы американская критика Тбилиси в основном была сосредоточена на состоянии демократических институтов, избирательных процессах, верховенстве права и ситуации с гражданскими свободами. Теперь же дискуссия все больше переносится в сферу национальной безопасности, где Грузия рассматривается через призму соперничества США с Россией и Китаем.

Параллельно Госдепартаменту поручается разработать пятилетнюю стратегию американо-грузинских отношений. В рамках этой оценки американские власти должны определить, насколько оправдано дальнейшее сохранение нынешнего уровня поддержки Грузии, включая программы помощи, экономическое сотрудничество и политическое партнерство.

Фактически Конгресс предлагает пересмотреть фундаментальные вопросы, которые долгое время считались решенными: остается ли Грузия надежным стратегическим партнером США, сохраняет ли грузинское руководство приверженность евроатлантическому курсу и насколько нынешняя политика Тбилиси соответствует интересам Вашингтона и его союзников.

При этом показательно, какие положения не вошли в окончательную версию документа. Ранее профильный комитет Палаты представителей поддержал поправку Джо Уилсона, которая предусматривала отдельный отчет о влиянии проблемы политических заключенных в Грузии на военное сотрудничество между двумя странами. Однако в итоговый текст NDAA эта норма включена не была.

Это может свидетельствовать о том, что даже среди сторонников более жесткого подхода к грузинским властям не было достаточного консенсуса для прямой увязки военного партнерства с внутренней политической ситуацией в Грузии. Вопрос оказался либо слишком чувствительным, либо менее приоритетным по сравнению с более широкими стратегическими вызовами.

Вместе с тем нынешняя редакция NDAA не является окончательной. После одобрения Палатой представителей законопроект должен пройти Сенат, где для принятия потребуется поддержка не менее 60 сенаторов, а значит, неизбежны переговоры между республиканцами и демократами. В ходе согласования двух версий документа положения, касающиеся Грузии, могут быть изменены, смягчены или исключены.

Только после утверждения единого текста обеими палатами NDAA будет направлен президенту США Дональду Трампу на подпись. Поэтому решение Палаты представителей следует воспринимать прежде всего как важный политический сигнал, а не как окончательную формулу американской политики в отношении Тбилиси.

Реакция грузинского руководства показала, насколько чувствительной стала эта тема. Спикер парламента Грузии Шалва Папуашвили назвал инициативы Уилсона «очередной серией давно знакомого фильма», заявив, что грузинские государственные структуры способны самостоятельно противостоять иностранному влиянию.

Премьер-министр Ираклий Кобахидзе выступил с еще более резкой критикой, обвинив американского законодателя и грузинскую оппозицию в продвижении интересов внешних сил. Такая риторика демонстрирует, что официальный Тбилиси воспринимает действия Конгресса не просто как политическую критику, а как попытку пересмотра всей модели двусторонних отношений.

При этом положения NDAA, касающиеся Грузии, нельзя рассматривать отдельно от других инициатив в Вашингтоне. В Сенате продолжается обсуждение **MEGOBARI Act**, предусматривающего возможные санкционные меры против представителей грузинских властей. На фоне отсутствия быстрых решений по этому направлению оборонный бюджет становится дополнительным инструментом давления, позволяющим Конгрессу институционализировать обеспокоенность курсом Тбилиси.

Таким образом, грузинский блок в NDAA — это не просто набор отдельных требований и не очередной эпизод политического противостояния. Его значение заключается в том, что вопрос о будущем американо-грузинского партнерства впервые за долгое время переводится из сферы дипломатических заявлений в формат официальной стратегической оценки.

Если раньше Грузия воспринималась в Вашингтоне как один из наиболее важных партнеров США на Южном Кавказе, то теперь все чаще возникает вопрос о том, насколько нынешний курс грузинских властей соответствует прежней роли страны в американской региональной стратегии. Вашингтон пока не демонстрирует намерения полностью отказаться от сотрудничества с Тбилиси, учитывая географическое положение Грузии, ее значение для транспортных коридоров между Европой и Азией и многолетнее взаимодействие в сфере безопасности. Однако прежняя модель автоматической политической поддержки постепенно уходит в прошлое.

Главный сигнал нынешних инициатив заключается именно в этом: США больше не рассматривают отношения с Грузией исключительно через призму исторического партнерства и прежних заслуг. Теперь Вашингтон все чаще оценивает Тбилиси с точки зрения текущей политической линии, стратегической надежности и способности оставаться частью более широкого евроатлантического пространства.

Итоговое будущее отношений будет зависеть не только от окончательной версии NDAA или решений Конгресса, но и от того, смогут ли Вашингтон и Тбилиси выработать новый формат взаимодействия. Однако сам факт появления подобных положений в оборонном бюджете США показывает: период безусловного доверия между двумя странами завершился, и американо-грузинские отношения вступают в этап более жесткой оценки, взаимных требований и пересмотра прежних договоренностей.

Заур Нурмамедов
Источник