От поддержки сепаратистов к грузинскому банку: новый актив Карена Сафаряна

Новость о намерении приобрести грузинский Terabank армянской финансовой группой Arins Group на первый взгляд выглядит обычной трансграничной коммерческой сделкой. Однако в контексте нынешней геополитической конфигурации Южного Кавказа ее значение выходит далеко за рамки банковского бизнеса. В Грузии появляется новый крупный финансовый игрок, конечным бенефициаром которого является армянский предприниматель Карен Сафарян, имеющий документально подтвержденную историю поддержки бывшего сепаратистского режима на оккупированных территориях Азербайджана. А сама сделка происходит в стране, экономическая и инфраструктурная связь которой с Азербайджаном имеет стратегическое значение.

25 августа Terabank объявил о соглашении с зарегистрированной в Люксембурге AGE S.A. о приобретении акций банка. Сделка еще не завершена: для ее закрытия необходимо разрешение Национального банка Грузии. При этом AGE S.A. входит в финансовую экосистему Arins Group, связанную с Кареном Сафаряном, куда также входит Ardshinbank — один из крупнейших банков Армении. По данным самого Ardshinbank, Сафарян является председателем его совета директоров с момента основания банка в 2003 году. Таким образом, речь идет не о небольшом армянском инвесторе, а о крупной финансовой группе, начинающей формировать региональное присутствие.

Для Азербайджана принципиально важен не сам факт рождения Сафаряна в Баку, а его последующая деятельность. 8 мая 2017 года Бако Саакян, ныне отбывающий в Азербайджане наказание по обвинениям в совершении военных преступлений, вручил Сафаряну «медаль президента Арцаха». Официальное сообщение Ardshinbank прямо указывало, что награда была вручена Сафаряну «за заслуги перед Республикой Арцах». Церемония проходила в контексте мероприятий, посвященных годовщине захвата Шуши и создания вооруженных формирований непризнанной структуры. Еще более показательно, что после вручения награды Сафарян выступил с ответной речью и заявил о намерении продолжать поддержку и сотрудничество.

Однако значение этого эпизода становится еще более существенным, если посмотреть не только на личные заявления Сафаряна, но и на историю самого Ardshinbank. Банк имел не просто коммерческое присутствие на ранее оккупированных территориях Азербайджана. По данным исследовательского отчета Who Profits (https://www.whoelseprofits.org/documents/WhoElseProfits-e-version.pdf), Ardshinbank содержал там сеть отделений, обслуживал денежные переводы, кредитовал местных резидентов и был связан с энергетической компанией Artsakh HEK. При этом финансовая отчетность самого банка свидетельствует о более глубоком характере этих отношений: Ardshinbank имел облигации «Республики Арцах» и кредиты, выданные ее резидентам. После прекращения существования этой структуры в 2023 году соответствующие требования были преобразованы в долгосрочные облигации Министерства финансов Армении. Таким образом, речь шла не только об обслуживании отдельных клиентов, но и о финансовом взаимодействии с экономикой сепаратистской хунты.

Этот факт позволяет говорить не о предположениях, а о конкретно зафиксированной финансовой связи банка, который контролируется Сафаряном, с сепаратистами. Тем самым совокупность этих обстоятельств заслуживает особого внимания. С одной стороны, существует публично зафиксированный факт награждения Сафаряна руководителем бывшего сепаратистского режима и его заявление о продолжении поддержки и сотрудничества. С другой — история финансового присутствия контролируемого им банка в экономике той же структуры. Теперь связанная с этим капиталом группа выходит на рынок соседней Грузии, имеющий для Азербайджана стратегическое значение.

Особое значение имеет то, куда именно направляется эта экспансия. Грузия для Азербайджана — не просто сосед и торговый партнер, а важнейший элемент энергетической и транспортной инфраструктуры. Через грузинскую территорию проходят стратегические маршруты, связывающие Азербайджан с Турцией и европейскими рынками, а Баку и Тбилиси последовательно развивают сотрудничество в энергетике, транспорте и региональной связанности. В 2025 году Азербайджан обеспечил $143,9 млн прямых инвестиций в грузинскую экономику, а совокупные инвестиции SOCAR в Грузию достигли $2,1 млрд.

Именно поэтому выход крупной армянской финансовой группы на грузинский рынок имеет для Баку дополнительное измерение. Банки — это не только коммерческие учреждения, но и инфраструктурные узлы, через которые проходят платежи, кредитование, трансграничные расчеты и значительные массивы корпоративной информации. Их деятельность непосредственно связана с финансовыми потоками предприятий и доступом к информации об их деловой активности.

При этом было бы неправильно утверждать, что приобретение Terabank дает Сафаряну контроль над финансовой системой Грузии. Terabank не является системообразующим банком страны. Однако новый владелец получает конкретную точку входа в грузинскую финансовую инфраструктуру и возможность работать с корпоративным сектором, малым и средним бизнесом и розничными клиентами. Сам Terabank подчеркивает, что Грузия выбрана Arins Group в качестве приоритетного направления региональной экспансии, а развитие корпоративного и розничного банковского бизнеса является одной из целей приобретения.

Именно здесь для Азербайджана возникает вопрос экономической безопасности. Речь не идет о доказанном намерении использовать Terabank против азербайджанского бизнеса. Однако появление в грузинской банковской системе группы, связанной с предпринимателем, имеющим публично зафиксированную историю поддержки бывшего сепаратистского режима, объективно требует повышенного внимания. Речь прежде всего о потенциальных рисках доступа к чувствительной информации о деятельности компаний, трансграничных расчетах и структуре финансирования бизнеса, включая компании с азербайджанским капиталом.

Значение этого вопроса усиливается масштабом азербайджанского экономического присутствия в Грузии. Азербайджанский капитал представлен в ключевых секторах грузинской экономики — от энергетики и транспорта до торговли, недвижимости и других видов бизнеса. Поэтому стабильность и предсказуемость грузинской финансовой системы имеют для Баку непосредственное экономическое значение.

На этом фоне особенно интересно, что одновременно с Terabank AGE S.A. договорилась о приобретении пятизвездочного отеля Biltmore Tbilisi. Таким образом, речь идет уже не об одной банковской покупке, а о более широком расширении присутствия группы на грузинском рынке. Если в дальнейшем последуют новые приобретения, нынешняя сделка может оказаться лишь первым этапом формирования более масштабной региональной бизнес-сети.

Для Грузии такая инвестиция имеет очевидные экономические преимущества: новый собственник приносит капитал и обещает дальнейшее развитие банка. Поэтому сам факт участия армянского капитала не может рассматриваться как угроза. Ключевым является вопрос прозрачности структуры собственности, происхождения капитала, внутригрупповых операций и корпоративного управления.

Именно поэтому Национальному банку Грузии при рассмотрении сделки важно оценить не только финансовую устойчивость покупателя, но и всю цепочку конечного владения, источники капитала и механизмы взаимодействия между Terabank, AGE S.A., Arins Group и Ardshinbank. Для Баку, в свою очередь, целесообразно внимательно отслеживать дальнейшее расширение этой группы в Грузии.

Пока говорить о непосредственной угрозе финансовой безопасности Азербайджана оснований нет. Один Terabank не способен контролировать финансовые потоки Грузии. Но недооценивать происходящее также было бы ошибкой. Группа, связанная с крупным армянским финансовым капиталом, получает банковский актив в государстве, имеющем критическое значение для азербайджанских энергетических, транспортных и инвестиционных проектов.

В конечном счете, главный вопрос заключается не в том, сможет ли Terabank контролировать финансовую систему Грузии — очевидно, что нет. Вопрос в том, станет ли эта покупка началом более масштабной региональной экспансии Arins Group. Если речь идет исключительно о коммерческом инвестировании, сделка останется частью нормальной конкуренции на грузинском рынке. Если же за ней последует дальнейшее приобретение финансовых и стратегически значимых активов, ее геополитическое значение для Азербайджана будет существенно возрастать.

Поэтому для Баку эта сделка должна рассматриваться не как угроза сама по себе, а как сигнал, требующий повышенного внимания. Открытость грузинского рынка для иностранных инвестиций не должна исключать тщательной оценки происхождения капитала, конечных бенефициаров и трансграничных рисков — особенно когда речь идет о предпринимателе с публично подтвержденной историей поддержки бывшего сепаратистского режима и о стране, которая является одним из важнейших экономических и стратегических партнеров Азербайджана.

Финансовая экспансия Arins Group в Грузии только начинается, и именно дальнейшая динамика — новые приобретения, расширение банковских операций и появление группы в других стратегических секторах — покажет, является ли Terabank самостоятельной коммерческой инвестицией или первым элементом более масштабного регионального присутствия. Именно поэтому Баку стоит рассматривать происходящее без алармизма, но и без наивности.

Заур Нурмамедов
Источник

Азербайджан входит в новую Сирию: газ, Турция и большая геополитическая игра

Новость о роспуске «Сирийских демократических сил» (СДС) как самостоятельной военной структуры — гораздо больше, чем очередная договоренность между Дамаском и сирийскими курдами. Фактически завершается существование одной из наиболее влиятельных военно-политических конструкций, возникших в Сирии после начала гражданской войны. Мазлум Абди объявил о прекращении существования СДС в прежнем качестве и интеграции ее сил в сирийскую армию. Одновременно связанные с курдской администрацией гражданские, административные и силовые структуры включаются в государственную систему.

На протяжении многих лет северо-восток Сирии существовал в значительной степени отдельно от Дамаска. СДС контролировали обширные территории, имели собственные органы управления и пользовались политической и военной поддержкой США. Именно они стали главным сухопутным партнером Вашингтона в борьбе против «Исламского государства». Теперь созданная вокруг СДС система самостоятельного управления фактически демонтируется.

Для Дамаска это серьезный шаг к восстановлению территориальной целостности. Центральная власть получает возможность укрепить контроль над северо-востоком страны, имеющим стратегическое и экономическое значение, в том числе благодаря нефтегазовым ресурсам. При этом речь не идет об исчезновении курдского фактора. Значительная часть бывших бойцов СДС интегрируется в государственные структуры, а новая сирийская власть пошла на ряд шагов по обеспечению курдских языковых и гражданских прав.

Поэтому нынешний процесс правильнее рассматривать не как капитуляцию курдов, а как демонтаж их самостоятельной военно-политической системы. Курды не уходят из сирийской политики — они меняют форму своего участия в ней. Главный вопрос теперь заключается в том, сможет ли Дамаск совместить единое государственное управление с выполнением данных курдам гарантий.

Наиболее очевидным внешним бенефициаром происходящего становится Турция. Анкара много лет рассматривала существование связанных с курдским движением вооруженных структур у своей южной границы как серьезную угрозу безопасности. Поэтому прекращение существования СДС как самостоятельной армии объективно отвечает одному из ключевых интересов Турции.

Причем теперь Анкаре не обязательно решать эту проблему исключительно военными средствами. Демонтаж СДС происходит через соглашение с центральными властями Сирии, что создает для Турции гораздо более выгодную конфигурацию. Чем сильнее Дамаск контролирует собственную территорию, тем больше возможностей появляется у Анкары для политического и экономического участия в восстановлении Сирии.

Однако борьба за новую Сирию на этом не заканчивается. Одним из главных игроков, способных осложнить планы Дамаска и Анкары, остается Израиль.

Для Тель-Авива усиление сирийского государства и особенно расширение турецкого военного влияния в Сирии представляет серьезную проблему. Израиль стремится сохранить свободу действий в сирийском воздушном пространстве и не допустить появления рядом со своими границами новых военных возможностей, способных изменить существующий баланс сил.

Показательным стал удар Израиля по авиабазе Абу-Духур в провинции Идлиб 18 августа. Израиль заявил, что атаковал объект, чтобы не допустить размещения там турецких военнослужащих. Этот эпизод показал, что Турция и Израиль все чаще оказываются по разные стороны вопроса о том, какой должна быть новая Сирия.

Анкара заинтересована в восстановлении сирийского государства и укреплении его институтов, тогда как Израиль крайне осторожно относится к усилению Дамаска и появлению в Сирии устойчивой турецкой военной инфраструктуры. Таким образом, вокруг Сирии формируется уже не просто противостояние центральной власти с отдельными вооруженными группировками, а более широкая конкуренция за архитектуру поствоенной страны.

Для США ситуация также становится сложнее. Вашингтон сохраняет влияние в регионе, однако теряет один из наиболее эффективных инструментов воздействия на северо-восток Сирии. СДС были ключевым американским партнером на протяжении многих лет, но изменение политической конфигурации страны сделало прежнюю модель менее жизнеспособной. Теперь США приходится адаптироваться к усилению Дамаска и искать новые форматы взаимодействия с сирийскими властями.

Для Азербайджана происходящее имеет значение прежде всего через Турцию, энергетику и формирование новой региональной архитектуры. Баку не участвует непосредственно в сирийском урегулировании, однако уже стал одним из экономических участников восстановления страны.

Азербайджанский газ начал поступать в Сирию через Турцию 2 августа 2025 года. Первоначально был предусмотрен объем около 1,2 млрд кубометров в год, а суточные поставки планировалось увеличить с 4,3 до 6 млн кубометров. Газ предназначен в том числе для поддержки сирийской электроэнергетики.

Это принципиально важный момент. Азербайджан входит в новую Сирию не через военное присутствие и не через вмешательство во внутреннюю политику, а через энергетику. Газ становится частью восстановления инфраструктуры страны и одновременно укрепляет экономические связи между Баку, Анкарой и Дамаском.

Масштаб сотрудничества уже растет. В марте 2026 года Министерство энергетики Азербайджана сообщало о поставках 1,5 млрд кубометров газа в Сирию и подчеркивало их значение для восстановления электроснабжения и экономической активности страны.

Это позволяет рассматривать Сирию не только как объект геополитической конкуренции, но и как потенциальный элемент новой энергетической архитектуры региона. Азербайджан предоставляет энергоресурс, Турция обеспечивает транзитный маршрут, а Сирия получает необходимые ей поставки для восстановления экономики и энергетики.

Для Баку это означает, что происходящее в Сирии уже не является исключительно внешнеполитическим вопросом. Азербайджан фактически участвует в восстановлении новой Сирии через энергетическое сотрудничество. Чем устойчивее Дамаск контролирует территорию страны, тем более предсказуемыми становятся условия для дальнейших энергетических и инфраструктурных проектов.

В более широком смысле происходящее демонстрирует изменение самой логики ближневосточной политики. Еще недавно значительная часть региона существовала в условиях конкуренции государств, внешних игроков и поддерживаемых ими вооруженных формирований. Теперь все более заметной становится обратная тенденция — возвращение территорий и силовых структур под контроль центральных государств.

Однако говорить о полном завершении сирийской фрагментации пока рано. В стране сохраняются другие источники напряженности, а на юге, в провинции Эс-Сувейда, вооруженные группировки друзов продолжают противостоять Дамаску и получают поддержку со стороны Израиля. Перед сирийской властью поэтому остается задача не просто интегрировать СДС, а добиться более широкого восстановления государственного контроля.

Тем самым нынешний этап сирийского кризиса приобретает гораздо более масштабное значение. Дамаск возвращает себе контроль над бывшей курдской зоной, Турция получает более благоприятную ситуацию у своей границы, Израиль пытается ограничить усиление Дамаска и Анкары, а США вынуждены перестраивать собственную стратегию.

На этом фоне Азербайджан занимает особое положение. Он не участвует в силовом соперничестве вокруг Сирии, но уже присутствует в формирующейся системе через энергетику. И это может оказаться не менее важным фактором, чем военное влияние.

Для Сирии интеграция СДС — шанс восстановить государственный суверенитет. Для Турции — возможность устранить один из наиболее серьезных факторов угрозы на южной границе и расширить собственное влияние. Для Израиля — новый вызов, связанный с усилением Дамаска и Анкары. Для США — необходимость пересмотра прежней модели влияния. Для курдов — переход от самостоятельной вооруженной структуры к участию в государственных институтах. А для Азербайджана — возможность закрепиться в новой Сирии через энергетику и партнерство с Турцией.

Именно поэтому роспуск СДС нельзя рассматривать как локальную сирийскую новость. Это часть более масштабной перестройки Ближнего Востока, в которой одновременно меняются военный баланс, система союзов, энергетические маршруты и роль региональных держав.

Главный вопрос теперь заключается уже не только в том, кто будет контролировать северо-восток Сирии. Вопрос гораздо шире: кто определит правила игры в новой Сирии — Дамаск, Турция, Израиль, США или их сложное взаимодействие?

И в этой новой конфигурации Азербайджан уже не просто наблюдает за происходящим. Его газ идет в Сирию через Турцию, а значит, Баку становится частью экономического восстановления страны. Если этот процесс будет продолжаться, энергетика может превратиться в один из главных инструментов, с помощью которого Азербайджан будет укреплять свое присутствие в формирующейся региональной системе.

СДС как самостоятельная военная сила прекратили существование. Но именно теперь начинается борьба за то, какой будет Сирия после СДС — и какое место в этой новой Сирии займут Турция, Израиль, США и Азербайджан.

Заур Нурмамедов
Источник

От камбэка к новой эпохе: как «Сабах» изменил статус азербайджанского футбола

Вчера «Сабах» совершил один из самых впечатляющих камбэков в истории азербайджанского клубного футбола. В ответном матче плей-офф квалификации Лиги чемпионов УЕФА бакинская команда обыграла «Хапоэль» из Беэр-Шевы со счетом 5:2 после дополнительного времени и, уступая после первой встречи 1:2, выиграла противостояние с общим счетом 6:4. Благодаря этому успеху «Сабах» впервые в своей истории вышел в общий этап главного клубного турнира Европы.

Значение этого результата трудно переоценить. Еще перед ответной встречей УЕФА отмечала, что «Сабах» впервые в истории пытался пробиться в общий этап Лиги чемпионов. Более того, нынешний еврокубковый сезон стал для клуба лишь четвертой европейской кампанией, а в предыдущих трех команда не проходила дальше третьего квалификационного раунда Лиги конференций. Теперь же за несколько недель «Сабах» преодолел сразу несколько ступеней и добрался до уровня, на котором ему предстоит встретиться с ведущими клубами Европы.

Особенно впечатляет характер этой победы. После первого матча в Беэр-Шеве «Сабах» уступал 1:2, а значит, перед домашней встречей права на ошибку практически не было. При этом азербайджанская команда не ограничилась минимальной победой, которая позволила бы перевести противостояние в дополнительное время. Она забила пять мячей и сумела сохранить необходимую интенсивность даже после того, как игра вышла за пределы основного времени.

Путь «Сабаха» к этому результату также заслуживает отдельного внимания. В квалификации Лиги чемпионов команда последовательно прошла валлийский «Нью-Сейнтс», финский КуПС и датский «Орхус», а затем сумела взять верх над «Хапоэлем». Причем во всех трех домашних квалификационных матчах до плей-офф «Сабах» побеждал, не пропуская голов. Это показывает, что нынешний успех не возник из одного удачного вечера, а стал результатом довольно убедительной квалификационной кампании.

В более широком европейском контексте история «Сабаха» напоминает о том, что клубы из небольших стран способны пробиваться на самый высокий уровень и даже создавать проблемы грандам. Один из самых известных примеров — молдавский «Шериф». В 2021 году тираспольский клуб дебютировал на групповом этапе Лиги чемпионов и начал турнир с победы над «Шахтером», а затем сенсационно обыграл мадридский «Реал» на «Сантьяго Бернабеу» со счетом 2:1. УЕФА тогда назвала этот результат одним из крупнейших сюрпризов в истории группового этапа турнира.

Однако пример «Шерифа» важен не только своей сенсацией. Он показывает и обратную сторону успеха. Один исторический сезон сам по себе еще не превращает клуб в постоянного участника европейской элиты. Для этого необходимы стабильное управление, качественная селекция, финансовая устойчивость и способность ежегодно возвращаться в еврокубки. Именно поэтому для «Сабаха» нынешний выход в Лигу чемпионов должен рассматриваться не как конечная цель, а как возможность создать фундамент для дальнейшего роста.

Наиболее естественным ориентиром здесь остается «Карабах». Азербайджанский чемпион уже прошел значительно более длинный путь в европейском футболе. В 2017/18 «Карабах» стал первым азербайджанским клубом, сыгравшим в группе Лиги чемпионов, а в сезоне 2025/26 вновь вышел в общий этап турнира. Более того, во второй раз команда не ограничилась самим участием: «Карабах» набрал 10 очков, занял 22-е место и получил путевку в стыковой раунд плей-офф.

Именно поэтому нынешний успех «Сабаха» можно рассматривать как потенциальное начало формирования второго азербайджанского клуба, способного регулярно конкурировать на европейском уровне. Для национального футбола это крайне важный момент. На протяжении многих лет «Карабах» фактически был единственным стабильным представителем страны в еврокубках. Теперь у него появляется конкурент, который уже на старте своей европейской истории продемонстрировал способность преодолевать серьезные препятствия.

При этом «Сабаху» предстоит решить несколько принципиальных задач. Первая связана с составом. Квалификационная кампания потребовала от команды серьезных физических и эмоциональных затрат, а общий этап Лиги чемпионов добавит еще восемь матчей с разными соперниками. Согласно регламенту УЕФА, каждый из 36 участников проведет четыре встречи дома и четыре в гостях.

Это совершенно иной формат нагрузки. В квалификации команда могла сосредоточиться на конкретном сопернике и двух матчах против него. Теперь же придется на протяжении нескольких месяцев встречаться с разными по стилю и уровню командами, параллельно продолжая выступления во внутреннем чемпионате. Поэтому глубина состава может оказаться не менее важным фактором, чем качество стартового состава.

В то же время новый формат предоставляет «Сабаху» уникальную возможность. В отличие от прежней системы группового этапа, где неудачный старт мог быстро поставить команду в крайне сложное положение, теперь каждый клуб получает восемь разных матчей и возможность проверить себя против соперников из четырех корзин. В соответствии с регламентом УЕФА, каждая команда получает по два соперника из каждой корзины — одного дома и одного в гостях.

Для «Сабаха» это означает восемь гарантированных матчей против европейских клубов и, соответственно, восемь возможностей заработать очки, приобрести опыт и повысить международную узнаваемость. Даже если команда не сможет продолжить борьбу весной, такой турнирный опыт способен оказать серьезное влияние на ее дальнейшее развитие.

Здесь показателен пример «Буде-Глимта». Норвежский клуб вместе с «Кайратом», «Пафосом» и «Юнион Сент Жиллуаз» стал одним из четырех дебютантов общего этапа Лиги чемпионов в сезоне 2025/26. УЕФА отдельно отмечала, что новый формат позволил клубам из футбольных стран, находящихся далеко от традиционных европейских центров силы, получить больше возможностей для выхода на самый высокий уровень.

Для «Сабаха» это особенно актуально. Если клуб сумеет использовать нынешний успех для усиления состава, улучшения инфраструктуры и развития системы подготовки футболистов, то нынешний сезон может стать отправной точкой долгосрочного проекта. В противном случае существует риск, что исторический выход в Лигу чемпионов останется ярким, но единичным эпизодом.

Не менее важен финансовый аспект. Участие в общем этапе Лиги чемпионов предоставляет клубу значительно более широкие коммерческие и спортивные возможности, чем квалификационные раунды. Однако сам по себе дополнительный доход не гарантирует прогресса. Ключевой вопрос заключается в том, куда будут направлены полученные ресурсы — на краткосрочное усиление состава или на создание устойчивой структуры, которая позволит клубу регулярно возвращаться в европейские турниры.

Именно здесь можно провести параллель с «Карабахом». Азербайджанский чемпион смог превратить европейские выступления в системный процесс: нынешний выход «Сабаха» в общий этап стал для «Карабаха» уже второй подобной кампанией в Лиге чемпионов, а в сезоне 2025/26 команда даже вышла в стыковой раунд после 22-го места в общем этапе.

Теперь перед «Сабахом» стоит задача приблизиться к этому уровню стабильности. Для этого одной победы над «Хапоэлем» недостаточно. Команде необходимо сохранить костяк, точечно усилить позиции, увеличить глубину состава и одновременно не потерять конкурентоспособность в чемпионате Азербайджана.

Прогнозировать конкретный результат в общем этапе пока сложно, поскольку жеребьевка состоится только 27 августа в Монако. В ней примут участие 36 команд: 29 получивших прямую путевку и семь победителей плей-офф. Общий этап начнется 8 сентября.

Тем не менее уже сейчас можно определить ориентиры. Минимальная задача для «Сабаха» — не просто получить опыт, а постараться избежать положения в нижней части таблицы. По регламенту УЕФА команды, занявшие места с первого по восьмое, напрямую выходят в 1/8 финала, клубы с 9-го по 24-е получают возможность сыграть в стыковом раунде, а команды с 25-го по 36-е завершают еврокубковую кампанию в Лиге чемпионов.

Поэтому попадание в топ-24 выглядит для «Сабаха» амбициозной, но вполне логичной целью. Для этого, вероятно, потребуется набрать около 8–10 очков, хотя конкретная граница будет зависеть от результатов остальных команд. В случае благоприятной жеребьевки и удачного календаря «Сабах» способен побороться за место в стыковой зоне. Если же команда получит несколько соперников из числа европейских грандов и сильнейших клубов своих корзин, главной задачей может стать накопление опыта и несколько ярких результатов.

При этом рассчитывать на прямой выход в 1/8 финала было бы преждевременно. Разница в бюджетах, стоимости составов и международном опыте между «Сабахом» и большинством потенциальных соперников остается значительной. Поэтому наиболее разумная стратегия — рассматривать каждый матч как отдельный проект и максимально использовать встречи с командами, которые находятся ближе к азербайджанскому клубу по уровню.

Есть и еще один важный эффект. Успех «Сабаха» способен повысить привлекательность азербайджанского футбола для игроков и тренеров. Возможность регулярно играть в общем этапе Лиги чемпионов становится серьезным аргументом при переговорах с футболистами, которые ранее могли предпочесть клубы из более известных европейских чемпионатов. В перспективе это способно повысить качество внутренней конкуренции.

В этом смысле появление второго сильного еврокубкового клуба — безусловный плюс для Азербайджана. Конкуренция «Сабаха» и «Карабаха» может оказаться гораздо полезнее для национального футбола, чем ситуация, при которой один клуб на протяжении многих лет остается без серьезного внутреннего конкурента. Если оба проекта будут развиваться, уровень чемпионата страны также получит дополнительный импульс.

Но главный вывод следует делать не из самого счета 5:2. Гораздо важнее то, что «Сабах» продемонстрировал способность пережить неудачу в первом матче, изменить ход противостояния и выдержать дополнительное время в решающей встрече. Такие матчи формируют команду психологически и дают футболистам опыт, который невозможно получить в обычном чемпионате.

История «Шерифа» показывает, что дебютант из небольшой футбольной страны способен обыграть «Реал». История «Карабаха» показывает, что единичный прорыв можно превратить в многолетнее присутствие на европейской арене. А примеры «Буде-Глимта», «Кайрата», «Пафоса» и «Юнион Сент Жиллуаза» подтверждают, что новый формат Лиги чемпионов создает дополнительные возможности для клубов, которые не принадлежат к традиционным футбольным державам Европы.

«Сабах» теперь получил свой исторический шанс. И, возможно, именно то, что произойдет после 5:2 с «Хапоэлем», будет важнее самой победы. Если клуб сумеет использовать финансовые и спортивные возможности, которые дает Лига чемпионов, нынешний успех может стать началом новой эпохи не только для «Сабаха», но и для всего азербайджанского клубного футбола.

Пока же прогноз можно сформулировать достаточно осторожно, но позитивно: «Сабах» способен бороться за место в топ-24, а при удачной жеребьевке — реально претендовать на выход в стыковой раунд. Однако гораздо важнее для клуба будет не количество набранных очков в одном сезоне, а способность превратить этот исторический выход в регулярное участие в еврокубках. Именно тогда победа над «Хапоэлем» перестанет быть просто сенсационным камбэком и станет точкой отсчета новой европейской истории «Сабаха».

Заур Нурмамедов
Источник

 

Между Тегераном и Анкарой: почему Мекканское соглашение важно для Азербайджана

Появившиеся сообщения о возможном присоединении Ирана к Мекканскому соглашению о коллективной обороне оказались преждевременными. Официальный представитель МИД Ирана Исмаил Багаи заявил, что Тегеран не получал официального приглашения стать участником соглашения, назвав подобные сообщения частью «медийной и пропагандистской войны». Вместе с тем он подтвердил, что Ирану предлагалось провести диалог с соответствующими странами по вопросам коллективной безопасности в регионе. Таким образом, вопрос о формальном членстве Ирана пока снят с повестки, однако сама возможность его участия в обсуждении новой региональной системы безопасности остаётся актуальной.

Мекканское соглашение, подписанное 7 августа Саудовской Аравией, Турцией и Пакистаном, предусматривает принцип, согласно которому вооружённое нападение на одного из участников рассматривается как нападение на всех. При этом соглашение пока нельзя сравнивать с НАТО по уровню институциональной структуры: у него нет полноценного объединённого командования, а многие практические детали взаимных обязательств остаются не до конца определёнными. Однако значение документа может заключаться не столько в его нынешних военных возможностях, сколько в самом факте появления нового формата взаимодействия между крупными мусульманскими государствами.

Мекканское соглашение можно рассматривать как попытку сформировать более самостоятельную архитектуру региональной безопасности, в которой ведущие государства исламского мира получили бы больше возможностей самостоятельно определять правила взаимодействия и реагирования на угрозы. Это особенно важно на фоне ослабления прежних представлений о том, что безопасность Ближнего Востока может обеспечиваться преимущественно за счёт внешних гарантий. Поэтому главный вопрос заключается не только в том, насколько эффективно соглашение способно работать сегодня, но и в том, во что оно может превратиться в будущем.

Потенциальное участие Ирана в таком формате выглядело бы парадоксальным. Саудовская Аравия и Иран ещё недавно рассматривались как главные региональные соперники, а между Тегераном и Анкарой также сохраняется конкуренция за влияние на Ближнем Востоке, Южном Кавказе и в Центральной Азии. Однако современная ситуация постепенно заставляет эти государства искать механизмы управляемого взаимодействия.

Для Тегерана одним из наиболее важных преимуществ диалога с участниками Мекканского соглашения стало бы снижение риска прямой конфронтации с Саудовской Аравией и другими государствами Персидского залива. Постоянный механизм консультаций позволил бы Ирану получать дополнительную информацию о намерениях соседей, снижать вероятность ошибочных оценок и создавать каналы для предотвращения случайной эскалации. Для страны, расположенной у Ормузского пролива и являющейся одним из крупнейших энергетических центров региона, это имеет принципиальное значение.

При этом Ирану важно не оказаться внутри системы, которая в перспективе может быть направлена на его сдерживание. Именно поэтому нынешняя позиция Тегерана выглядит вполне рациональной: не принимать на себя формальных обязательств, но сохранять возможность участвовать в обсуждении региональной безопасности. Для Ирана такой подход позволяет одновременно снижать дипломатическую изоляцию и сохранять свободу внешнеполитического манёвра.

Особое значение здесь имеет Саудовская Аравия. Если между Эр-Риядом и Тегераном возникнет устойчивый механизм консультаций в сфере безопасности, это может стать продолжением начавшегося ранее осторожного сближения двух государств. Речь в таком случае будет идти не об исчезновении соперничества, а о переходе к его более управляемой форме. Для региона это принципиальная разница: конкуренция между Ираном и Саудовской Аравией может продолжаться, но при наличии каналов связи возрастает вероятность того, что она не перерастёт в прямое военное столкновение.

Не менее сложным является турецкий фактор. Анкара и Тегеран способны сотрудничать там, где их интересы совпадают, но это не отменяет стратегического соперничества. Турция стремится укреплять влияние в тюркском мире, на Южном Кавказе и в Центральной Азии, тогда как Иран заинтересован в сохранении собственного влияния на тех же направлениях. Кроме того, стороны имеют разные позиции по Сирии, Ираку и ряду других региональных вопросов.

Поэтому возможное сближение Турции и Ирана не следует воспринимать как формирование устойчивого стратегического союза. Скорее речь может идти о попытке перевести конкуренцию в более предсказуемую и управляемую форму. Именно такой вариант в наибольшей степени отвечает интересам Азербайджана. Баку не заинтересован ни в открытой конфронтации между двумя соседними региональными центрами силы, ни в появлении слишком тесного альянса Анкары и Тегерана, который теоретически мог бы сузить пространство для самостоятельного внешнеполитического манёвра Азербайджана.

Для Баку стабильность отношений между Турцией и Ираном имеет непосредственное значение. Азербайджан является соседом Ирана, а Турция — его главным стратегическим партнёром. Любое серьёзное обострение между Анкарой и Тегераном способно создать дополнительные риски для Южного Кавказа, транспортных коммуникаций и энергетической инфраструктуры. Напротив, снижение напряжённости открывает возможности для более стабильного развития региона.

При этом интерес Азербайджана не ограничивается вопросами безопасности. Южный Кавказ постепенно всё теснее связывается с Ближним Востоком и Центральной Азией через транспортные и энергетические проекты. Иран занимает в этой системе особое географическое положение, поскольку способен связывать Кавказ с Персидским заливом и южными рынками. Турция, в свою очередь, является ключевым направлением для выхода азербайджанских товаров и энергоресурсов на западные рынки. В результате отношения между Анкарой и Тегераном имеют для Баку вполне конкретное экономическое измерение.

В этих условиях Азербайджан может выступать не только как наблюдатель за происходящими процессами, но и как самостоятельный узел новой региональной конфигурации. Баку обладает редким сочетанием связей: стратегическое партнёрство с Турцией, тесные отношения с Пакистаном, взаимодействие с арабскими государствами и одновременно общая граница и развитые транспортные контакты с Ираном. Это позволяет Азербайджану поддерживать коммуникацию сразу с несколькими центрами силы, которые сами далеко не всегда находятся в состоянии полного взаимопонимания.

Именно поэтому возможная трансформация Мекканского соглашения представляет для Баку интерес прежде всего как дипломатическая возможность. Если трёхсторонний формат постепенно превратится в более широкую платформу консультаций мусульманских государств, Азербайджан сможет укрепить контакты с её участниками, не принимая на себя жёстких военно-политических обязательств. Для Баку гораздо важнее сохранять возможность взаимодействия с различными центрами силы, чем становиться частью ещё одного формального блока.

Особый интерес в этом контексте представляет Пакистан. Исламабад является участником Мекканского соглашения и одновременно поддерживает стратегические отношения с Азербайджаном. Усиление взаимодействия между Пакистаном, Турцией и Саудовской Аравией создаёт дополнительное пространство для экономических и дипломатических связей Баку. Если к этому процессу в той или иной форме будет подключён Иран, может возникнуть более широкая сеть взаимосвязей между Южной Азией, Ближним Востоком и Южным Кавказом.

Однако здесь возникает и более сложный вопрос: кому в конечном счёте будет выгодна новая система безопасности и как на её появление отреагируют внешние центры силы? Для США укрепление региональной координации может быть полезным, если она способствует сдерживанию угроз, но Вашингтону вряд ли будет безразлично появление самостоятельной системы, способной со временем уменьшить роль американских механизмов безопасности. Для Китая главным фактором останутся стабильность торговых маршрутов, энергетическая безопасность и развитие транспортных связей. Россия также будет внимательно следить за усилением новых центров влияния на Ближнем Востоке и возможным распространением их интересов на Южный Кавказ.

Израиль будет оценивать происходящее прежде всего через призму иранского фактора. Если Мекканское соглашение станет инструментом регионального диалога, это может снизить вероятность крупной конфронтации. Если же оно постепенно приобретёт выраженную антииранскую направленность, региональная поляризация усилится. В обоих случаях последствия будут ощущаться далеко за пределами Персидского залива.

Для Азербайджана это создаёт одновременно возможности и ограничения. Усиление Турции как самостоятельного регионального центра силы в целом соответствует интересам Баку. Однако расширение обязательств Анкары на Ближнем Востоке одновременно означает, что Турции придётся учитывать всё больше интересов других игроков. В результате её растущая роль может быть для Азербайджана как ресурсом, так и фактором, требующим более тонкой дипломатической настройки.

Важен и другой момент: Баку не заинтересован в том, чтобы региональная конкуренция переместилась непосредственно к его границам. Если Мекканское соглашение станет полноценным военно-политическим блоком, а Иран воспримет его как инструмент сдерживания, это может привести к формированию двух противостоящих лагерей. В такой ситуации Азербайджану придётся одновременно учитывать отношения с Турцией, Ираном, арабскими государствами, Россией, США и другими внешними игроками.

Поэтому наиболее выгодным для Баку выглядит инклюзивный сценарий, при котором Мекканское соглашение постепенно превращается из ограниченного оборонного пакта в площадку для консультаций и регионального диалога. Такой формат позволил бы Ирану взаимодействовать с участниками соглашения, не вступая в него формально, а Турции и арабским государствам — поддерживать каналы коммуникации с Тегераном.

Второй возможный сценарий — превращение соглашения в полноценный военно-политический блок. В этом случае вопрос об Иране станет центральным. Если Тегеран увидит в новой структуре угрозу, вероятность конфронтации возрастёт, а вместе с ней усилится давление на соседние регионы. Для Азербайджана это будет наиболее сложный вариант, поскольку ему придётся балансировать между стратегическим партнёрством с Турцией и необходимостью сохранять стабильные отношения с Ираном.

Наконец, существует и третий сценарий — ограниченный. Соглашение может остаться прежде всего политической декларацией без создания полноценного механизма коллективной обороны. Тогда его непосредственное военное значение будет ограниченным, однако дипломатическая ценность сохранится. Даже в таком случае сам факт регулярных контактов между Турцией, Саудовской Аравией и Пакистаном может способствовать формированию новых механизмов региональной координации.

В конечном счёте для Азербайджана важен не столько сам факт возможного вступления Ирана в Мекканское соглашение, сколько то, каким станет этот формат. Если он превратится в механизм управляемого соперничества и диалога, Баку получит более стабильное окружение и дополнительные возможности для развития транспортных и энергетических связей. Если же соглашение станет частью жёсткой системы противостоящих блоков, Южный Кавказ окажется под воздействием новых геополитических рисков.

Нынешняя осторожная позиция Тегерана в этом отношении вполне закономерна. Иран не спешит входить в новый военно-политический формат, который потенциально способен ограничить его свободу действий, но одновременно не отказывается от обсуждения коллективной безопасности. Для Тегерана сейчас может быть выгоднее находиться не внутри нового блока, а рядом с ним — участвовать в переговорах и пытаться влиять на правила формирующейся региональной системы.

Для Баку такая модель также представляется наиболее комфортной. Азербайджан получает возможность сохранять отношения одновременно с Турцией, Ираном, Пакистаном и арабскими государствами, не оказываясь перед необходимостью выбирать один лагерь. Более того, его географическое положение позволяет использовать расширение связей между этими регионами для развития собственного транзитного и энергетического потенциала.

Таким образом, Мекканское соглашение важно для Азербайджана не потому, что Баку должен стремиться стать его участником или поддержать создание очередного военно-политического блока. Его значение заключается в другом: соглашение может стать одним из элементов формирующейся системы, в которой отношения между Турцией, Ираном, арабскими государствами и Пакистаном будут определять новую конфигурацию сил от Персидского залива до Южного Кавказа.

Именно в этой ситуации Азербайджан может попытаться превратить своё географическое положение и сеть политических связей в стратегический ресурс. Чем больше будет пространства для диалога между региональными центрами силы, тем выше будет ценность Баку как транспортного, энергетического и дипломатического узла. Поэтому для Азербайджана оптимальным результатом было бы не усиление конфронтации вокруг Мекканского соглашения, а его постепенное превращение в инструмент управляемого соперничества и регионального взаимодействия.

Заур Нурмамедов
Источник

Иран погружается во тьму, а Азербайджан усиливает энергетические позиции

В политике трудно придумать более наглядную метафору кризиса, чем ситуация, когда электричество отключается именно в тот момент, когда парламент обсуждает, почему в стране не хватает электричества. В Иране эта метафора недавно стала реальностью: во время обсуждения энергетических проблем в парламенте погас свет. Получилась практически идеальная иллюстрация принципа «лучше один раз показать, чем сто раз рассказать».

За курьезным совпадением, однако, стоит вполне серьезная проблема. Иран располагает огромными запасами нефти и газа, но уже не первый год сталкивается с дефицитом электроэнергии и перебоями в снабжении. Летом 2026 года дефицит генерирующих мощностей оценивался примерно в 13 тыс. мегаватт, а ограничения электроснабжения стали одной из наиболее заметных экономических проблем страны.

Парадокс заключается в том, что Ирану не столько не хватает самого энергетического сырья, сколько возможностей эффективно превращать его в стабильное электроснабжение. Между месторождением и розеткой существует целая инфраструктурная цепочка: электростанции, сети, оборудование, ремонт, инвестиции, топливо и управление. Можно обладать колоссальными запасами углеводородов и при этом столкнуться с ситуацией, когда электричества недостаточно. Геология, как выясняется, трансформаторы не ремонтирует.

Проблема усугубляется ростом потребления, износом энергетической инфраструктуры, недостаточными инвестициями и дефицитом воды, который особенно остро проявляется в жаркий период. К этому добавляются внешние ограничения и новые риски для объектов энергетики. В результате накопившиеся структурные проблемы превращаются уже не просто в вопрос экономической эффективности, а в проблему национальной устойчивости.

Для обычного гражданина вся эта сложная система сводится к предельно простому вопросу: будет ли вечером электричество дома. Для промышленности вопрос еще жестче: сможет ли предприятие работать без перебоев. Поэтому каждое новое отключение — это не только бытовое неудобство, но и потерянное производство, дополнительные расходы бизнеса и еще один повод для недовольства населения.

Именно поэтому парламентский эпизод оказался настолько символичным. Государство обсуждает способы устранения энергетического дефицита, а энергосистема в этот момент буквально демонстрирует масштаб проблемы. Причем без презентаций, графиков и длинных докладов.

Но значение этой истории выходит далеко за пределы Ирана. Она показывает, насколько изменилось само понятие энергетической безопасности. Сегодня недостаточно обладать нефтью, газом или потенциальными источниками электроэнергии. Важны способность производить энергию, передавать ее по устойчивым сетям, поддерживать необходимый резерв мощности и быстро реагировать на внешние угрозы.

На Южном Кавказе эта логика постепенно приобретает особое значение. Пока Иран пытается справиться с дефицитом внутри собственной энергосистемы, Азербайджан расширяет возможности своего энергетического сектора и постепенно выходит за рамки традиционной роли поставщика нефти и газа.

Для Баку энергетическое преимущество все больше связано не только с объемами добычи углеводородов, но и с развитием генерации, электрических сетей и возобновляемой энергетики. Это создает возможность смотреть на электроэнергию уже не только как на внутренний ресурс, но и как на потенциальный экспортный товар. В таком случае энергетическая инфраструктура становится частью более широкой системы регионального влияния — наряду с транспортными коридорами и другими коммуникациями.

Особенно интересным этот процесс становится на фоне меняющихся отношений между Азербайджаном и Арменией. Еще недавно энергетические связи между двумя странами практически невозможно было представить в качестве предмета практического сотрудничества. Сегодня же обсуждается возможность взаимного импорта и экспорта электроэнергии. На днях премьер-министр Армении Никол Пашинян заявил о контактах специалистов двух стран по вопросам энергетических сетей и допустил развитие торговли электроэнергией между Баку и Ереваном.

Сам факт появления такой повестки имеет большое политическое значение. Электроэнергия — весьма прагматичный товар. Ей не важны политические лозунги и исторические споры: для ее передачи нужны инфраструктура, коммерческие договоренности и заинтересованность обеих сторон. Если такие механизмы начинают обсуждаться, между государствами появляется еще одна сфера экономической взаимозависимости.

Для Армении это означает расширение возможностей энергетической диверсификации. Чем больше источников и маршрутов поставок доступно стране, тем меньше ее уязвимость перед внешними кризисами. Для Азербайджана потенциальный рынок в соседней стране, в свою очередь, означает дополнительные возможности для использования будущих генерирующих мощностей и укрепления роли страны в региональной энергетике.

Здесь и появляется важный политический эффект. Энергетическое сотрудничество само по себе не способно решить все противоречия между государствами, но оно способно создать экономические интересы, которые делают стабильность выгоднее конфронтации. Когда страны зависят друг от друга хотя бы в части инфраструктуры, у нарушения нормальных отношений появляется вполне конкретная экономическая цена.

В этом смысле потенциальные энергетические связи Азербайджана и Армении представляют собой не менее интересную историю, чем транспортные проекты. Дорога соединяет рынки физически, а электросеть может связать их экономически. И если раньше инфраструктура часто рассматривалась прежде всего как объект контроля, то теперь она все чаще становится инструментом взаимной заинтересованности.

Для Азербайджана здесь есть и дополнительный урок, который дает иранский опыт. Энергетическое лидерство нельзя воспринимать как раз и навсегда приобретенный статус. Даже огромные ресурсы перестают быть преимуществом, если генерация, сети и управление не соответствуют потребностям экономики. Поэтому развитие собственной энергетической инфраструктуры становится не менее важным, чем наличие самих ресурсов.

А для Армении происходящие изменения показывают, что энергетическая безопасность постепенно выходит за рамки привычной географии. Если еще недавно главным вопросом было найти гарантированный источник поставок, то теперь появляется возможность формировать более сложную систему взаимосвязанных рынков и сетей.

Есть и еще один фактор, который делает ситуацию принципиально современной. Энергетическая инфраструктура теперь должна защищаться не только от физических повреждений, но и от киберугроз. Атаки на энергетические объекты способны нарушить работу системы даже без единого выстрела. Это означает, что надежность энергоснабжения все больше зависит одновременно от инженерных решений, инвестиций, резервов и цифровой безопасности.

Поэтому история с отключением света в иранском парламенте — гораздо больше, чем удачный сюжет для политической иронии. Она показывает, насколько уязвимой может оказаться даже ресурсно богатая страна, если ее энергетическая система не успевает адаптироваться к новым условиям.

На этом фоне Южный Кавказ постепенно формирует другую модель. Азербайджан пытается превратить свои энергетические возможности в долгосрочное региональное преимущество, Армения ищет дополнительные возможности для диверсификации, а возможная торговля электроэнергией между двумя странами демонстрирует, как экономическая взаимозависимость может постепенно становиться частью новой региональной архитектуры.

В конечном счете вся эта история сводится к довольно простой формуле. В XXI веке мало иметь нефть и газ — нужно уметь превращать их в надежную энергетику. Мало построить электростанции — нужно обеспечить устойчивую сеть. Мало говорить о региональном сотрудничестве — нужно создать инфраструктуру, которая сделает его экономически выгодным.

И, конечно, если парламент собирается обсуждать, почему в стране выключается свет, желательно, чтобы электричество хотя бы не решило продемонстрировать проблему прямо во время заседания. Иначе энергетический кризис превращается в политическую метафору, которую не смог бы придумать даже самый язвительный автор.

Заур Нурмамедов
Источник

От 907-й поправки до новых санкций: как армянское лобби влияет на Конгресс США

Американский Конгресс на протяжении десятилетий остаётся одной из главных площадок, через которые армянское лобби продвигает собственную политическую повестку. Речь идёт не просто о легальном для американской системы лоббизме, а о заметном влиянии организованных диаспорных структур на отношение Вашингтона к Южному Кавказу. Особенно ярко это проявляется в отношении Азербайджана: часть американских законодателей последовательно поддерживает инициативы против Баку, зачастую рассматривая регион через исключительно проармянскую призму и игнорируя исторический и политический контекст конфликта.

Одним из наиболее наглядных примеров стала 907-я поправка к Акту о поддержке свободы, принятая Конгрессом в 1992 году. Она ограничила прямую американскую помощь правительству Азербайджана, связав её с требованиями прекратить блокаду и другие действия в отношении Армении и сепаратистской хунты в Карабахе. В результате возник парадокс: в период вооружённого конфликта и оккупации международно признанных территорий Азербайджана именно Баку оказался объектом специального законодательного ограничения со стороны Вашингтона. Впоследствии президент США получил возможность приостанавливать действие поправки, поскольку её ограничения стали мешать американским стратегическим интересам, в том числе сотрудничеству с Азербайджаном в сфере безопасности.

Однако сама 907-я поправка сохранилась и сегодня остаётся инструментом политического давления. Современные инициативы показывают, что эта логика никуда не исчезла. Даже в 2026 году в Конгрессе продолжают появляться предложения, направленные против Азербайджана. В частности, в июне комитет Палаты представителей одобрил поправку, призывающую Баку освободить армянских заключённых; первоначальная версия также предусматривала механизм, связанный с применением 907-й поправки.

После восстановления Азербайджаном территориальной целостности ситуация не изменилась принципиально. Вместо объективной оценки новых реалий армянские лоббистские структуры и связанные с ними политики продолжили продвигать санкционные и ограничительные инициативы против Баку. При этом гораздо меньше внимания уделяется тому, что почти три десятилетия значительная часть территории Азербайджана находилась под армянской оккупацией, а сотни тысяч азербайджанцев были вынуждены покинуть свои дома.

На этом фоне особенно показательно, что ряд наиболее активных сторонников проармянской линии в Конгрессе сами оказываются в центре серьёзных этических скандалов. Это не означает, что политическая позиция этих законодателей автоматически связана с их личными обвинениями. Но возникает вполне закономерный вопрос: насколько последовательно лоббистские структуры оценивают собственных политических союзников и действительно ли вопросы этики имеют для них такое же значение, как готовность поддерживать нужную внешнеполитическую повестку?

В последние месяцы Палата представителей вновь столкнулась с целой серией подобных разбирательств. Демократ Джимми Гомес оказался объектом расследования по обвинениям в сексуальных домогательствах. Республиканец Макс Миллер столкнулся с тяжёлыми обвинениями со стороны бывшей супруги, включая заявления о насилии и угрозах. Ещё более широкий комплекс претензий возник в отношении республиканца Кори Миллса — от возможных нарушений правил финансирования кампании до обвинений в преследовании и злоупотреблении ресурсами Конгресса. Все эти обвинения должны рассматриваться исключительно в рамках соответствующих юридических процедур, однако сам факт их появления вновь поставил под вопрос эффективность системы политической ответственности.

Проблема усугубляется тем, что расследования Комитета по этике Палаты представителей могут затягиваться на месяцы и даже годы. За это время фигуранты сохраняют мандаты, участвуют в законодательной деятельности и могут продолжать избирательные кампании. В результате общество оказывается в ситуации, когда политик ещё не признан виновным, но и не получил окончательного оправдания, а его политическая деятельность продолжается в обычном режиме.

Особый интерес приобретает политический профиль ряда таких законодателей. Джимми Гомес неоднократно поддерживал инициативы, соответствующие интересам армянской диаспоры, и получал высокие оценки от Армянского национального комитета Америки. Макс Миллер также заслужил положительную оценку за проармянскую деятельность. Кори Миллс поддерживал законодательные инициативы, направленные против Азербайджана. Подобные совпадения сами по себе не доказывают каких-либо неправомерных связей, но они позволяют говорить о существовании устойчивой политической сети, в которой лояльность к армянской повестке становится важным фактором поддержки.

Подобные примеры появились не вчера. В прошлом с серьёзными скандалами сталкивались и другие американские законодатели, занимавшие проармянскую позицию. Среди них был Эрик Суолвелл, пользовавшийся поддержкой влиятельных представителей демократического истеблишмента и одновременно остававшийся сторонником армянской повестки. Тони Гонсалес также активно поддерживал укрепление сотрудничества США и Армении, в том числе в сфере безопасности, прежде чем его политическая карьера столкнулась с серьёзными внутренними проблемами.

Для Азербайджана значение этой ситуации выходит далеко за рамки американской внутриполитической борьбы. Решения Конгресса непосредственно влияют на дипломатическое, экономическое и военно-политическое взаимодействие США с Баку. Поэтому односторонний подход, сформированный под воздействием одной влиятельной лоббистской сети, способен иметь реальные международные последствия.

Особенно заметен здесь двойной стандарт. От Азербайджана требуют соблюдения высоких стандартов демократии, прав человека и прозрачности, тогда как собственные проблемы американских политиков могут годами оставаться без окончательной оценки. При этом именно эти политики нередко выступают с наиболее жёсткими обвинениями в адрес Баку. Возникает закономерный вопрос: насколько убедительно звучат требования моральной ответственности со стороны законодателей, которые сами находятся под пристальным вниманием этических органов?

Для Вашингтона было бы гораздо продуктивнее исходить не из интересов отдельных лоббистских групп, а из реальных стратегических интересов США. Азербайджан занимает важное геополитическое положение, является значимым партнёром в сфере энергетики и региональной безопасности и играет ключевую роль в транспортных проектах между Европой и Центральной Азией. Сохранение одностороннего подхода к Баку объективно ослабляет возможности США влиять на процессы в Южном Кавказе.

История 907-й поправки показывает, насколько долго политическое влияние может сохраняться в американском законодательстве. Современная активность проармянских конгрессменов свидетельствует о том, что эта проблема не исчезла и после изменения ситуации на Южном Кавказе. Поэтому вопрос сегодня заключается не в том, должен ли Вашингтон поддерживать Армению или Азербайджан, а в том, способен ли он проводить действительно сбалансированную политику, основанную на международном праве, собственных стратегических интересах и объективной оценке событий.

Пока же создаётся впечатление, что в отношении Азербайджана в Вашингтоне продолжают действовать политические стереотипы, сформированные ещё в период армяно-азербайджанского конфликта 1990-х годов. 907-я поправка стала одним из их наиболее ярких проявлений, а нынешние законодательные инициативы показывают, что её политическое наследие продолжает влиять на американскую политику.

В конечном счёте речь идёт не только об армянском лобби и не только о нескольких конгрессменах. Речь идёт о способности американской политической системы отделять национальные интересы США от интересов отдельных групп давления. Если Вашингтон действительно стремится играть конструктивную роль на Южном Кавказе, его политика должна основываться на объективной оценке реальности, а не на односторонних лоббистских нарративах.

Для Азербайджана это означает необходимость последовательно доводить до американской аудитории исторические и правовые факты, напоминать о последствиях почти трёх десятилетий оккупации и демонстрировать стратегическую значимость отношений с США. Только так можно противостоять укоренившейся предвзятости и добиться того, чтобы отношения Вашингтона и Баку строились не под диктовку лоббистских интересов, а на основе взаимного уважения и реальных национальных интересов.

Заур Нурмамедов
Источник

От признания к возвращению: почему Кярки стал главным тестом для Еревана

Заявление премьер-министра Никола Пашиняна о том, что оккупированные в 1990-х годах азербайджанские анклавы Кярки, Бархударлы и Юхары Аскипара не входят в состав Армении, стало важным рубежом не только в процессе делимитации границы, но и в армянской внутриполитической дискуссии. Глава правительства публично признал юридическую реальность, которую десятилетиями предпочитали обходить стороной: эти территории не относятся к Армении в рамках принципа делимитации, согласованного Ереваном и Баку. Пашинян связал этот подход с Алма-Атинской декларацией 1991 года и подчеркнул, что именно на основании соответствующих карт уже проводилась делимитация отдельных участков армяно-азербайджанской границы.

Значение заявления заключается прежде всего в том, что речь идет не о новой территориальной претензии Азербайджана и не о пересмотре существующей границы. Если стороны исходят из принципа сохранения административных границ бывших советских республик в качестве основы нынешних международных границ, то вопрос Кярки должен рассматриваться именно в этой системе координат. Иными словами, речь идет не о создании новой границы в пользу Баку, а о приведении фактического положения в соответствие с согласованным сторонами принципом.

Однако после заявления Пашиняна противоречие армянской политической риторики проявилось особенно отчетливо. С одной стороны, официальный Ереван признает, что Кярки, Бархударлы и Юхары Аскипара не являются частью Армении. С другой — часть армянских политиков и экспертов продолжает воспринимать практическое урегулирование вопроса как территориальную потерю и угрозу национальным интересам. Лидер оппозиционной партии «Сильная Армения» Самвел Карапетян заявил, что дальнейшее пребывание Пашиняна у власти может привести к новым территориальным потерям. Депутат от оппозиционной фракции «Армения» Кристина Варданян, в свою очередь, обвинила премьера в изменении прежней позиции и поставила под сомнение новые подходы Еревана к вопросу анклавов.

Наиболее наглядно противоречие проявляется на примере Кярки. Пашинян признает, что конкретного механизма решения вопроса анклавов пока нет, а их статус должен обсуждаться отдельно. При этом он подчеркивает, что решение должно быть мирным и учитывать интересы жителей приграничных районов. Премьер также признает, что делимитация может создать проблемы для дорожного сообщения и населенных пунктов по обе стороны границы.

Это дает армянской стороне наиболее весомый аргумент — вопросы безопасности и коммуникаций действительно нельзя игнорировать. Кярки имеет важное географическое положение, и изменение режима контроля потенциально может затронуть транспортное сообщение. Но из этого следует необходимость специальных механизмов транзита, доступа и безопасности, а не отрицание территориальной принадлежности. География может определять условия урегулирования, но сама по себе не меняет государственную границу.

Здесь принципиально важно различать изменение границы и восстановление контроля над территорией в рамках уже признанной границы. Если Кярки признается азербайджанской территорией, его возвращение под суверенитет Баку не означает пересмотра границы. Напротив, речь идет о приведении фактического положения в соответствие с правовой конструкцией, на которую сегодня ссылается и армянское руководство.

 

Поэтому попытки представить такой процесс как «территориальную экспансию» Азербайджана или «новую агрессию» подменяют сам предмет дискуссии. Баку в данном случае не требует изменить международно признанную границу в свою пользу, а претендует на восстановление контроля над территориями, которые в рамках согласованного сторонами подхода не относятся к Армении. При этом сам Пашинян подчеркивает, что вопрос не должен решаться военным путем.

Именно здесь проявляется двойственность армянской позиции. Когда речь идет о границах Армении, Ереван требует уважения к территориальной целостности и рассматривает нарушение суверенитета как недопустимое. Но когда речь заходит об азербайджанских анклавах, находящихся под фактическим армянским контролем, появляются аргументы о безопасности, логистике и необходимости сохранить статус-кво.

Стратегическая или логистическая важность территории, однако, не превращает ее в территорию другого государства. Если прохождение международной границы создает проблемы для существующих дорог или населенных пунктов, они должны решаться посредством межгосударственных договоренностей — специальных режимов транзита, гарантий беспрепятственного сообщения и других механизмов. Безопасность должна определять условия урегулирования, а не отменять его правовую основу.

Именно поэтому особенно важно вернуть термину «агрессия» его юридический смысл. Агрессия предполагает применение силы одним государством против другого с целью нарушения его суверенитета или территориальной целостности. Если же стороны путем переговоров определяют принадлежность территории и договариваются о ее передаче государству, которому она принадлежит, называть такой процесс агрессией означает подменять юридическую процедуру политическим ярлыком.

Проблема заключается в том, что часть армянских политических кругов и общества по-прежнему воспринимает нынешнюю ситуацию через призму 1990-х годов. Фактический контроль, установленный в условиях войны, за десятилетия превратился в привычный статус-кво, а перспектива восстановления согласованной сторонами границы — в политически болезненную потерю. Поэтому термин «агрессия» в оппозиционной риторике приобретает скорее политическое, чем юридическое содержание: им обозначается не только применение силы, но и сама перспектива изменения сложившегося положения.

Заявление Пашиняна особенно неудобно для этой конструкции именно потому, что оно прозвучало из Еревана. Теперь принадлежность Кярки, Бархударлы и Юхары Аскипары Азербайджану подтверждается не только позицией Баку, но и публичным признанием премьер-министра Армении. Следовательно, предметом будущих переговоров должны стать условия и порядок урегулирования, а не бесконечный спор о самой принадлежности этих территорий.

Для прочного мира на Южном Кавказе необходим отказ от избирательного применения принципа территориальной целостности. Если Армения требует уважения к своим границам, она должна последовательно признавать и границы Азербайджана. В данном случае речь идет не о пересмотре существующих границ, а о приведении фактического положения в соответствие с признанной территориальной принадлежностью Кярки, Бархударлы и Юхары Аскипары.

Сегодня вопрос анклавов становится тестом не столько на готовность к технической делимитации, сколько на политическую последовательность. Пашинян сделал шаг навстречу юридической реальности, признав, что эти территории не входят в состав Армении. Теперь главный вопрос — готова ли армянская политическая среда принять практические последствия этого признания.

Если да, вопрос анклавов можно превратить из источника конфликта в техническую задачу мирного урегулирования — с гарантиями безопасности, транспортного сообщения и нормальной жизни населения. Если же признание останется лишь декларацией, а любое обсуждение практического возвращения территорий будет объявляться угрозой или «агрессией», проблема будет законсервирована на будущее.

Мирный процесс начинается не тогда, когда стороны признают только удобные для себя границы, а тогда, когда они готовы одинаково применять один и тот же принцип к себе и к соседу. Именно поэтому Кярки сегодня стал главным тестом для Еревана — тестом на то, способна ли Армения перейти от политического признания новой реальности к ее практическому закреплению.

Заур Нурмамедов
Источник