Новый мост между Ватиканом и исламским миром проходит через Баку

Подписанный 26 октября в Ватикане меморандум о взаимопонимании между Управлением мусульман Кавказа (УМК) и Святым Престолом интересен не столько самой церемонией, сколько форматом сотрудничества. По данным УМК, Святой Престол впервые заключил подобный меморандум непосредственно с религиозным центром, тогда как прежде аналогичные документы подписывались преимущественно с государственными структурами. Если соглашение действительно станет началом новой практики, возникает более важный вопрос: почему одним из партнеров Ватикана в таком формате стало именно Управление мусульман Кавказа?

Документ подписали председатель УМК шейх уль-ислам Аллахшукюр Пашазаде и префект Дикастерии Святого Престола по межрелигиозному диалогу кардинал Джордж Джейкоб Кувакад. Принципиальная деталь соглашения — создание Постоянного совместного комитета по диалогу. Именно она потенциально выводит отношения сторон за пределы привычной дипломатии конференций, совместных заявлений и символических встреч. Постоянный механизм предполагает регулярную повестку и, что еще важнее, возможность постепенно подключать к ней других участников.

Меморандум при этом не возник на пустом месте. Контакты УМК со Святым Престолом развиваются с 1990-х годов, а подготовка соглашения обсуждалась во время визита Кувакада в Азербайджан в июне 2026 года. Поэтому нынешний документ можно рассматривать как институционализацию отношений, формировавшихся на протяжении примерно трех десятилетий.

Но наиболее интересный аспект соглашения проявился уже во время встречи в Ватикане. Кувакад говорил о конфликтах на Ближнем Востоке и в Украине и о роли религиозных лидеров в содействии миру. Одновременно обсуждалась возможность привлечения через УМК представителей других влиятельных мусульманских религиозных центров к межрелигиозным инициативам Святого Престола. Если эта идея получит практическое продолжение, Управление мусульман Кавказа сможет выступать уже не только партнером Ватикана, но и одним из каналов его коммуникации с более широким исламским пространством.

Именно это позволяет иначе оценить значение соглашения для Азербайджана. На протяжении многих лет Баку продвигает международную повестку мультикультурализма и межрелигиозного взаимодействия, прежде всего демонстрируя собственную модель сосуществования различных конфессий. Теперь появляется возможность превратить накопленный опыт и сеть религиозных контактов из элемента международного имиджа в практический внешнеполитический ресурс.

Для этого существуют объективные предпосылки. Азербайджан включен одновременно в несколько политико-культурных пространств — кавказское, постсоветское, тюркское, исламское и европейское. Значение этого положения состоит не в расхожей формуле о стране «между Востоком и Западом», а в способности поддерживать рабочие отношения с центрами, принадлежащими к разным, иногда конкурирующим системам. Для посредника важен не только собственный политический вес, но и количество пространств, между которыми он способен сохранять устойчивые связи.

Свою специфику имеет и УМК. Исламский мир, в отличие от католического, не располагает единым институтом, сопоставимым со Святым Престолом. Он состоит из множества национальных, региональных и богословских центров, поэтому Ватикан объективно вынужден строить отношения с ним через сеть партнерств. В этом отношении для Святого Престола может представлять интерес структура, имеющая собственные связи в мусульманском мире и исторический опыт взаимодействия суннитских и шиитских общин. Это, разумеется, не делает УМК представителем исламского мира в целом, но повышает его потенциальную ценность как одного из коммуникационных узлов.

В результате вокруг меморандума формируются три уровня взаимодействия. Первый — традиционные отношения Азербайджана и Святого Престола. Второй — прямое сотрудничество УМК с ватиканской Дикастерией по межрелигиозному диалогу. Третий пока существует скорее как возможность: использование этого канала для контактов с другими мусульманскими институтами. Именно реализация третьего уровня способна превратить двустороннее соглашение в инструмент более широкой религиозной дипломатии.

Тем более что религиозный трек развивается параллельно с укреплением отношений Баку и Святого Престола на государственном уровне. Во время июньской встречи президента Ильхама Алиева с Кувакадом обсуждались положение католической общины, строительство второго католического храма в Азербайджане и дальнейшее развитие сотрудничества. Тогда же глава государства передал приглашение Папе Льву XIV посетить страну. Поэтому октябрьский меморандум правильнее рассматривать не как изолированное событие, а как часть более широкой системы отношений, в которой классическая дипломатия дополняется контактами религиозных институтов.

Есть у соглашения и более широкий идейный контекст. В УМК связывают его с принципами «Документа о человеческом братстве во имя мира во всем мире и совместной жизни», подписанного в Абу-Даби в 2019 году Папой Франциском и великим имамом Аль-Азхара Ахмадом ат-Тайебом. Тот документ сформулировал общую рамку христианско-мусульманского сотрудничества — неприятие экстремизма, защиту человеческого достоинства и ответственность религиозных лидеров за мир. Меморандум УМК и Святого Престола интересен прежде всего попыткой дополнить подобные принципы постоянным организационным механизмом.

Однако именно здесь проходит граница между потенциальным и реальным значением соглашения. Международный межрелигиозный диалог давно насыщен форумами, декларациями и меморандумами, практический эффект которых трудно измерить. Поэтому институциональная новизна документа сама по себе еще не означает политического результата. Подписание меморандума не превращает автоматически Баку в центр религиозной дипломатии, а УМК — в посредника между Ватиканом и мусульманским миром.

Тем более религиозная дипломатия не способна заменить политические переговоры в конфликтах, причины которых связаны с территориями, безопасностью, ресурсами или борьбой за власть. Ее функция иная: поддерживать каналы общения, снижать уровень конфронтации и создавать пространство доверия там, где официальной дипломатии зачастую не хватает общественной или моральной легитимности. В условиях растущей международной фрагментации ценность таких неформальных каналов может увеличиваться.

Именно поэтому реальное значение подписанного в Ватикане меморандума разумнее оценивать не по его заявленной уникальности, а по тому, что произойдет после церемонии. Через год или два результат можно будет измерить достаточно конкретно: начал ли регулярно работать Постоянный совместный комитет, появились ли совместные проекты и, главное, удалось ли привлечь к созданному механизму другие мусульманские религиозные центры.

Если этого не произойдет, меморандум останется важным, но преимущественно двусторонним эпизодом в истории отношений УМК и Святого Престола. Если произойдет, его значение окажется шире: возникнет дополнительный канал взаимодействия Ватикана с частью мусульманского мира, одним из узлов которого станет Баку.

Именно в этом заключается наиболее интересная перспектива для Азербайджана. Для государства сравнительно небольшого масштаба влияние определяется не только способностью концентрировать силу, но и умением создавать связи между более крупными центрами. Если новый механизм заработает, Баку сможет превратить то, что десятилетиями представлялось преимущественно как особенность внутренней модели — сосуществование конфессий и контакты с различными культурными пространствами, — в более осязаемый ресурс внешней политики. Не претендовать на роль центра мусульманского или христианского мира, а стать одним из мест, через которые этим мирам проще разговаривать друг с другом.

Заур Нурмамедов
Источник

Узбекистан вслед за Азербайджаном отвергает «персидскую» монополию

На днях посол Ирана Мухаммад Али Искандари был вызван в узбекский МИД, где ему вручили ноту протеста. Причиной стали публикации нескольких иранских дипломатических представительств, появившиеся после визита госсекретаря США Марко Рубио в Самарканд. Иранские посольства использовали фотографии американского дипломата на Регистане, чтобы напомнить ему о величии Персии: одни называли архитектуру Самарканда «персидским наследием», другие — частью «персидской цивилизации», третьи — проявлением «ирано-исламской цивилизации». Ташкент потребовал удалить публикации и не допускать повторения подобных случаев.

Формально Тегеран полемизировал с Вашингтоном. Фактически для удара по американскому оппоненту он воспользовался историей третьей страны, причем таким образом, будто культурное влияние Персии автоматически дает современному Ирану право включать Самарканд в собственное цивилизационное пространство. Именно здесь проходит граница, которую Ташкент решил обозначить предельно ясно.

Никто не оспаривает огромное влияние персидского языка и культуры на Центральную Азию. Как невозможно отрицать арабское, тюркское, монгольское или исламское влияние на разные этапы истории региона. Но культурное влияние и политическое право на наследие — совершенно разные вещи. Современный Иран не тождествен всем государствам, династиям и культурным пространствам, где в течение столетий использовался персидский язык. Так же как современная Греция не может объявить своим политико-культурным пространством все территории, затронутые эллинизмом, Италия — все наследие Римской империи, а современная арабская страна — все памятники цивилизации, созданные на арабском языке.

Именно подмена этих понятий превращает историю в инструмент политики. Причем речь идет не о случайной реплике отдельного публициста. Похожие формулировки одновременно распространяли несколько официальных дипломатических представительств Ирана. По данным узбекской стороны, протест касался пяти публикаций. Поэтому Ташкент имел основания рассматривать происходящее уже не как академическую дискуссию, а как политизацию исторического наследия.

Ответ Узбекистана интересен еще и тем, насколько точно была сформулирована красная линия. МИД не стал отрицать многослойность истории Самарканда. Напротив, он подчеркнул, что наследие Самарканда, Бухары, Хивы и других городов является результатом многовекового и многогранного историко-культурного развития, но одновременно связано с историей, государственностью и культурным развитием узбекского народа. Иными словами, Ташкент не пытается вычеркнуть чужое влияние из собственной истории — он отказывается позволять внешнему государству приватизировать эту историю.

Для Азербайджана такая проблема хорошо знакома. На протяжении десятилетий вокруг наследия региона периодически возникает та же логическая конструкция: если выдающийся автор писал на персидском языке или культурная среда испытывала сильное персоязычное влияние, это используется как основание для включения соответствующего деятеля или наследия в исключительно «персидский» исторический канон.

Наиболее очевидный пример — Низами Гянджеви. Он жил и творил в Гяндже и писал свои великие произведения на персидском языке. Азербайджанская государственная и культурная традиция рассматривает его как азербайджанского поэта и мыслителя; официальные азербайджанские источники при этом не скрывают язык его творчества и признают колоссальное влияние его произведений на литературы множества народов региона.

Именно пример Низами хорошо показывает ущербность формулы «язык произведения равен современной национальной принадлежности». Для средневекового Востока такой подход исторически слишком примитивен. Персидский столетиями выполнял функцию одного из главных языков высокой литературы, двора и интеллектуальной культуры на огромной территории, населенной разными народами и находившейся под властью разных династий. Владение этим языком или создание на нем литературных произведений не превращало автоматически их автора в представителя современного Ирана.

Та же проблема возникает применительно к государствам и династиям, существовавшим на территории нынешних Ирана, Азербайджана, Центральной Азии и сопредельных регионов. Современные национальные государства пытаются прочитать средневековую историю через политическую карту XXI века, хотя сама эта карта тогда не существовала. В результате сложнейшая система пересекающихся тюркских, иранских, арабских, кавказских и исламских влияний искусственно раскладывается по современным национальным ящикам.

Однако в случае Ирана у этой тенденции есть дополнительное внешнеполитическое измерение. Концепция великого персидского культурного пространства дает Тегерану возможность символически выходить далеко за собственные государственные границы. Язык, архитектура, литература и память о прежних государствах превращаются в ресурс «мягкой силы». Само по себе это естественно: практически любое государство использует культурное наследие для продвижения своего международного влияния. Проблема возникает тогда, когда общая история начинает подаваться как преимущественно или исключительно собственная.

Именно поэтому реакция Узбекистана важна далеко за пределами узбекско-иранских отношений. Ташкент фактически сформулировал принцип, который приобретает все большее значение для постсоветского пространства: культурная взаимосвязь не означает исторической субординации.

Самарканд особенно неудобен для любых попыток однозначного цивилизационного присвоения. Через него проходили согдийские, тюркские, персоязычные, арабо-исламские и тюрко-монгольские культурные и политические пласты. Регистан в его нынешнем облике связан прежде всего с эпохами Тимуридов и последующих правителей; участие мастеров из Ирана в строительстве и влияние персидской художественной традиции являются частью этой истории, но не превращают архитектурный ансамбль в собственность исторической памяти современного Ирана. Даже источники, описывающие нынешний конфликт, отмечают участие иранских мастеров, одновременно указывая, что иранские дипломаты не объяснили, на каком основании из этого следует принадлежность Регистана к «персидскому наследию».

Показательно и другое. Тегеран настолько увлекся информационной атакой на Рубио, что фактически поставил под сомнение субъектность государства, на территории которого американский госсекретарь находился. Самарканд превратился в декорацию для иранско-американского спора: Вашингтону пытались доказать величие Персии, не особенно задумываясь о том, как подобная аргументация выглядит из Ташкента.

Узбекистан ответил именно на это. Его нота — не спор о том, существовало ли персидское влияние. Это отказ признавать за Тегераном право конвертировать историческое культурное влияние в современную символическую юрисдикцию.

Для Азербайджана эта позиция понятна еще и потому, что отношения с Ираном постоянно сталкиваются с более фундаментальной проблемой интерпретации общей истории. На территории двух современных государств веками существовало единое пространство интенсивного культурного, политического и экономического взаимодействия. Тюркский и персидский элементы в нем не просто соседствовали — они глубоко проникали друг в друга. Поэтому попытка представить это огромное историческое пространство исключительно продолжением современной иранской государственности неизбежно сталкивается с альтернативным взглядом Баку на собственную историю. Официальная азербайджанская историография, например, связывает с историей Азербайджана государства Саджидов, Саларидов, Раввадидов, Ширваншахов, Кара-Коюнлу, Ак-Коюнлу и Сефевидов, то есть предлагает собственную интерпретацию той истории, которую невозможно без остатка вместить в современный иранский национальный нарратив.

Здесь и находится настоящий нерв самаркандского скандала. Борьба идет не за кирпичи Регистана и даже не за происхождение архитектурных приемов. Она идет за право определять, кому принадлежит политическая интерпретация прошлого.

После распада СССР государства Центральной Азии и Южного Кавказа прошли большой путь восстановления собственной исторической субъектности. Сегодня они все меньше готовы воспринимать себя как периферию чужих цивилизационных проектов — российского, иранского, китайского или любого другого. Для них история становится таким же элементом суверенитета, как территория, язык или внешняя политика.

Поэтому реакция Ташкента выглядит не чрезмерной, а показательной. Иранские дипломаты могли сказать, что в архитектуре Самарканда присутствует мощное персидское влияние, — это было бы предметом исторической дискуссии. Они предпочли говорить о Самарканде как о «персидском наследии» и части «персидской цивилизации». Это уже другая формула, потому что она незаметно переводит культурное влияние прошлого в категорию символической принадлежности настоящего.

Именно против этой подмены выступил Узбекистан. Тегеран, скорее всего, не станет раздувать конфликт. У Ирана достаточно проблем и интересов в регионе, чтобы превращать спор вокруг нескольких публикаций посольств в кризис отношений с Ташкентом. Сам Узбекистан также подчеркнул, что ценит отношения с Ираном и намерен строить их на взаимном уважении и доверии.

Но прецедент уже создан. Государство Центральной Азии публично продемонстрировало, что готово защищать не только свои границы и политические интересы, но и суверенитет над интерпретацией собственного исторического наследия.

И в этом смысле произошедшее касается не только Узбекистана. Для Азербайджана, государств Центральной Азии и вообще стран, чья история столетиями формировалась на перекрестке крупных цивилизаций, вопрос стоит одинаково: признание персидского культурного вклада не означает признания иранского права собственности на общее прошлое. История региона действительно общая. Но общая история — не значит чужая история.

Заур Нурмамедов
Источник

Российский газ через Азербайджан в Иран — большие амбиции и нерешенная экономика

Россия и Иран приближаются к согласованию условий поставок российского газа через Азербайджан. Для Москвы это возможность найти дополнительные рынки сбыта, для Тегерана — укрепить энергоснабжение северных регионов, а для Баку — превратить транзитное положение в источник доходов и политического влияния. Однако за заявлениями о скором завершении переговоров остается главный вопрос: способны ли стороны превратить этот проект в экономически оправданную систему поставок или его масштаб пока определяется преимущественно политическими амбициями?

25 октября исполняющий обязанности министра нефти Ирана Хамид Бовард заявил о согласовании основных положений соглашения и необходимости решить оставшиеся технические вопросы. При этом в обсуждениях проекта фигурируют два принципиально разных масштаба: первоначальные поставки около 2 млрд кубометров газа в год и потенциальное увеличение объема до 55 млрд.

Разница между этими показателями принципиальна. Ограниченные поставки могут быть организованы с использованием существующей инфраструктуры и относительно небольших вложений. Выход на 55 млрд кубометров потребует масштабного расширения газотранспортных мощностей, долгосрочных обязательств по закупкам и понятной модели финансирования. Поэтому заявленный максимум пока следует рассматривать как перспективный ориентир, а не как гарантированный результат переговоров.

История проекта требует осторожности в оценках. Меморандум «Газпрома» и Национальной иранской газовой компании был подписан еще в июне 2024 года, а в январе 2025-го стороны согласовали маршрут через Азербайджан. В последующие месяцы представители Ирана и России неоднократно сообщали о приближении к окончательному соглашению. При этом летом 2026 года среди нерешенных вопросов по-прежнему назывались цена газа и механизм платежей.

Повторяющиеся заявления о скором завершении переговоров не означают, что проект обречен на провал. Но они показывают разрыв между политическим согласием и коммерческой договоренностью. Если стороны действительно согласовали основные условия, следующим доказательством продвижения должны стать окончательный контракт, прозрачные параметры цены, обязательства по объемам и конкретный график начала поставок.

Для России проект прежде всего связан с поиском новых направлений экспорта после сокращения поставок на европейский рынок. Иран представляет собой крупную экономику с высоким потреблением газа, однако его нельзя автоматически считать полноценной заменой прежнему европейскому рынку. Тегеран обладает огромными запасами собственного топлива и будет закупать российский газ только в том случае, если импорт окажется выгоднее альтернативных способов обеспечения внутреннего спроса. Поэтому для Москвы важен не столько сам факт подписания соглашения, сколько возможность гарантировать долгосрочный сбыт по приемлемой цене.

Вместе с тем проект открывает для России перспективу закрепиться в энергетической инфраструктуре Южного Кавказа и расширить сотрудничество с Ираном. В дальнейшем это может создать условия для газовых обменов и новых маршрутов поставок, хотя подобные возможности потребуют отдельных договоренностей. Но здесь возникает и стратегическое противоречие: Россия заинтересована в расширении собственного экспорта, тогда как укрепление энергетической системы Ирана способно в перспективе усилить его позиции как самостоятельного регионального поставщика. Москва фактически может инвестировать в инфраструктуру государства, которое при определенных условиях станет не только партнером, но и конкурентом за рынки сбыта.

Главный риск для России связан с соотношением инвестиций и гарантированного спроса. По данным, опубликованным в сентябре 2026 года со ссылкой на посла Ирана в Москве Казема Джалали, основную часть расходов на газопровод предполагается возложить на российскую сторону. При этом проект предусматривает восстановление существующих трубопроводов и строительство новых участков для увеличения пропускной способности.

Если российские компании возьмут на себя значительные капитальные затраты, им потребуются долгосрочные обязательства Ирана по закупкам и гарантии оплаты. В противном случае Москва рискует профинансировать инфраструктуру, коммерческая отдача от которой окажется ниже ожидаемой. Дополнительные сложности создают санкционные ограничения, трансграничные расчеты и доступ к необходимому оборудованию. Следовательно, расширение экспорта само по себе еще не означает повышения его прибыльности.

Для Тегерана российский газ решает другую задачу. Несмотря на огромные запасы, Иран сталкивается с трудностями обеспечения внутреннего спроса, особенно в периоды сезонного роста потребления. Значительная часть добычи сосредоточена на юге страны, тогда как импорт с северного направления может помочь сбалансировать национальную газовую сеть, снизить нагрузку на внутреннюю транспортную инфраструктуру и высвободить собственные ресурсы для других потребителей. Иранские представители прямо указывали, что импортируемый газ может направляться промышленным предприятиям, особенно в периоды, когда внутренние потребности населения ограничивают доступность топлива для производства.

Таким образом, противоречие между собственными запасами Ирана и импортом российского газа не является непреодолимым. Вопрос заключается в том, насколько выгодно Тегерану покупать топливо с севера вместо того, чтобы направлять дополнительные средства на добычу, модернизацию газовой системы и сокращение потерь. Если импортная цена окажется высокой, проект утратит значительную часть экономического смысла. Если же поставки позволят избежать перебоев в снабжении промышленности и эффективнее распределять собственный газ, ограниченный импорт может оказаться оправданным.

Однако Иран вряд ли заинтересован в формировании критической зависимости от российского поставщика. Для Тегерана предпочтительнее сохранить гибкость закупок, развивать собственную добычу и использовать импорт как дополнительный инструмент управления энергобалансом. Это может ограничить готовность страны принимать на себя обязательства по закупке десятков миллиардов кубометров ежегодно. Иными словами, российский газ способен решить конкретные инфраструктурные и сезонные задачи Ирана, но это не означает, что Тегеран готов превратить его в основу своей энергетической системы.

Особое положение в этой конструкции занимает Азербайджан. Для Баку проект представляет возможность получать транзитные доходы, модернизировать газотранспортную инфраструктуру и одновременно укреплять отношения с двумя соседями. При этом Азербайджан не выступает простым посредником: без согласования условий транзита, технической готовности трубопроводов и распределения расходов трехсторонняя схема не сможет работать.

По оценке азербайджанской стороны, использование существующих газопроводов после ремонта и модернизации компрессорных мощностей может позволить реализовать начальный этап с ограниченными вложениями. Однако для существенного наращивания объемов потребуются новые участки инфраструктуры.

Именно здесь проявляется разница между экономическими интересами Баку и амбициями Москвы и Тегерана. Азербайджан может быть заинтересован в транзите, но его выгода будет зависеть от тарифов, стоимости модернизации и распределения ответственности за эксплуатацию системы. Если значительная часть расходов ляжет на Баку, а транзитная маржа окажется невысокой, политическая значимость проекта может превысить его непосредственную экономическую отдачу.

Кроме того, Азербайджану необходимо учитывать собственные экспортные интересы. Транзитные обязательства не должны ограничивать возможности наращивать поставки азербайджанского газа в Турцию и Европу. Поэтому Баку будет оценивать проект не только с точки зрения дополнительных доходов, но и через призму долгосрочного использования инфраструктуры и сохранения свободы маневра между разными партнерами.

Наиболее уязвимое место проекта — перспектива увеличения поставок до 55 млрд кубометров в год. Такой объем нельзя получить простым расширением действующего контракта. По данным Reuters, эта цифра сопоставима с прежними крупными потоками российского газа в Европу.

Чтобы выйти на подобный масштаб, необходимо подтвердить пропускную способность всей системы, определить объем новых строительных работ, найти финансирование и обеспечить устойчивый спрос на протяжении длительного периода. Важно также установить, идет ли речь о поставках непосредственно иранским потребителям, об обменных операциях или о более широкой схеме, предполагающей дальнейшее использование газа за пределами Ирана. Без этого невозможно корректно оценить ни доходность проекта, ни его значение для регионального рынка.

Поэтому наиболее предметным сценарием остаются первоначальные поставки порядка 2 млрд кубометров в год. Они позволят проверить технические возможности маршрута, согласовать платежные механизмы и оценить экономику сделки на практике. Последующее расширение будет зависеть от результатов первого этапа. А перспектива 55 млрд кубометров требует самостоятельного обоснования и не должна восприниматься как предрешенный итог переговоров.

Внешние игроки будут оценивать проект исходя из собственных интересов. Турция заинтересована в сохранении роли важного энергетического узла и будет следить за появлением альтернативных маршрутов, способных изменить региональную конфигурацию поставок. При этом российско-иранское сотрудничество не обязательно исключает будущие возможности для Анкары: значение будут иметь конкретные направления движения газа и условия его дальнейшей реализации.

Европейский союз, вероятно, будет рассматривать проект прежде всего в контексте изменения российских экспортных потоков и укрепления энергетических связей на Южном Кавказе. Однако непосредственное влияние на европейский рынок зависит от того, останется ли газ в Иране или появятся подтвержденные планы его дальнейшей перепродажи. Сам по себе транзит через Азербайджан не означает ни перенаправления российского газа в Европу, ни автоматического нарушения санкционных ограничений.

Для США ключевыми вопросами станут финансовые расчеты, участие конкретных компаний и возможные способы обхода действующих ограничений. Но заранее утверждать, что Вашингтон обязательно ответит новыми санкциями, оснований нет: реакция будет зависеть от структуры сделки и применимых правовых режимов. Китай, в свою очередь, может быть заинтересован в укреплении региональных энергетических связей, однако его непосредственное участие в проекте потребовало бы отдельных коммерческих оснований и договоренностей.

Для Армении и Грузии развитие газового сотрудничества между Россией, Ираном и Азербайджаном важно прежде всего с точки зрения изменения региональных экономических связей. Укрепление транзитной роли Баку может повысить его значение в региональной энергетике, но само по себе не означает автоматического сокращения возможностей соседних стран. Последствия будут зависеть от того, останется ли проект ограниченной схемой поставок или станет частью более широкой системы энергетических обменов.

В конечном счете судьбу проекта определит способность участников разрешить противоречие между политическими амбициями и коммерческими условиями. Россия заинтересована в гарантированном сбыте и возврате инвестиций, Иран — в доступной цене и сохранении самостоятельности своей энергетической системы, Азербайджан — в приемлемых транзитных доходах без ущерба для собственных экспортных возможностей. Совпадение этих интересов возможно, но оно не возникает автоматически из политической близости.

Проект российских поставок газа в Иран через Азербайджан имеет экономическую логику, однако его наиболее масштабная версия пока опережает доказанную коммерческую состоятельность. Ограниченные поставки могут стать практическим результатом многолетних переговоров. Но переход к 55 млрд кубометров в год потребует не только инфраструктуры, но и подтвержденного спроса, долгосрочных контрактов и прозрачной модели финансирования. Пока эти условия не закреплены, проект следует рассматривать как перспективное направление энергетического сотрудничества, реализация которого будет зависеть от конкретных экономических решений, а не от политических заявлений.

Заур Нурмамедов
Источник

Может ли Россия использовать экономику для давления на Грузию?

Внешнеторговый оборот Грузии по итогам января — сентября 2026 года достиг 20,5 млрд долларов, увеличившись на 9,2% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. Однако рост торговли сам по себе не означает укрепления экономической самостоятельности страны. Показательным примером остаются отношения с Россией, которая сохраняет заметные позиции в грузинском импорте, остаётся важным рынком для отдельных экспортных отраслей и обеспечивает значительный поток туристических доходов. Это создаёт для Тбилиси не столько тотальную экономическую зависимость, сколько совокупность уязвимостей, способных приобретать геополитическое значение.

В январе — сентябре 2026 года российско-грузинский товарооборот составил около 2,21 млрд долларов, или 10,8% внешней торговли Грузии. При этом экспорт Грузии в Россию достиг 560,2 млн долларов, а импорт российских товаров — 1,65 млрд долларов. Торговый дефицит в двусторонних отношениях составил около 1,09 млрд долларов. Эти цифры не свидетельствуют о критической зависимости всей грузинской экономики от российского рынка, однако показывают асимметрию торговых отношений: российские поставщики занимают более значительное место на грузинском рынке, чем грузинские производители — на российском.

Вместе с тем доля России в общем товарообороте не отражает всей глубины потенциальных рисков. Принципиальное значение имеет структура торговли: какие товары поступают из России, насколько быстро их можно заменить и какие отрасли потеряют больше всего в случае ограничения доступа на российский рынок. Для грузинских производителей вина, минеральной воды и сельскохозяйственной продукции Россия остаётся привлекательным направлением благодаря географической близости, сложившимся каналам сбыта и устойчивому спросу. Но концентрация экспорта на одном крупном рынке повышает уязвимость бизнеса перед изменением торговых условий.

Предыдущий опыт ограничений на импорт грузинской продукции показывает, что доступ к российскому рынку не является безусловной гарантией стабильности. Сообщения об ограничениях в отношении продукции отдельных грузинских производителей в октябре 2026 года вновь обращают внимание на этот риск. Сами по себе такие решения не доказывают политической мотивации, однако демонстрируют, насколько чувствительными могут оказаться отдельные отрасли к действиям российских регуляторов. Поиск новых покупателей требует времени, инвестиций, сертификации и развития логистики, поэтому быстро компенсировать потерю крупного рынка удаётся далеко не всегда.

Первый геополитический риск заключается в возможности использования экономических связей как инструмента давления. Для этого не обязательно полностью прекращать торговлю: точечные ограничения на импорт, осложнение платёжных операций или изменение условий поставок способны создать проблемы для конкретных предприятий и регионов. На национальном уровне последствия могут выглядеть ограниченными, но для зависимых от российского спроса компаний они могут означать сокращение производства, занятости и доходов.

Второй риск связан с косвенным воздействием экономических интересов на внешнеполитические решения. Если значительная часть бизнеса заинтересована в сохранении доступа на российский рынок, ухудшение отношений с Москвой может восприниматься не только как дипломатическая проблема, но и как угроза доходам предприятий и работников. Это не означает, что грузинская политика определяется Россией или что предприниматели сознательно действуют в интересах Москвы. Однако власти вынуждены учитывать потенциальную цену конфронтации, а такая осторожность способна сужать пространство для самостоятельного политического манёвра даже без прямого внешнего принуждения.

Дополнительная уязвимость возникает в сфере импорта. Российские товары занимают заметное место в отдельных категориях поставок, включая энергоносители, нефтепродукты и продовольствие. При этом оценивать степень зависимости необходимо по каждой товарной группе отдельно: общий объём импорта не показывает, насколько критичны конкретные поставки и есть ли возможность быстро заменить их продукцией из других стран. Грузия может расширять сотрудничество с Азербайджаном, Турцией и другими партнёрами, однако наличие альтернативы ещё не означает, что она доступна в необходимом объёме, по сопоставимой цене и без дополнительных логистических издержек.

Российский фактор заметен и в туризме. В январе — сентябре 2026 года доходы Грузии от российских туристов составили около 641 млн долларов, тогда как поступления от посетителей из ЕС и Великобритании достигли примерно 665 млн долларов. Эти показатели свидетельствуют о значимости российского направления, но одновременно показывают, что оно не является единственным источником туристических доходов. Возможное сокращение российского потока ударит прежде всего по наиболее зависимым от него предприятиям, а способность компенсировать потери будет зависеть от дальнейшей диверсификации туристического рынка. Аналогичный принцип применим к денежным переводам и трансграничным платежам: риски возрастают там, где альтернативные каналы ограничены.

На стратегическом уровне экономические связи с Россией создают противоречие между коммерческой инерцией и европейскими устремлениями Грузии. Торговля с Москвой сама по себе не противоречит европейской интеграции, но политическое обострение может поставить Тбилиси перед выбором между сохранением привычных экономических условий и продвижением внешнеполитических целей. При этом сближение с ЕС не гарантирует быстрого избавления от зависимости: новые рынки требуют соответствия стандартам, инвестиций, развития производства и устойчивых каналов сбыта. Без такой адаптации политическая диверсификация не обязательно приведёт к снижению экономической уязвимости.

Особое значение имеет и конкуренция за транспортные маршруты Южного Кавказа. Географическое положение позволяет Грузии укреплять роль связующего звена между Европой и Азией, развивая коммуникации с Азербайджаном, Турцией и государствами Центральной Азии. Это создаёт возможности для расширения торговли и уменьшения зависимости от отдельных направлений. Однако транзитная роль не гарантирует самостоятельности, если экономический рост опирается преимущественно на перевозки и реэкспорт, а национальное производство остаётся ограниченным. Для укрепления позиций Тбилиси важно не только развивать инфраструктуру, но и увеличивать долю продукции с высокой добавленной стоимостью.

Наиболее опасный сценарий — не отдельное торговое ограничение, а совпадение нескольких негативных факторов: сокращения экспорта в Россию, снижения туристических доходов, осложнения финансовых потоков и перебоев в отдельных категориях поставок. Их совокупное воздействие способно усилить экономические потери и повысить внутреннюю политическую цену конфликта. Вместе с тем было бы ошибкой считать, что Россия обладает безусловным механизмом управления решениями Тбилиси. Взаимозависимость действует в обе стороны, а Грузия располагает возможностями для расширения связей с другими партнёрами. Реальная сила экономических рычагов определяется наличием альтернатив и способностью сторон выдерживать последствия ограничений.

Таким образом, экономическую зависимость Грузии от России точнее характеризовать как умеренную на общенациональном уровне, но потенциально высокую в отдельных секторах. Главная уязвимость состоит не в самом объёме двусторонней торговли, а в том, насколько болезненной может оказаться потеря российского рынка, отдельных поставщиков или финансовых потоков. Именно эта возможность способна влиять на внешнеполитические расчёты Тбилиси.

Стратегическая задача Грузии заключается не в полном отказе от экономических отношений с Россией, а в снижении цены возможного кризиса. Диверсификация экспорта и импорта, развитие альтернативных транспортных маршрутов, укрепление национального производства и расширение туристических рынков должны превратить наличие других партнёров в реальную возможность компенсировать потери. В конечном счёте самостоятельность Грузии будет определяться не количеством направлений внешней торговли, а способностью пережить резкое ухудшение отношений с одним из них без масштабного ущерба для экономики. Чем шире этот запас прочности, тем меньше экономические связи с Россией будут ограничивать свободу стратегического выбора Тбилиси.

Заур Нурмамедов
Источник

Транскаспийский газопровод между политическими декларациями и экономической реальностью

Очередное заявление Туркменистана о готовности обеспечить газом Транскаспийский газопровод вновь возвращает в региональную повестку проект, который на протяжении десятилетий остается скорее стратегической идеей, чем реализуемой инфраструктурной инициативой. Выступая 23 октября по итогам международной конференции «Нефть и газ Туркменистана — 2026», председатель государственного концерна «Туркменгаз» Максат Бабаев подтвердил заинтересованность Ашхабада в поставках газа через Каспий в направлении Азербайджана и далее на европейские рынки. При этом он признал, что для обеспечения проекта ресурсами потребуется очередной этап освоения месторождения «Галкыныш», а переговоры с азербайджанской стороной продолжаются.

На первый взгляд, заявление подтверждает наличие политической воли к развитию нового энергетического маршрута. Однако при более внимательном рассмотрении оно демонстрирует и главную проблему проекта: несмотря на многолетние обсуждения, его реализация по-прежнему привязана к будущим решениям, а не к уже согласованным параметрам строительства и поставок. Ашхабад вновь говорит о готовности предоставить газ, но одновременно указывает на необходимость расширения добычи. Переговоры продолжаются, однако публично не представлены комплексная модель финансирования, согласованные гарантированные объемы транспортировки, окончательная конфигурация инфраструктуры и конкретный график реализации. Поэтому нынешнее заявление пока следует рассматривать прежде всего как подтверждение прежней позиции Туркменистана, а не как свидетельство перехода проекта к практической стадии.

Именно в этом заключается ключевое противоречие Транскаспийского газопровода. Его стратегическая привлекательность очевидна: Туркменистан располагает значительными запасами природного газа, Азербайджан имеет выход к европейским рынкам и располагает действующей экспортной инфраструктурой, а европейские государства заинтересованы в диверсификации энергоснабжения. Тем не менее сочетание этих факторов само по себе не гарантирует появления нового маршрута. Проект обсуждается уже более четверти века, но до сих пор не перешел к строительству полноценного газопровода через Каспий. В аналитическом обзоре Caspian Policy Center отмечается, что длительное отсутствие продвижения связано в том числе с недостаточной заинтересованностью Туркменистана в практическом продвижении проекта и политическими препятствиями.

Для понимания причин этой стагнации необходимо учитывать особенности энергетической стратегии Ашхабада. Туркменистан заинтересован в расширении экспортной географии, но на протяжении длительного времени основным направлением реализации его газа остается Китай. Сложившаяся система поставок обеспечивает стране устойчивый рынок сбыта и опирается на уже действующую инфраструктуру. Европейское направление, напротив, требует масштабных первоначальных вложений, согласования транзитных условий, поиска долгосрочных покупателей и принятия дополнительных политических рисков. В этих условиях диверсификация экспорта остается привлекательной целью, но ее практическая реализация конкурирует с более понятными и уже работающими направлениями.

Это не означает, что Ашхабад не заинтересован в выходе на европейский рынок. Скорее, речь идет о разрыве между стратегической заинтересованностью и готовностью принять на себя издержки, необходимые для реализации проекта. Туркменистан может поддерживать идею Транскаспийского маршрута, сохраняя при этом осторожность в отношении финансовых обязательств, сроков строительства и условий долгосрочных контрактов. Подобная позиция позволяет поддерживать дипломатический интерес к проекту, не принимая окончательных решений, последствия которых будут зависеть от множества внешних факторов.

Дополнительным ограничением становится ресурсная сторона вопроса. В заявлении Максата Бабаева освоение следующего этапа месторождения «Галкыныш» прямо обозначено как условие обеспечения Транскаспийского маршрута газом. Следовательно, проект предполагает не просто строительство трубопровода, но и предварительное создание дополнительной добывающей и перерабатывающей инфраструктуры. Это означает новые капитальные затраты и необходимость определить, какие объемы газа будут направляться на европейский рынок, в какие сроки и на каких коммерческих условиях.

Показательно, что в апреле 2026 года Туркменистан и китайская CNPC заключили соглашение о строительстве четвертой очереди освоения «Галкыныша», предусматривающей создание мощностей для производства дополнительных 10 млрд кубометров товарного газа в год. Стоимость проекта, по данным Reuters, составляет 5,1 млрд долларов, причем его финансирование предполагается за счет Туркменистана. Однако сам по себе этот проект не подтверждает, что дополнительные объемы предназначены для Транскаспийского газопровода: речь идет также об обеспечении внутреннего потребления и экспорта по существующим направлениям. Таким образом, наличие планов по увеличению добычи еще не означает появления ресурсной базы, закрепленной за европейским маршрутом.

Для Азербайджана ситуация имеет принципиальное значение. Баку заинтересован в развитии связей с Центральной Азией и укреплении своей роли в энергетическом взаимодействии между Востоком и Западом. Появление туркменского газа в азербайджанской инфраструктуре могло бы расширить экономические возможности страны, увеличить значение транзитных коммуникаций и укрепить ее позиции в отношениях с европейскими партнерами. Но рассчитывать на эти преимущества преждевременно, пока отсутствуют конкретные договоренности о параметрах поставок и транспортировки.

При этом Азербайджану необходимо учитывать собственные инфраструктурные ограничения. Южный газовый коридор уже используется для поставок азербайджанского газа в Турцию и Европу. Его возможности нельзя рассматривать как неограниченные: поступление дополнительных объемов из Туркменистана потребует оценки пропускной способности отдельных участков, условий доступа к инфраструктуре и необходимости ее расширения. Аналитический обзор Caspian Policy Center в 2025 году отдельно обращал внимание на высокую загрузку Южного газового коридора и необходимость решать вопрос дальнейшей транспортировки газа к европейским потребителям.

Следовательно, даже строительство соединения между Туркменистаном и Азербайджаном не решит всей задачи. Необходимо обеспечить прохождение дополнительных объемов через последующую газотранспортную систему, согласовать коммерческие условия с транзитными государствами и получить гарантии со стороны покупателей. Без этого новый маршрут рискует столкнуться с ситуацией, при которой добывающие мощности и подводящая инфраструктура будут созданы, но возможности выгодной доставки газа на конечный рынок окажутся ограниченными.

Существенным препятствием остаются и правовые разногласия вокруг прокладки трубопровода по дну Каспийского моря. После подписания Конвенции о правовом статусе Каспийского моря в 2018 году сторонники проекта получили дополнительные основания для продвижения идеи. Азербайджан и Туркменистан исходят из того, что согласование трубопровода относится прежде всего к компетенции государств, по территориям которых он проходит. Россия и Иран настаивают на более широком участии прикаспийских стран в экологической экспертизе, указывая на потенциальное трансграничное воздействие на морскую среду. Эти разногласия не означают автоматической невозможности строительства, однако сохраняют неопределенность в отношении процедур согласования и создают дополнительные риски для инвесторов.

При этом было бы неверно сводить все препятствия исключительно к внешнему противодействию. Даже при достижении приемлемого правового компромисса остаются вопросы стоимости строительства, окупаемости, надежности поставок и распределения инвестиционных рисков. Масштабный подводный газопровод требует долгосрочных обязательств, а его коммерческая целесообразность зависит от того, сможет ли туркменский газ конкурировать с альтернативными источниками поставок с учетом затрат на добычу, транспортировку и транзит.

Не менее неоднозначен и европейский фактор. Стремление государств ЕС диверсифицировать импорт энергоресурсов создает потенциальную возможность для туркменского газа, но не гарантирует появления достаточного спроса на условиях, необходимых для окупаемости нового трубопровода. Европейская энергетическая политика ориентирована на постепенное сокращение использования ископаемого топлива, поэтому инвестиционные решения должны учитывать не только текущую потребность в газе, но и перспективы спроса на протяжении всего срока эксплуатации инфраструктуры. Политическая поддержка альтернативных маршрутов не может заменить долгосрочные контракты и экономические гарантии.

В этом контексте особенно показательна готовность Ашхабада рассматривать Транскаспийский проект не только как газопровод, но и как более широкий транспортно-логистический коридор, включающий кабельные коммуникации и портовую инфраструктуру. Такой подход отвечает интересам укрепления связей Центральной Азии и Южного Кавказа и может создавать дополнительные возможности для сотрудничества. Однако расширение повестки одновременно повышает риск размывания первоначальной задачи. Общая заинтересованность в развитии каспийских коммуникаций еще не означает согласования конкретных инвестиционных проектов, а переговоры о логистике и кабельных линиях не заменяют решений, необходимых для строительства газопровода.

Для Азербайджана оптимальной стратегией в этих условиях становится сохранение заинтересованности в проекте при одновременной оценке его реальной готовности к реализации. Баку выгодно расширять энергетические и транспортные связи с Центральной Азией, но при планировании инфраструктуры важно опираться не только на заявления партнеров, но и на подтвержденные обязательства. До появления конкретных договоренностей преждевременно закладывать значительные дополнительные объемы туркменского газа в долгосрочные планы экспорта или рассматривать Транскаспийский маршрут как гарантированный источник роста транзитных доходов.

Оценивать перспективы проекта следует по вполне определенным критериям: появлению согласованных объемов поставок, утверждению модели финансирования, закреплению долгосрочных контрактов с покупателями, определению технических параметров газопровода и согласованию правовых процедур. Не менее важным признаком продвижения стало бы принятие конкретных инвестиционных решений по добывающей и транспортной инфраструктуре с понятными сроками исполнения. Пока эти элементы не сформированы в единую систему, говорить о практическом переходе проекта к реализации оснований недостаточно.

Таким образом, заявление Туркменистана в октябре 2026 года подтверждает сохранение интереса к Транскаспийскому газопроводу, но не снимает главного вопроса: готов ли Ашхабад перейти от многолетней поддержки идеи к принятию конкретных финансовых, инфраструктурных и коммерческих обязательств? Опыт предыдущих десятилетий показывает, что политическая привлекательность проекта не обеспечивает его автоматического продвижения. Более того, нынешнее признание необходимости дополнительного освоения «Галкыныша» подчеркивает, что даже ресурсное обеспечение европейского направления еще требует дальнейшей работы.

Для Азербайджана Транскаспийский маршрут остается потенциально значимым инструментом укрепления энергетических связей с Центральной Азией и повышения роли страны в региональной инфраструктуре. Но стратегические возможности не следует путать с уже существующими экономическими результатами. Пока нет согласованных параметров строительства, подтвержденных источников финансирования и долгосрочных обязательств по поставкам, проект остается перспективой, а не действующим элементом энергетической архитектуры Евразии.

Главный показатель серьезности намерений Туркменистана будет заключаться не в очередном подтверждении готовности предоставить газ, а в появлении конкретных решений, которые можно проверить по срокам, объемам и инвестиционным обязательствам. До этого момента Транскаспийский газопровод разумнее рассматривать как возможное направление будущего сотрудничества, реализация которого зависит от преодоления целого комплекса экономических и политических препятствий. И именно способность сторон перейти от деклараций к практическим договоренностям определит, станет ли Каспий связующим звеном между Центральной Азией и Европой или еще на долгие годы останется пространством нереализованных энергетических планов.

Заур Нурмамедов
Источник

Что поражение Вучича меняет для Азербайджана?

Досрочные парламентские выборы в Сербии стали крупнейшим политическим поражением Александра Вучича за годы его доминирования и одновременно открыли для страны период неопределенности. Победа оппозиционного «Студенческого списка» означает смену парламентского большинства, однако главный вопрос заключается в другом: приведет ли она к демонтажу сформировавшейся при Вучиче политической системы или его лагерь, сохранив значительную поддержку, сможет со временем вернуть утраченные позиции.

По предварительным данным Ipsos/CeSID, «Студенческий список» получил около 52% голосов и 138 из 250 мест в Народной скупщине, тогда как коалиция Вучича набрала 39,3% и может рассчитывать на 104 мандата. Сам Вучич признал поражение, оценив результат победителей в 135–140 мест, а своей коалиции — примерно в 105. Таким образом, оппозиция получает возможность самостоятельно сформировать парламентское большинство, для которого требуется 126 депутатов.

Истоки этого результата следует искать в протестном движении, которое сумело сделать то, чего годами не удавалось традиционной оппозиции, — превратить общественное недовольство в устойчивую электоральную альтернативу. Начавшиеся после трагедии на железнодорожном вокзале в Нови-Саде выступления постепенно переросли в масштабную кампанию против коррупции, непрозрачности государственных институтов и отсутствия политической ответственности. Студенческое движение сначала потребовало досрочных выборов, а затем само вступило в борьбу за власть.

Именно эта трансформация оказалась особенно опасной для системы Вучича. «Студенческий список» предложил избирателям не очередную традиционную оппозиционную партию, а политический проект, возникший за пределами сложившейся партийной системы. Результат в 52% одновременно показывает, что движение давно вышло за пределы студенческой среды: получить абсолютное большинство исключительно за счет протестного ядра невозможно. Выборы фактически превратились для значительной части общества в голосование о продолжении прежней модели управления.

Однако способность мобилизовать протестный электорат еще не означает способности эффективно управлять государством. Пока движение объединяла борьба против существующей системы, внутренние идеологические различия можно было отодвигать на второй план. Теперь новому большинству придется принимать конкретные решения по экономике, энергетике, государственным институтам, отношениям с ЕС, Россией и Китаем, а также по Косово. Именно здесь выяснится, существует ли внутри победившего лагеря политический консенсус за пределами антикоррупционной повестки.

Поэтому говорить об окончательном крахе системы Вучича преждевременно. Более ста депутатских мандатов делают его лагерь чрезвычайно сильной оппозицией с крупной электоральной базой, развитой партийной инфраструктурой и большим опытом государственного управления. Выборы лишили эту систему парламентского большинства, но не уничтожили ее.

Первые заявления Вучича показывают, что он уже формирует стратегию политического реванша. Признав поражение, он обвинил американское «глубинное государство» и силы в ЕС, противостоящие президенту США Дональду Трампу, а победителей назвал исполнителями разработанного за пределами Сербии проекта. Это можно рассматривать не столько как эмоциональную реакцию проигравшего политика, сколько как первую речь лидера новой оппозиции.

Такая интерпретация позволяет Вучичу объяснить поражение не собственными ошибками, а внешним вмешательством и одновременно создать удобную рамку для будущей критики правительства. Любое решение нового кабинета, совпадающее с требованиями Брюсселя или Вашингтона, теперь можно будет представить как доказательство зависимости победителей от Запада.

Особое место в этой стратегии занимает Россия. Вучич уже прогнозирует, что новое руководство Сербии к марту или апрелю присоединится к санкциям против Москвы. Однако воспринимать это как предрешенный сценарий оснований пока нет. «Студенческий список» пришел к власти прежде всего на внутренней повестке — борьбе с коррупцией и требовании институциональных реформ, — а не на обещании геополитического разворота.

Поэтому было бы упрощением представлять результаты выборов как победу прозападной Сербии над пророссийской. Новый кабинет действительно может ускорить сближение с ЕС, особенно в вопросах верховенства закона и реформирования государственных институтов. Но резкий разрыв с прежним внешнеполитическим балансом способен создать новые линии раскола внутри самого победившего движения и дать Вучичу дополнительный инструмент для мобилизации сторонников.

Перед новой властью, таким образом, возникает более сложная задача — сохранить способность Сербии взаимодействовать одновременно с несколькими центрами силы. При Вучиче Белград развивал отношения не только с ЕС, Россией и Китаем, но и с государствами, способными расширить его экономические и энергетические возможности. В этом контексте смена власти представляет особый интерес для Азербайджана.

Отношения Баку и Белграда за последние годы приобрели характер стратегического партнерства, охватывающего политику, экономику и особенно энергетику. Азербайджан становится для Сербии одним из источников диверсификации поставок газа, параллельно стороны развивают совместные энергетические проекты. В сентябре сербские EPS и Srbijagas вместе с SOCAR подписали акционерное соглашение по проекту парогазовой электростанции в Нише с равным участием сторон.

Поэтому уход команды Вучича не обязательно означает пересмотр отношений с Баку. Хотя личные контакты Александра Вучича и Ильхама Алиева были заметным элементом двусторонней дипломатии, сотрудничество уже опирается на межправительственные механизмы, соглашения и конкретные экономические проекты. Более того, если новое руководство начнет постепенно сближаться с ЕС и одновременно сокращать энергетические риски, значение Азербайджана для Сербии может даже возрасти. Для Баку главным вопросом после выборов становится не политическая судьба Вучича, а готовность нового правительства подтвердить преемственность стратегических договоренностей.

Именно внешняя политика может стать одним из наиболее сложных экзаменов для победителей. От них будут ожидать перемен в Брюсселе, за их действиями будут внимательно следить в Москве и Пекине, а существующие партнеры, включая Баку, будут оценивать устойчивость достигнутых договоренностей. При этом возможности правительства будут ограничены экономическими связями, энергетическими интересами и необходимостью сохранить внутреннее единство.

Вучич, в свою очередь, сможет использовать практически любое внешнеполитическое решение противников. Сближение с ЕС позволит обвинить их в выполнении требований Запада, компромисс по Косово — в отказе от национальных интересов, а санкции против России — заявить, что его предупреждения подтвердились. Если же новое руководство сохранит значительную часть прежнего курса, возникнет вопрос, насколько глубокими оказались обещанные перемены.

Поэтому результаты выборов еще не означают окончательного завершения эпохи Вучича. Они заканчивают период, когда его политическая сила практически безальтернативно определяла направление развития страны, но оставляют ему возможность вернуться в случае ошибок победителей. «Студенческий список» получил большинство и сильный общественный мандат, однако теперь ему предстоит более сложная задача — превратить протест против старого порядка в работающую модель управления.

Главный итог выборов заключается поэтому не только в поражении Александра Вучича. Сербия впервые за много лет получила возможность проверить, способна ли ее политическая система существовать без него в центре. От того, каким окажется ответ, будут зависеть не только внутреннее устройство страны, но и ее отношения с ЕС, Россией, Китаем и такими стратегическими партнерами, как Азербайджан.

Заур Нурмамедов
Источник

Алжир и Азербайджан обнажили слабость политики Макрона

Французская дипломатия оказалась в положении, которое ещё несколько лет назад трудно было представить: страна, традиционно претендовавшая на роль одного из ведущих политических центров Европы и главного западного игрока в значительной части Африки, не может стабилизировать отношения даже с государством, с которым её связывают тесные экономические, исторические и человеческие контакты. Теперь очередным инструментом давления на Париж становятся удобрения, от поставок которых зависит работа французских аграриев.

Как передает Reuters, алжирские производители получили указание приостановить экспорт карбамида во Францию. По данным представителей отрасли и дипломатов, потенциальные ограничения могут затронуть около 30% французского импорта этого удобрения. При этом алжирские власти официально не объявляли о запрете, а французский МИД заявил, что не получал соответствующего уведомления. Поэтому говорить о полном прекращении поставок пока преждевременно. Тем не менее сам факт появления подобных сообщений свидетельствует о том, насколько далеко зашёл дипломатический конфликт.

Причины нынешнего обострения следует искать в решении французского президента Эмманюэля Макрона, принятом летом 2024 года, когда Франция поддержала план автономии Западной Сахары под суверенитетом Марокко. Для Алжира, выступающего за самоопределение населения спорной территории и поддерживающего фронт «Полисарио», этот шаг стал принципиальным внешнеполитическим вызовом. Париж укрепил позиции в отношениях с Рабатом, но одновременно резко осложнил диалог с Алжиром, недооценив последствия своего выбора.

В дипломатии решения редко существуют изолированно от общего контекста. Поддержка Марокко могла принести Франции определённые политические дивиденды, однако она же стала катализатором кризиса с другим важным государством Северной Африки. Проблема Макрона заключается не в самом праве Франции самостоятельно определять внешнеполитический курс, а в том, что Париж не смог предотвратить превращение разногласий по Западной Сахаре в затяжное противостояние, затронувшее торговлю и дипломатические контакты.

Экономические последствия уже измеримы. Согласно данным французской таможенной статистики, приведённым Reuters, французский экспорт в Алжир в 2025 году сократился примерно на 12%, до 4,2 млрд евро, а импорт из Алжира, состоящий преимущественно из нефти и газа, упал на 18%, до 5,1 млрд евро. В 2026 году негативная динамика продолжилась. При этом взаимная зависимость сторон никуда не исчезла: Франция заинтересована в сохранении экономических связей, а Алжир нуждается в доступе к европейским рынкам и технологиям.

Именно поэтому возможное прекращение поставок карбамида имеет значение, выходящее за пределы аграрного рынка. Азотные удобрения непосредственно влияют на себестоимость сельскохозяйственного производства, а Франция остаётся крупнейшим сельскохозяйственным производителем Европейского союза. Если импортёрам придётся срочно искать замену алжирской продукции, это может увеличить расходы на закупки и логистику. Даже при отсутствии физического дефицита переход на альтернативных поставщиков способен обойтись дороже.

Разумеется, говорить о неизбежном параличе французского сельского хозяйства оснований нет. На мировом рынке существуют другие производители удобрений, а конечные последствия будут зависеть от продолжительности ограничений, цен и доступности свободных объёмов. Но Алжиру необязательно наносить Франции катастрофический экономический ущерб. Достаточно создать дополнительные издержки в чувствительной отрасли, чтобы усилить давление на правительство, уже сталкивающееся с внутренними политическими и социальными проблемами.

Французские фермеры неоднократно выходили на протесты из-за роста производственных затрат, регулирования и условий конкуренции. Поэтому возможное удорожание удобрений способно стать дополнительным раздражителем в отношениях между аграрным сектором и властями. Для Макрона, чьи политические возможности на заключительном этапе президентского срока серьёзно ограничены внутренним кризисом, подобные осложнения особенно нежелательны.

Алжир, в свою очередь, может рассчитывать, что давление приобретёт особую чувствительность накануне президентских выборов во Франции в 2027 году. Аналитик британского Королевского объединённого института оборонных исследований Джалель Харшауи, которого цитирует Reuters, допускает, что ужесточение позиции Алжира может быть связано с желанием заранее ограничить пространство для манёвра будущего французского руководства. Однако это аналитическая оценка, а не подтверждённое объяснение действий алжирских властей.

В любом случае Париж сталкивается с неприятной перспективой: кризис может перейти в следующий президентский цикл и осложнить отношения Франции с Алжиром уже после ухода Макрона. Президент, который стремился обновить французскую дипломатию и укрепить международные позиции страны, рискует оставить преемнику сразу несколько затяжных внешнеполитических проблем.

Алжирский кризис вписывается в более широкую картину ослабления французского влияния в Африке. При Макроне Париж столкнулся с прекращением прежних форм военного сотрудничества и выводом французских сил из Мали, Буркина-Фасо и Нигера. Затем сокращение военного присутствия затронуло Чад и Сенегал, а Кот-д’Ивуар объявил о переходе французской военной базы под национальный контроль. Причины этих процессов различались, однако общий результат очевиден: прежняя модель французского доминирования в значительной части Западной и Центральной Африки больше не работает.

Париж объясняет происходящее необходимостью перестраивать отношения с африканскими государствами и переходить к более равноправному партнёрству. В определённой степени это действительно отражает изменения международной среды: африканские страны стремятся диверсифицировать внешние связи и расширять сотрудничество с Россией, Китаем, Турцией, Индией и государствами Персидского залива. Но для Франции проблема заключается в том, что перестройка во многих случаях происходила не по её инициативе, а под давлением решений бывших партнёров.

Именно здесь проявляется главное противоречие внешней политики Макрона. Франция сохраняет значительные дипломатические, экономические и военные ресурсы, однако её прежнее преимущество — сочетание исторических связей, военного присутствия и политического влияния — заметно ослабло. Париж всё чаще вынужден приспосабливаться к новой расстановке сил, которую уже не способен единолично определять.

Показательно, что подобные трудности возникли не только в Африке, но и на Южном Кавказе, где отношения Франции с Азербайджаном при Макроне пережили глубокое ухудшение. После восстановления Азербайджаном контроля над Карабахом в сентябре 2023 года Париж усилил поддержку Армении, в том числе в военно-технической сфере. В июне 2024 года Франция подтвердила контракт на поставку Еревану самоходных артиллерийских установок CAESAR. Париж объяснял сотрудничество правом Армении укреплять собственную обороноспособность, тогда как в Баку эти шаги воспринимали как фактор, способный осложнить мирный процесс и повлиять на региональный баланс.

Разногласия быстро вышли за рамки спора о военно-техническом сотрудничестве. Франция и Азербайджан обменивались взаимными обвинениями, дипломатические отношения достигли одного из наиболее напряжённых периодов за всю историю двусторонних контактов, а Макрон не приехал на климатическую конференцию COP29, проходившую в Баку в ноябре 2024 года. Для Парижа, стремившегося позиционировать себя как одного из лидеров международной климатической дипломатии, отсутствие президента на столь значимом мероприятии стало символическим свидетельством глубины кризиса.

Азербайджанский пример важен ещё и потому, что показывает пределы возможностей Франции влиять на процессы в регионе, где её политические предпочтения не совпадают с интересами ключевых участников. Париж вправе поддерживать Армению и критиковать действия Баку, однако наличие дипломатических и военных ресурсов не гарантирует ему возможности диктовать условия другим государствам. Когда внешнеполитические амбиции сталкиваются с самостоятельностью региональных игроков, Франции приходится считаться с последствиями собственных решений.

Вместе с тем отношения Баку и Парижа нельзя сводить исключительно к противостоянию. В январе 2025 года стороны возобновили дипломатический диалог, а 2 октября того же года Ильхам Алиев и Эмманюэль Макрон встретились на полях саммита Европейского политического сообщества в Копенгагене. Французский президент приветствовал прогресс в нормализации отношений Азербайджана и Армении и продвижении мирной повестки. Встреча обозначила стремление сторон восстановить контакты, хотя сама по себе не означала окончательного урегулирования всех разногласий.

В 2026 году появились дополнительные признаки осторожного движения к нормализации. В частности, в сентябре Азербайджан помиловал французского гражданина Мартина Райана, ранее осуждённого по делу о шпионаже. Аналитики связывали этот шаг с возможностью дальнейшего улучшения двусторонних отношений, хотя сохраняющиеся разногласия показывают, что путь к полноценному восстановлению доверия остаётся непростым.

Эта история не менее показательна, чем кризис с Алжиром. Парижу пришлось возвращаться к дипломатическому диалогу с Баку после периода резкого обострения, поскольку длительное противостояние не обеспечивало достижения поставленных целей. При этом нормализация отношений с Азербайджаном не равнозначна признанию ошибочности всех французских решений. Скорее, она демонстрирует необходимость учитывать интересы другой стороны и признавать, что дипломатическое давление не всегда приносит ожидаемый результат.

Сходство между алжирским и азербайджанским направлениями заключается не в идентичности конфликтов, а в ограниченности возможностей Парижа управлять их последствиями. В Алжире центральным вопросом стала Западная Сахара, на Южном Кавказе — карабахское урегулирование и французская поддержка Армении. В обоих случаях политические решения Парижа сопровождались серьёзным ухудшением отношений с государствами, имеющими собственные региональные интересы и возможности отстаивать их.

При этом важно не преувеличивать масштабы французского отступления. Франция не утратила статус крупной европейской державы, сохраняет влияние в ЕС, располагает ядерным оружием, постоянным местом в Совете Безопасности ООН и развитой сетью международных связей. Но всё заметнее становится разрыв между этими ресурсами и способностью превращать их в конкретные внешнеполитические результаты. Страна может обладать значительными возможностями, но терять влияние там, где её решения не находят поддержки или вызывают ответное сопротивление.

Ситуацию осложняет и внутренний кризис самой Франции. Ослабление парламентских позиций Макрона, бюджетные трудности, социальное недовольство и приближение президентских выборов сокращают пространство для проведения последовательной внешней политики. Международные партнёры учитывают не только заявления Парижа, но и устойчивость его правительства, способность финансировать международные обязательства и вероятность изменения курса после выборов 2027 года.

В результате внешнеполитические неудачи приобретают дополнительное значение: они становятся свидетельством не только ошибок дипломатии, но и общего ослабления политической манёвренности французского руководства. Если в прежние годы Париж мог рассчитывать на исторический авторитет и институциональные преимущества, то теперь ему всё чаще приходится доказывать практическую ценность своего участия в международных процессах.

Для Алжира нынешнее обострение — возможность повысить цену французской позиции по Западной Сахаре и продемонстрировать готовность использовать экономические инструменты для защиты собственных интересов. Однако и алжирская стратегия не лишена рисков: сокращение торговли наносит ущерб компаниям обеих стран, а продолжительная конфронтация может осложнить отношения Алжира с европейскими партнёрами. Франция остаётся важным рынком, а европейское направление имеет для алжирской экономики стратегическое значение. Поэтому эффективность давления будет зависеть от того, удастся ли превратить его в конкретный политический результат, не вызвав чрезмерных потерь для самого Алжира.

Европейский фактор также нельзя игнорировать. Французский МИД уже поднимал вопрос торговых ограничений на уровне ЕС, поскольку общая торговая политика относится к компетенции европейских институтов. Для Парижа это возможность привлечь Брюссель, но одновременно признание того, что двусторонних инструментов может оказаться недостаточно. Если кризис расширится, он способен превратиться в проблему отношений между Алжиром и Евросоюзом, последствия которой будут значительно шире спора о поставках удобрений.

Таким образом, главный вопрос заключается не в том, сможет ли Франция найти замену алжирскому карбамиду или восстановить контакты с Азербайджаном. Гораздо важнее, удастся ли Парижу остановить дальнейшее сокращение политического влияния и выработать внешнеполитический курс, который будет учитывать изменившийся баланс сил. Замещение поставок способно смягчить экономический ущерб, а дипломатические переговоры — восстановить часть утраченного доверия. Но ни одна из этих мер сама по себе не вернёт Франции прежнее положение.

Президентство Макрона начиналось с амбиции обновить отношения Франции с Африкой, преодолеть наследие колониализма и сформировать более гибкую внешнюю политику. Однако на практике Париж столкнулся с утратой военных позиций в Сахеле, кризисом отношений с Алжиром и резким обострением отношений с Азербайджаном. Эти события различаются по причинам и последствиям, но вместе они ставят под сомнение эффективность курса, который должен был укрепить международные позиции Франции.

Речь не об окончательном крахе страны как международного игрока, а о кризисе прежней модели влияния. Франция по-прежнему располагает серьёзными ресурсами, однако уже не может рассчитывать, что её исторический статус автоматически обеспечит поддержку партнёров или позволит без существенных последствий проводить решения, затрагивающие их национальные интересы.

Алжирский конфликт может стать одним из наиболее наглядных свидетельств этого противоречия. Если ограничения на поставки удобрений будут реализованы, они создадут дополнительные трудности для французского аграрного сектора. Если стороны найдут компромисс, непосредственный экономический ущерб окажется ограниченным. Но в любом случае Парижу придётся учитывать уже проявившуюся тенденцию: международное влияние определяется не только ресурсами и амбициями государства, но и его способностью убеждать партнёров, договариваться с ними и управлять последствиями собственных решений.

Для Макрона это становится вопросом политического наследия. Его президентство может запомниться не столько попыткой вернуть Франции роль ведущей мировой державы, сколько чередой кризисов, обнаживших пределы французского влияния. От Сахеля до Южного Кавказа Париж столкнулся с государствами, которые больше не готовы автоматически следовать его предпочтениям. И если французская дипломатия не извлечёт из этого уроков, нынешние неудачи рискуют стать не завершением отдельного политического цикла, а началом более продолжительного ослабления позиций страны на международной арене.

Заур Нурмамедов
Источник