Кадыров в Баку: сигнал Кремлю или самостоятельная игра?

Визит Рамзана Кадырова в Баку состоялся в момент, когда отношения Азербайджана и России уже прошли через серьезный кризис, но еще не избавились от его политических последствий. Поэтому сводить встречу с Ильхамом Алиевым к исторической дружбе двух народов и личным связям руководителей — значит упускать ее главное измерение. В региональной политике значение имеют не только заявления, но и выбор собеседников, символика встреч и контекст, в котором они происходят.

Алиев принял Кадырова подчеркнуто тепло, назвав отношения азербайджанского и чеченского народов исторически близкими и выразив удовлетворение развитием Чечни. Глава республики, в свою очередь, заявил, что приехал не к соседям, а к братьям, вновь выразил соболезнования в связи с катастрофой самолета AZAL и поздравил Азербайджан с решением карабахского вопроса. В программе также оказалось посещение проекта «Баку Белый город».

За этой дипломатической конструкцией просматриваются сразу несколько уровней отношений: личный, межрегиональный и межгосударственный. Они пересекаются, но не тождественны. И именно способность Баку взаимодействовать с ними одновременно составляет одну из особенностей его внешней политики.

Ключ к пониманию визита — не столько фигура Кадырова сама по себе, сколько его положение внутри российской системы власти. Чеченский руководитель располагает особыми отношениями с Владимиром Путиным и значительными политическими ресурсами, однако не определяет внешнюю политику России самостоятельно. Он не может заменить Кремль в переговорах с Азербайджаном, а его публичные заявления не следует автоматически считать сигналами, согласованными с российским руководством.

Тем не менее контакты с Кадыровым обладают самостоятельной ценностью. Он является влиятельным региональным политиком, чьи отношения с Баку имеют историческую основу и не сводятся исключительно к дипломатическому протоколу. Поддерживая эти связи, Азербайджан сохраняет дополнительные возможности для коммуникации с российским политическим пространством. Это не обязательно означает наличие секретных договоренностей. Скорее, речь идет о прагматичной многоканальной дипломатии, при которой отношения с одним государством не ограничиваются контактами только с его центральными институтами.

Для Кадырова встреча также выгодна. Прием у президента Азербайджана укрепляет его публичный статус, демонстрирует устойчивость внешних связей и позволяет представить Чечню как регион, способный поддерживать отношения с соседними странами. Для Баку же принципиально другое: такие контакты могут развиваться, не превращая чеченского руководителя в посредника, от которого зависит весь азербайджано-российский диалог.

Именно поэтому визит следует рассматривать не как доказательство особой миссии Кадырова, а как демонстрацию того, что Баку располагает несколькими каналами взаимодействия с российской стороной и не намерен отказываться от них из-за политических осложнений.

Главный контекст этой встречи — последствия катастрофы самолета AZAL, разбившегося в декабре 2024 года при выполнении рейса Баку — Грозный. Трагедия стала испытанием не только для двусторонних отношений, но и для самого принципа, согласно которому стратегическое партнерство должно предполагать ответственность за действия, затрагивающие жизни граждан другой страны.

15 апреля 2026 года Баку и Москва сделали важный шаг к урегулированию кризиса. В совместном заявлении министерств иностранных дел стороны сообщили, что договорились об урегулировании последствий катастрофы, включая вопрос выплаты компенсаций, и прямо указали, что самолет потерпел крушение в результате непреднамеренного действия системы противовоздушной обороны в воздушном пространстве России. Договоренности стали продолжением встречи Ильхама Алиева и Владимира Путина в Душанбе 9 октября 2025 года, на которой российский президент признал причастность российской ПВО к катастрофе и пообещал компенсации. При этом конкретные суммы, условия выплат и механизм их осуществления публично раскрыты не были. Поэтому достигнутое соглашение следует рассматривать как официальное закрепление договоренности об урегулировании последствий трагедии, а не как подтверждение того, что все обязательства уже исполнены.

Для отношений Баку и Москвы это принципиальный момент. Азербайджан добивался не просто выражения сожаления, а признания обстоятельств катастрофы и решения вопроса об ответственности. Сам факт появления согласованной формулировки стал результатом политического процесса, в котором Баку демонстрировал готовность защищать свои интересы, не сводя конфликт к бесконечной конфронтации с Россией.

Однако урегулирование последствий трагедии не равнозначно полному восстановлению доверия. Межгосударственные отношения проверяются не только способностью договориться после кризиса, но и тем, насколько последовательно стороны соблюдают достигнутые договоренности и учитывают интересы друг друга в дальнейшем.

На этом фоне повторные соболезнования Кадырова выполняют двойную функцию. С одной стороны, это человеческий жест, соответствующий масштабу трагедии и близости отношений между народами. С другой — политический сигнал, позволяющий поддерживать атмосферу доброжелательности вокруг вопроса, который остается чувствительным для азербайджанского общества.

Но здесь важно провести принципиальное различие: соболезнования чеченского руководителя не заменяют ответственности российского государства. Личные отношения, историческая близость и символические жесты способны смягчать политическую атмосферу, но не могут служить альтернативой выполнению обязательств. Для Баку было бы стратегической ошибкой смешивать эти уровни.

Не менее показательно обращение Кадырова к карабахскому вопросу. Поздравление Азербайджана с его решением соответствует политической позиции Баку и подчеркивает признание сложившихся региональных реалий. Однако это заявление не следует трактовать как доказательство изменения курса Москвы на Южном Кавказе: позиция руководителя российского региона не равнозначна официальной политике федерального центра.

И все же символика здесь существенна. Азербайджан демонстрирует, что его отношения с российскими политическими фигурами могут строиться на признании его интересов и достигнутых результатов. При этом Баку не нуждается в том, чтобы подобные заявления обязательно становились частью большой сделки. Их значение — в укреплении пространства для взаимодействия без отказа от собственной позиции.

Более широкий геополитический смысл визита заключается в стремлении Азербайджана не допустить монополизации внешних связей одним центром силы. Южный Кавказ остается пространством пересечения российских, турецких, западных и региональных интересов. В такой среде устойчивость внешней политики зависит не от демонстративного выбора одного покровителя, а от способности государства самостоятельно определять приоритеты, поддерживать разные каналы сотрудничества и не позволять партнерам превращать взаимозависимость в политический контроль.

Азербайджан заинтересован в рабочих отношениях с Россией — в торговле, транспортных связях, региональной безопасности и контактах между обществами. Но эта заинтересованность не означает готовности принимать любые условия ради сохранения благоприятной атмосферы. Кризис вокруг AZAL показал, насколько важны для Баку вопросы суверенитета, достоинства и ответственности. При этом достигнутая договоренность по последствиям катастрофы свидетельствует, что даже серьезные разногласия могут быть предметом переговоров, если стороны признают необходимость политического урегулирования.

Поэтому теплая встреча Алиева и Кадырова не должна восприниматься ни как безусловное сближение с Москвой, ни как попытка дистанцироваться от нее. Ее логичнее рассматривать как элемент политики управляемого прагматизма: сохранять связи, избегать ненужной конфронтации, но не отказываться от самостоятельности в принципиальных вопросах.

Отдельное значение имеет и личный характер отношений. В политической системе, где большое значение имеют персональные договоренности, контакты между лидерами могут открывать дополнительные возможности для диалога. Однако у этой модели есть предел: личная дружба не заменяет институтов и не гарантирует стабильности, если интересы государств расходятся. Поэтому реальную ценность визита определит не теплота заявлений, а способность сторон переводить ее в устойчивые и взаимовыгодные механизмы сотрудничества.

Посещение «Белого города Баку» дополняет эту картину. Оно демонстрирует современный Азербайджан через результаты городской трансформации и государственного развития, а не только через политические заявления. Но без конкретных соглашений или объявленных проектов было бы неверно приписывать этой части программы самостоятельное экономическое содержание.

В конечном счете визит Кадырова не меняет геополитический баланс Южного Кавказа и сам по себе не доказывает существования тайных договоренностей между Баку и Кремлем. Его значение тоньше: Азербайджан показывает готовность сохранять широкий круг контактов с российским политическим пространством, не позволяя этим контактам подменять межгосударственные отношения.

Для Москвы подобная коммуникация может быть полезна как часть поддержания связей с Баку, но утверждать, что именно Кремль инициировал или направлял визит, без подтверждений нельзя. Для Кадырова поездка укрепляет собственный политический профиль. Для Азербайджана она создает дополнительные возможности диалога и одновременно демонстрирует, что историческая близость не отменяет прагматического расчета.

Главный вывод заключается в том, что Баку не стремится превращать каждый дипломатический контакт в выбор между Россией и ее конкурентами. Его задача — сохранить свободу маневра в регионе, где любой внешний партнер преследует собственные интересы. В этом смысле встреча с Кадыровым — не разворот азербайджанской политики, а проявление ее базового принципа: сотрудничать там, где это выгодно, поддерживать диалог там, где он необходим, и не подменять национальные интересы символикой дружбы.

Заур Нурмамедов
Источник

Азербайджанскому газу предстоит борьба за рынок Словакии

Словакия ищет возможность закупать газ у Азербайджана на долгосрочной основе, чтобы снизить зависимость от российских поставок и обеспечить стабильное снабжение своей экономики. Для Баку это шанс укрепить позиции на европейском энергетическом рынке и расширить присутствие в Центральной Европе. Однако за взаимной заинтересованностью стоит более сложная задача: найти условия поставок, которые будут выгодны Словакии по цене и надёжности, а Азербайджану — по объёмам и перспективам долгосрочного сотрудничества.

Переговоры двух стран отражают более масштабные изменения в Европе. После прекращения транзита российского газа через Украину в начале 2025 года привычная система снабжения региона изменилась, и европейским государствам приходится искать альтернативные источники топлива. При этом заменить российского поставщика недостаточно: необходимо сохранить приемлемую стоимость энергии для промышленности и населения, а также избежать новой зависимости от одного направления.

Словакия демонстрирует эту дилемму особенно отчётливо. Братислава заинтересована в доступных энергоресурсах и традиционно выступала за осторожный подход к отказу от российского топлива. Но изменение маршрутов поставок и политика Евросоюза вынуждают страну пересматривать прежнюю модель. Диверсификация становится способом одновременно адаптироваться к европейским решениям и уменьшить риски, связанные с чрезмерной зависимостью от одного поставщика.

Азербайджан уже имеет практический опыт сотрудничества со Словакией. Поставки газа через SOCAR начались в декабре 2024 года в рамках краткосрочного соглашения. В 2026 году стороны продолжили обсуждать долгосрочный контракт. Ранее словацкая сторона называла ориентир в 1,2 млрд кубометров ежегодно после 2027 года, тогда как в более поздних сообщениях фигурировал объём около 1 млрд кубометров. Эти показатели отражают обсуждаемые параметры, а не окончательно согласованные обязательства.

Для Братиславы азербайджанское направление привлекательно возможностью диверсифицировать снабжение, не полагаясь исключительно на сжиженный газ или поставщиков из Западной Европы. Для Баку же потенциальный контракт означает расширение присутствия в Центральной Европе — регионе, где энергетические связи исторически были тесно переплетены с российским влиянием.

После начала полномасштабной войны России против Украины энергетическая взаимозависимость перестала восприниматься в Европе как исключительно коммерческое преимущество. Она стала рассматриваться и как потенциальный инструмент политического давления. Страны ЕС стремятся уменьшить уязвимость перед российскими поставками, однако темпы и способы этого перехода различаются в зависимости от национальных интересов, структуры экономики и доступной инфраструктуры.

В этом контексте Азербайджан предлагает Братиславе не только газ, но и дополнительный вариант внешнеэкономического партнёрства. При этом Баку важно не позиционировать себя исключительно как замену России. Более перспективная стратегия — укрепление роли самостоятельного поставщика, связывающего энергетические рынки Каспийского региона и Европы. Чем больше европейских стран заключают с Азербайджаном устойчивые контракты, тем весомее его позиции в диалоге с ЕС по вопросам энергетической безопасности, инфраструктуры и долгосрочных инвестиций.

Однако геополитический спрос не устраняет ограничений предложения. В 2025 году Азербайджан экспортировал в Европу 12,8 млрд кубометров газа. Потенциальные поставки в Словакию объёмом 1 млрд кубометров составили бы около 7,8% от этого показателя. Для отдельного покупателя это существенная величина, но для Азербайджана она ставит вопрос о доступности дополнительных ресурсов. Новые обязательства могут потребовать увеличения добычи и инвестиций либо перераспределения газа между уже существующими рынками.

Здесь сталкиваются интересы производителя и покупателя. Баку нуждается в долгосрочных контрактах, которые оправдывают вложения в разработку месторождений и расширение добычи. Братислава стремится сохранить возможность выбирать наиболее выгодные предложения и не связывать себя чрезмерно жёсткими обязательствами. Поэтому политическая заинтересованность в диверсификации ещё не гарантирует коммерческого соглашения.

Не менее важна логистика. Южный газовый коридор, включающий Южно-Кавказский газопровод, TANAP и TAP, уже обеспечивает экспорт азербайджанского газа в Европу. Но доступ на европейский рынок не означает, что дополнительные объёмы можно доставлять в любую его часть по одинаковой цене. Для поставок в Словакию необходимо определить маршрут через существующие газотранспортные сети, доступность межгосударственных соединений и стоимость транзита. Если транспортные расходы окажутся слишком высокими, преимущества политически привлекательного поставщика могут потерять коммерческую ценность.

Эта проблема имеет и стратегическое измерение. Азербайджан стремится расширять экспорт, однако развитие инфраструктуры требует значительных инвестиций и уверенности в будущем спросе. Европейские государства, в свою очередь, заинтересованы в дополнительных объёмах газа, но не всегда готовы брать на себя долгосрочные обязательства, необходимые для финансирования новых мощностей. В результате возникает разрыв между политическими заявлениями о диверсификации и экономическими условиями, без которых она невозможна.

Для Баку важно, чтобы европейский спрос превращался в гарантированные контракты, а не оставался совокупностью потенциальных закупок. В противном случае Азербайджану придётся конкурировать за покупателей без достаточных оснований для масштабного увеличения добычи. Для Словакии же долгосрочное соглашение имеет смысл лишь в том случае, если оно обеспечивает приемлемую стоимость газа и надёжность поставок.

Расширение азербайджанского присутствия в Центральной Европе может иметь последствия и за пределами газового рынка. Устойчивые поставки способны укрепить двусторонние отношения, повысить интерес словацкого бизнеса к Азербайджану и создать дополнительные возможности для сотрудничества в промышленности и инфраструктуре. Для Баку это способ расширять европейские связи не только через крупнейшие государства ЕС, но и через партнёрство со странами, которым необходимы практические решения в сфере энергетической безопасности.

При этом стратегия Азербайджана не должна строиться исключительно на стремлении Европы заменить российский газ. Европейский рынок будет меняться под влиянием декарбонизации, развития возобновляемых источников и повышения энергоэффективности. Поэтому новые экспортные обязательства необходимо соотносить с перспективами спроса, сроками окупаемости инвестиций и потребностями внутреннего рынка. Баку важно расширять экспорт так, чтобы новые контракты укрепляли экономическую устойчивость страны, а не создавали обязательства, выполнение которых потребует чрезмерно дорогого наращивания производства.

Переговоры со Словакией отражают более широкую перестройку энергетических связей Европы. Россия постепенно утрачивает прежние позиции в системе газоснабжения региона, однако освободившееся пространство не достаётся автоматически одному новому поставщику. За него конкурируют страны с разными ресурсными возможностями, маршрутами доставки и ценовыми предложениями. Азербайджан располагает важными преимуществами — действующим экспортным коридором и заинтересованностью европейских покупателей. Но для превращения этих преимуществ в долгосрочное влияние ему необходимо подкрепить дипломатические успехи реальными объёмами газа и конкурентоспособными условиями поставок.

Для Словакии азербайджанский газ — возможность уменьшить энергетическую уязвимость и расширить пространство для самостоятельного выбора. Для Баку — шанс закрепиться в Центральной Европе как стратегический партнёр, а не временная альтернатива российским поставкам. Успех будет зависеть от того, смогут ли стороны согласовать цену, объёмы и маршрут, обеспечивающие экономическую целесообразность сделки.

В конечном счёте энергетическая конкуренция в Европе определяется не только политическими заявлениями, но и способностью поставщиков выполнять свои обязательства. Если Баку и Братислава найдут взаимовыгодные условия, сотрудничество укрепит позиции Азербайджана в Центральной Европе и поможет Словакии диверсифицировать снабжение. Если же логистика и стоимость окажутся неконкурентоспособными, политическая заинтересованность не заменит экономического расчёта.

Заур Нурмамедов
Источник

Узбекистан возглавит СНГ: новый расклад сил в Евразии?

За 35 лет существования Содружество Независимых Государств так и не превратилось в полноценное интеграционное объединение. СНГ сохранило площадку для политического диалога и отраслевого взаимодействия, однако его возможности ограничены различиями во внешнеполитических курсах участников, их экономических интересах и подходах к региональной безопасности. Поэтому эффективность организации сегодня определяется не количеством встреч и подписанных документов, а тем, насколько они помогают решать практические задачи — от торговли и логистики до энергетики и гуманитарных связей.

На этом фоне предстоящее председательство Узбекистана в СНГ в 2027 году представляет интерес прежде всего как возможность продвинуть экономическую повестку. Ташкент вряд ли сможет радикально изменить характер Содружества, но способен использовать его механизмы для развития транспортных связей, расширения рынков и укрепления собственной роли в Евразии.

Внешняя политика президента Шавката Мирзиёева строится на диверсификации международных связей. Узбекистан развивает отношения с Россией и Китаем, углубляет взаимодействие с Турцией и европейскими странами, одновременно укрепляя региональное сотрудничество в Центральной Азии. Для Ташкента СНГ — один из инструментов этой стратегии, но не единственная и, вероятно, не главная площадка для достижения внешнеполитических целей.

Транспортная география становится одним из ключевых элементов этой стратегии. Узбекистан, не имеющий прямого выхода к морю, заинтересован в альтернативных маршрутах, которые снизят зависимость от ограниченного числа транзитных направлений и обеспечат более устойчивый доступ к внешним рынкам.

Восточное направление должен укрепить проект железной дороги Китай — Кыргызстан — Узбекистан. Его реализация способна расширить транспортные возможности Центральной Азии и упростить сообщение с китайскими рынками. Южный маршрут предполагает строительство Трансафганской железной дороги с выходом через Афганистан к Пакистану и его морским портам. Однако этот проект пока нельзя считать действующим транспортным коридором: его перспективы зависят от финансирования, технической проработки и ситуации с безопасностью в регионе.

Эти направления отражают стремление Ташкента диверсифицировать логистику, а не делать ставку на единственный маршрут. Важное место в этой системе занимает и Транскаспийский международный транспортный коридор, связывающий Центральную Азию через Азербайджан с Турцией и Европой. Узбекистан уже рассматривает азербайджанскую инфраструктуру как важное звено маршрута: по данным узбекской стороны, в 2025 году перевозки узбекских грузов по Среднему коридору достигли 1,2 млн тонн.

Таким образом, транспортные проекты Узбекистана не обязательно конкурируют друг с другом напрямую. Они могут дополнять общую систему региональных связей, хотя в борьбе за грузопотоки значение будут иметь стоимость перевозки, пропускная способность, сроки доставки и согласованность процедур между странами. Для Азербайджана это означает одновременно новые возможности и необходимость повышать конкурентоспособность собственного транзитного направления.

Ещё один важный вектор — укрепление сотрудничества между Центральной Азией и Южным Кавказом. На встрече лидеров Центральной Азии и Азербайджана в Туркменистане 8 октября 2026 года Мирзиёев предложил провести в 2027 году в Хиве региональный бизнес-форум и создать платформу финансовой и технической поддержки совместных инвестиционных проектов. Узбекский президент также выступил за переход от обычной взаимной торговли к совместному производству и формированию трансграничных промышленных цепочек.

Это предложение отражает более широкую задачу Ташкента: закрепить региональное сближение не только на политическом уровне, но и через устойчивые экономические интересы. Для Центральной Азии Азербайджан — это выход к Каспию и далее к рынкам Турции и Европы. Для Баку углубление связей с государствами региона позволяет укреплять роль страны как транспортного, энергетического и инвестиционного узла между Центральной Азией и внешними рынками.

Экономическая основа для этого уже существует. По данным узбекской стороны, товарооборот Азербайджана и Узбекистана за последние пять лет вырос втрое; стороны поставили цель довести его до 1 млрд долларов к 2030 году. Действует и совместная инвестиционная компания с капиталом в 500 млн долларов. Следующая задача — наполнить эти показатели проектами в промышленности, переработке, логистике и технологиях, чтобы сотрудничество не зависело исключительно от транзита товаров.

Энергетика также способна стать долгосрочной основой партнёрства. Азербайджан, Казахстан и Узбекистан развивают сотрудничество в сфере передачи зелёной энергии. Такие инициативы могут дополнить транспортную связанность и сформировать общие экономические интересы вокруг инфраструктуры, инвестиций и экспорта.

Вместе с тем возможности Узбекистана не стоит переоценивать. Председательство в СНГ само по себе не устранит противоречия между участниками и не обеспечит реализацию крупных инфраструктурных проектов. Содружество остаётся форматом с ограниченными наднациональными механизмами, поэтому многое будет зависеть от готовности государств согласовывать конкретные решения и финансировать их исполнение. В этом смысле региональные форматы Центральной Азии и сотрудничество с Азербайджаном могут оказаться более гибкими инструментами для решения прикладных задач.

Для Баку важно, чтобы расширение сотрудничества сопровождалось не только политическими заявлениями, но и практическими результатами: ростом грузопотоков, упрощением транзитных процедур, запуском совместных производств и увеличением инвестиций. При этом необходимо учитывать и уязвимость Транскаспийского маршрута перед инфраструктурными и экологическими вызовами, включая снижение уровня Каспийского моря, которое способно осложнять судоходство и повышать стоимость перевозок.

В конечном счёте председательство Узбекистана в СНГ станет проверкой способности Ташкента превращать дипломатическую активность в экономические результаты. Оно вряд ли изменит саму природу Содружества, но может придать дополнительный импульс отдельным направлениям сотрудничества. Для Азербайджана главный интерес заключается в том, чтобы использовать этот период для углубления связей с Центральной Азией и укрепления Транскаспийского коридора. Успех будет измеряться не масштабом инициатив, а количеством реализованных проектов и реальным вкладом сотрудничества в экономическую связанность Евразии.

Заур Нурмамедов
Источник

Пезешкиан становится главным испытанием новой власти Ирана

Попытка отправить в отставку министра иностранных дел Ирана Аббаса Арагчи — это гораздо больше, чем очередной конфликт между парламентом и правительством. Зарегистрированный 6 октября запрос на его импичмент показывает, что после войны и смены верховного лидера внутри Ирана идет борьба за самое важное — за право определять внешнюю политику, пределы переговоров с США и ответственность за последствия конфликта. Формально претензия к Арагчи связана с его контактом с американским спецпредставителем Стивом Уиткоффом в Нью-Йорке. Ультраконсервативные депутаты утверждают, что министр действовал без разрешения Моджтабы Хаменеи и Высшего совета национальной безопасности. Но секретарь Совета Мохсен Резаи заявил обратное: условия Ирана должны были быть переданы посредникам, то есть дипломатический канал существовал с ведома руководства.

Именно это противоречие и является главным в истории. Если Арагчи действительно получил санкцию на контакты, его пытаются наказать не за нарушение государственной линии, а за сам факт ведения переговоров с американцами. Если же министр вышел за установленные рамки, возникает вопрос о том, насколько четко сегодня работает вертикаль принятия решений. В обоих случаях проблема одна: после смерти Али Хаменеи внутри Ирана меняется не только состав руководства, но и механизм согласования стратегических решений.

Аналитики все чаще описывают эту систему не как прямой переход к власти военных, а как формирование новой «коалиции безопасности». Так, Хамидреза Азизи отмечает, что КСИР действительно стал влиятельнее, однако не вытеснил остальные институты: президент по-прежнему возглавляет Высший совет национальной безопасности, парламент сохраняет политический вес, Арагчи отвечает за формальную дипломатию, а верховный лидер остается главным источником кадровых назначений в силовом блоке. Поэтому речь пока идет не о военной диктатуре, а о более коллективной и силовой модели принятия решений.

Но эта оговорка не должна скрывать главного изменения. Война объективно усилила тех, кто контролирует силовой ресурс. Аналитики Critical Threats Group отмечают, что Моджтаба Хаменеи в августе провел серию назначений в высшем военном руководстве, выдвинув новое поколение жестких представителей КСИР. По их оценке, именно эти фигуры формируют новое ядро принятия решений и во многом связаны с приходом Моджтабы к власти.

Еще жестче ситуацию описывает ISW/CTP: аналитики фиксировали противостояние между командующим КСИР Ахмадом Вахиди и его окружением, с одной стороны, и более прагматичным блоком, в который входят Пезешкиан, Арагчи и спикер парламента Мохаммад Багер Галибаф, — с другой. В их оценке, силовое крыло пыталось ограничивать полномочия переговорной команды и не допускать, чтобы дипломаты самостоятельно определяли параметры возможного соглашения с Вашингтоном.

Именно поэтому Арагчи оказался в эпицентре конфликта. Он одновременно необходим системе и неудобен для ее наиболее жесткой части. Ирану нужен человек, способный разговаривать с американцами, потому что даже после войны Тегеран нуждается в экономической передышке, восстановлении нефтяных доходов и снижении риска нового конфликта. Но для силового крыла дипломатия допустима только как продолжение стратегии давления. Переговорщик должен иметь возможность говорить с противником, но не должен получать самостоятельного права определять, где заканчиваются требования Ирана.

Показательно, что после встречи Арагчи с американскими представителями критика пришла не только от депутатов. Агентство Tasnim, связанное с КСИР, обвинило министра в переговорах без разрешения и потребовало от него извинений. Патрик Клоусон из Washington Institute обращает внимание именно на этот эпизод как на признак того, что конфликт вокруг дипломатии проходит непосредственно через силовой информационный контур. Эксперт Али Альфонех, анализируя реакцию иранских СМИ на встречу Арагчи с американцами, также отмечает четкое расхождение: реформаторские и технократические медиа оценили переговоры положительно, тогда как жесткие и связанные с КСИР ресурсы назвали их ненужными и контрпродуктивными.

Это уже не спор о внешней политике. Это спор о том, кто внутри государства имеет право определять внешнюю политику.

На этом фоне особенно важна судьба Масуда Пезешкиана. Его положение значительно сложнее, чем может показаться. Он не является центром силовой политики Ирана, но именно его правительство несет основную политическую ответственность за экономику, социальную ситуацию и работу государственного аппарата. В результате президент превращается в своеобразный буфер между обществом и теми структурами, которые принимают стратегические решения в сфере безопасности.

Именно поэтому вопрос о Пезешкиане нельзя сводить к тому, является ли он «слабым президентом». Его проблема институциональная: он отвечает за последствия решений, которые не всегда принимает сам. Если переговоры с США провалятся, давление обрушится на правительство. Если экономика продолжит ухудшаться, виновным окажется кабинет. Если же переговоры дадут результат, радикальная часть системы может представить его как чрезмерную уступчивость.

Эксперт Алекс Ватанка из Middle East Institute обращает внимание на особенно показательный эпизод: слухи о возможной отставке Пезешкиана летом стали настолько серьезными, что их были вынуждены публично опровергать и его администрация, и офис Моджтабы Хаменеи. По мнению Ватанки, сама судьба президента стала своеобразным индикатором борьбы за направление Ирана после войны.

При этом Пезешкиан не обязательно является пассивной фигурой. Его угроза отставкой в случае блокирования дипломатических договоренностей, о которой сообщали различные источники, могла быть не только проявлением слабости, но и попыткой заставить верховное руководство разделить ответственность за выбранный курс. Если президент уходит, проблема не исчезает — она возвращается к тем институтам, которые фактически определяют стратегию государства. Поэтому сохранение Пезешкиана может быть выгодно и самому силовому центру: пока он остается президентом, значительная часть экономической и политической ответственности остается на гражданском правительстве.

В этом смысле кадровая борьба вокруг Арагчи может быть лишь первым уровнем более масштабного процесса. Отставка министра нефти Мохсена Пакнежада, произошедшая 4 октября, сама по себе не доказывает политической чистки: официально речь идет о личных обстоятельствах и ранее поданном прошении. Но совпадение по времени показательно. Нефть и дипломатия — два главных ресурса, которые необходимы Ирану после войны: первая обеспечивает государство деньгами, вторая создает возможность получить экономическую передышку.

Поэтому происходящее можно рассматривать как поиск новой системы ответственности. Кто отвечает за переговоры? Кто отвечает за нефтяные доходы? Кто отвечает за последствия войны? И кто в конечном итоге должен объяснять населению, почему страна оказалась в нынешнем положении?

Для Азербайджана этот процесс имеет непосредственное значение. Любое перераспределение влияния внутри Тегерана неизбежно отражается на северном направлении и на отношении Ирана к Баку. В марте Баку и Тегеран уже столкнулись с серьезным кризисом после атак беспилотников с территории Ирана по Нахчывану; азербайджанская сторона потребовала расследования. При этом Баку одновременно продолжал дипломатические контакты с Арагчи и подчеркивал необходимость прекращения военной эскалации и сохранения стабильности в регионе.

Для Азербайджана здесь особенно важен не сам факт усиления КСИР, а то, какая часть новой иранской системы получит больше влияния на политику в отношении соседей. Если верх возьмут прагматики, заинтересованные в восстановлении торговли, транзита и снижении региональной напряженности, Баку получит больше пространства для дипломатического маневра. Если же усилится логика постоянной мобилизации, подозрительности и поиска внешних угроз, отношения с соседями будут все чаще рассматриваться через призму безопасности.

При этом ослабление гражданского правительства в Иране не обязательно означает усиление влияния соседних государств. Напротив, более фрагментированная система может быть менее предсказуемой: отдельные силовые центры получают больше возможностей проводить собственную линию. Для Азербайджана это означает необходимость одновременно поддерживать политический канал с Тегераном и внимательно отслеживать действия силового аппарата, особенно в приграничном пространстве.

В итоге история с Арагчи показывает не распад иранской системы, а ее перестройку. Моджтаба Хаменеи формирует собственную вертикаль, КСИР получает больший вес, парламентские радикалы пытаются контролировать дипломатический аппарат, а Пезешкиан пытается сохранить для гражданского правительства пространство, необходимое для управления экономикой и переговоров.

Поэтому вопрос заключается не столько в том, уйдет ли Арагчи. Гораздо важнее, сохранится ли в Иране возможность проводить дипломатию как инструмент государственной политики, а не как исключительную прерогативу силового аппарата.

Если Тегерану потребуется экономическая передышка, Арагчи и Пезешкиан еще будут нужны системе. Если же руководство решит, что для сохранения режима важнее новая мобилизация и максимальная жесткость, давление на гражданский блок будет усиливаться.

И тогда кадровая борьба вокруг одного министра станет лишь первым признаком более глубокого изменения. Иран сейчас решает не вопрос о том, кто будет министром иностранных дел. Он решает, кто после войны будет иметь право говорить от имени государства — дипломат, президент, парламент, КСИР или новый верховный лидер. От ответа на этот вопрос будет зависеть не только будущее самой Исламской Республики, но и безопасность всего Южного Кавказа.

Заур Нурмамедов
Источник

Москва признала ведущую роль Азербайджана на Южном Кавказе

Отношения России и Азербайджана после серьезного кризиса, вызванного катастрофой самолета AZAL, постепенно входят в новую фазу. Однако происходящее сегодня правильнее воспринимать не как возвращение к прежней модели, а как формирование нового формата взаимодействия — более прагматичного, основанного на взаимных интересах и учитывающего возросшую самостоятельность Баку.

Показательно, что Москва публично обозначает принципы, на которых, по ее оценке, строятся отношения с Азербайджаном. Директор четвертого департамента стран СНГ МИД России Михаил Калугин заявил, что российско-азербайджанские связи развиваются на основе добрососедства, взаимоуважения и учета интересов друг друга. По его словам, сторонам удалось «перевернуть страницу», связанную с авиакатастрофой декабря 2024 года, а развитие западного ответвления международного транспортного коридора «Север — Юг» будет продолжено.

Эта дипломатическая формула имеет более глубокий смысл, чем может показаться. Москва фактически признает, что устойчивое взаимодействие с Баку невозможно без учета его национальных приоритетов. В свою очередь, Азербайджан демонстрирует готовность сохранять тесные связи с Россией там, где они отвечают его собственным интересам. Речь идет уже не о восстановлении прежней системы, а о поиске более равновесной модели.

В этом контексте особое значение приобретает заявление президента Ильхама Алиева на VIII съезде партии «Ени Азербайджан» 2 октября. Глава государства подчеркнул, что внешняя политика должна исключать вмешательство во внутренние дела страны, и заявил, что Азербайджан не нуждается в чьем-либо покровительстве. Одновременно он отметил наличие стратегического партнерства Баку как с США, так и с Китаем.

Таким образом, российская формула о взаимоуважении и азербайджанский тезис об отсутствии необходимости в покровительстве фактически отражают одну тенденцию: Баку готов сотрудничать, но не принимать зависимость за партнерство. Для Москвы это означает необходимость адаптироваться к новой субъектности Азербайджана. Для Баку — возможность сохранять российское направление, не превращая его в исключительную внешнеполитическую опору.

Изменение баланса особенно заметно в экономике и логистике. Географическое положение Азербайджана превращает его в ключевое звено российского выхода к Ирану, Южной Азии и рынкам Персидского залива. Поэтому «Север — Юг» имеет значение далеко за пределами обычного транспортного проекта. Он связывает Россию, Азербайджан и Иран в единую инфраструктурную систему и одновременно повышает стратегическую ценность каждого из трех участников.

Для Москвы этот маршрут создает дополнительный выход на южные рынки. Для Баку — укрепляет статус транзитного узла и расширяет экономические возможности. Для Тегерана — открывает более устойчивый канал связи с Россией и евразийским пространством. В результате транспортная инфраструктура становится не только экономическим, но и геополитическим фактором, способным повышать устойчивость отношений между тремя странами.

Именно поэтому Иран занимает центральное место в новой конфигурации российско-азербайджанских связей. Его значение не ограничивается соседством: вокруг Ирана сходятся транспортные, энергетические и стратегические интересы Москвы и Баку. Любая серьезная эскалация вокруг Тегерана создает риски для «Севера — Юга», региональной торговли и безопасности Азербайджана. Следовательно, для Баку сохранение собственной территории и инфраструктуры вне военных сценариев, способных втянуть страну в конфликт, является не только вопросом внешней политики, но и условием экономической стабильности.

При этом российское направление существует в более широкой системе связей. Турция остается главным стратегическим союзником Азербайджана, Китай усиливает экономическое присутствие в регионе, а европейские страны заинтересованы в азербайджанских энергетических и транспортных возможностях. Развитие Среднего коридора одновременно повышает роль Баку для Анкары и Пекина, тогда как «Север — Юг» укрепляет его значение для Москвы и Тегерана.

В этом заключается главный ресурс азербайджанской внешней политики. Баку уже не столько балансирует между центрами силы, сколько стремится соединить различные экономические и транспортные системы на собственной территории. Чем больше внешних игроков заинтересовано в стабильности Азербайджана, тем выше пространство для его самостоятельного маневра. Поэтому конкуренция за влияние постепенно превращается в конкуренцию за участие в проектах, маршрутах и процессах, проходящих через страну.

Для Москвы это означает, что историческая инерция больше не может служить достаточной основой для сохранения политического веса. Российское присутствие будет зависеть от его практической востребованности — от торговли, инвестиций, транспортных проектов, приграничного сотрудничества и участия в региональной безопасности. Попытка опираться на представление об исключительной сфере влияния способна дать обратный эффект и ускорить дистанцирование Баку.

Для Азербайджана, в свою очередь, сотрудничество с Россией остается объективно выгодным, но должно вписываться в более широкую систему внешних связей. Баку не заинтересован ни в конфронтации с Москвой, ни в зависимости от нее. Его задача — сохранить одновременно рабочие отношения с Россией и Турцией, развивать связи с Китаем и Западом и поддерживать стабильный диалог с Ираном. Такая конфигурация требует постоянного баланса, но именно она дает стране максимальное пространство для самостоятельной политики.

Наиболее вероятным сценарием на ближайшие годы поэтому остается прагматическая стабилизация. Москва и Баку будут избегать новой политической эскалации и концентрироваться на направлениях, где совпадают экономические интересы. Ключевыми сферами станут транспорт, торговля, инвестиции, энергетика и приграничное сотрудничество. Главным индикатором устойчивости отношений станет не количество политических деклараций, а способность сторон создавать такие экономические связи, разрушение которых было бы невыгодно обеим сторонам.

При благоприятном развитии событий «Север — Юг» может стать одним из центральных проектов российско-азербайджанского взаимодействия, одновременно укрепляя трехстороннюю связку Москва — Баку — Тегеран. Это особенно важно на фоне растущей геополитической напряженности вокруг Ирана: чем глубже будут связаны транспортные и торговые интересы трех государств, тем выше будет их общая заинтересованность в сохранении стабильности.

Главный стратегический вывод заключается в том, что российско-азербайджанские отношения больше нельзя измерять прежними категориями «особой близости» или политической зависимости. Их будущее определяется новой географией интересов, в которой Азербайджан становится самостоятельным узлом пересечения российских, турецких, иранских, китайских и европейских стратегий.

Для Баку это возможность укреплять суверенитет без изоляции. Для Москвы — необходимость перейти от логики сохранения исключительного влияния к модели равноправного и прагматичного партнерства. В противном случае российское присутствие будет постепенно уступать место тем игрокам, которые быстрее адаптируются к изменившейся региональной реальности.

Поэтому нынешняя нормализация — это не возврат к прошлому, а проверка способности обеих сторон выстроить отношения нового поколения. Их устойчивость будет зависеть от трех факторов: уважения политической самостоятельности Азербайджана, расширения взаимовыгодных экономических связей и сохранения стабильности на направлении Россия — Азербайджан — Иран. Если эти условия сохранятся, сотрудничество сможет выйти из логики периодических кризисов и превратиться в устойчивое равновесное партнерство — без патронажа, без зависимости и без необходимости для Баку выбирать между центрами силы.

Заур Нурмамедов
Источник

Станет ли Алжир конкурентом Азербайджану за европейский энергорынок?

Подписание Алжиром, Тунисом, Италией, Австрией и Германией совместного заявления о политических намерениях в сфере «зелёного» водорода стало очередным шагом в формировании нового энергетического маршрута между Северной Африкой и Европой. В центре договорённостей находится SoutH2 Corridor — проект, предусматривающий производство водорода из возобновляемых источников в Северной Африке и его транспортировку в Италию, Австрию и Германию.

Проект предполагает создание около 3,3 тыс. километров водородных трубопроводов, при этом значительная часть маршрута должна быть сформирована за счёт переоборудования существующей газовой инфраструктуры. Потенциальная мощность коридора оценивается примерно в 4 млн тонн водорода в год, а первые поставки ожидаются в начале 2030-х годов. Таким образом, речь идёт не просто о строительстве новой энергетической магистрали, а о попытке использовать инфраструктуру газовой эпохи для формирования следующей модели европейского энергоснабжения.

Для Алжира это имеет особое значение. Страна десятилетиями играла важную роль на европейском газовом рынке, а её энергетические связи с Италией и другими государствами Европы уже сформированы. Теперь перед Алжиром встаёт вопрос, как сохранить своё значение по мере изменения структуры европейского спроса. Производство «зелёного» водорода позволяет рассматривать эту трансформацию не как отказ от прежней энергетической роли, а как её возможное переосмысление.

В пользу Алжира играет сочетание географии и природных ресурсов. Северная Африка обладает значительным потенциалом солнечной и ветровой энергетики, а близость к Южной Европе сокращает логистическое плечо по сравнению с более удалёнными поставщиками. Если производство возобновляемой энергии и водорода удастся масштабировать, Алжир сможет предложить Европе относительно близкий источник низкоуглеродной энергии, опирающийся при этом на уже существующие энергетические связи.

Однако именно здесь начинается новая конкуренция. Европа не заинтересована в зависимости от одного поставщика водорода и формирует несколько потенциальных направлений импорта. Поэтому природного потенциала Алжира будет недостаточно: стране предстоит конкурировать за инвестиции, долгосрочные контракты и место в европейской инфраструктуре.

Причём конкуренция возникает не только между поставщиками, но и внутри самой Европы. Италия, Германия и Австрия поддерживают общий проект, однако их интересы не полностью совпадают. Для Рима SoutH2 Corridor означает возможность укрепить положение Италии как главного южного входа североафриканской энергии в европейскую систему. Для Германии приоритетом является получение крупных и стабильных объёмов водорода для промышленности, прежде всего для отраслей, где прямая электрификация остаётся сложной. Австрия заинтересована в том, чтобы южный маршрут был встроен в более широкую центральноевропейскую энергетическую сеть.

Это различие интересов может иметь принципиальное значение по мере развития европейского рынка. Для Италии важен статус транзитного узла, для Германии — гарантированный доступ к ресурсу, а для других стран ЕС — возможность подключиться к новым источникам энергии и инфраструктуре. Поэтому в перспективе конкурировать между собой могут не только отдельные государства, но и сами энергетические коридоры — за инвестиции, государственную поддержку и доступ к промышленным потребителям.

В этом отношении Алжир оказывается лишь одним из участников гораздо более масштабной перестройки европейского энергетического рынка. Его потенциальными конкурентами становятся другие страны Северной Африки, государства Ближнего Востока и другие регионы с высоким потенциалом возобновляемой энергетики. Главный вопрос будет заключаться уже не в том, способен ли Алжир производить водород, а в том, сможет ли он делать это в необходимых объёмах и поставлять его в Европу по конкурентоспособной цене.

Именно поэтому инфраструктура становится не менее важной, чем наличие природных ресурсов. Политическое соглашение должно быть дополнено инвестициями в генерацию, электролизёры, системы хранения и транспортировки, а также долгосрочными контрактами с европейскими потребителями. Отдельное значение будет иметь сертификация, поскольку европейскому рынку необходимо подтверждение происхождения водорода и соответствия его производства установленным требованиям.

На этом фоне особенно интересным становится сравнение Алжира с Азербайджаном. Обе страны традиционно связаны с европейским рынком через экспорт углеводородов и теперь сталкиваются с похожей стратегической задачей: сохранить энергетическую значимость в условиях перехода Европы к низкоуглеродной модели. Но их география и инфраструктурные стратегии различаются.

Алжир располагается непосредственно напротив Южной Европы и может использовать средиземноморское направление и существующие газовые связи. Азербайджан находится дальше от европейских рынков, однако располагает сформированной системой энергетических маршрутов через Южный Кавказ и Турцию. Южный газовый коридор уже обеспечил стране выход на европейский рынок, а теперь эта инфраструктурная и политическая база может стать основой для расширения сотрудничества в области возобновляемой энергетики.

Баку одновременно развивает потенциал Каспийского региона и проекты по передаче возобновляемой электроэнергии в Европу. Одним из таких направлений является Каспийско-Черноморско-Европейский зелёный энергетический коридор, предусматривающий передачу электроэнергии из возобновляемых источников через Азербайджан, Грузию и Чёрное море в европейскую энергосистему.

Таким образом, формируются две разные модели выхода на европейский рынок. Алжир предлагает связку «Северная Африка — Италия — Центральная Европа», основанную прежде всего на производстве и транспортировке водорода. Азербайджан развивает связку «Каспий — Южный Кавказ — Чёрное море — Европа», первоначально делая акцент на передаче электроэнергии. Технологически это разные проекты, однако стратегически они решают сходную задачу — соединить регионы с большим потенциалом возобновляемой энергетики с европейскими потребителями.

Поэтому говорить о прямой конкуренции между Алжиром и Азербайджаном за один и тот же водородный рынок пока было бы преждевременно. Но более широкая конкуренция уже просматривается — за место в будущей энергетической системе Европы. Для европейских потребителей значение будут иметь не только объёмы энергии, но и цена её производства, стоимость доставки, надёжность маршрута, возможность масштабирования и соответствие экологическим требованиям.

Именно здесь преимущества двух стран выглядят по-разному. Алжир получает выигрыш от географической близости к Южной Европе и возможности использовать часть существующей газовой инфраструктуры. Азербайджан располагает преимуществом уже действующего энергетического коридора через Южный Кавказ и Турцию, а также возможностью развивать несколько направлений — от экспорта электроэнергии до производства низкоуглеродного водорода.

Для Европы наличие таких альтернатив само по себе становится преимуществом. Чем больше маршрутов и поставщиков, тем больше возможностей диверсифицировать энергоснабжение и снизить зависимость от отдельных направлений. Однако одновременно возникает необходимость координировать национальные интересы европейских государств. Италия заинтересована в усилении средиземноморского направления, Германия — в обеспечении своей промышленности крупными объёмами водорода, тогда как другие страны могут продвигать собственные инфраструктурные проекты.

В результате новая энергетическая конкуренция будет разворачиваться не только между производителями, но и между маршрутами. Вопрос будет заключаться в том, какой коридор сможет наиболее эффективно связать дешёвую возобновляемую генерацию на юге с промышленным спросом в Европе.

В этом смысле Алжир и Азербайджан находятся в сопоставимой стратегической ситуации. Оба пытаются превратить традиционное энергетическое преимущество в актив эпохи декарбонизации. Алжир делает ставку на средиземноморскую близость и водород, Азербайджан — на каспийский потенциал, Южный Кавказ и развитие энергетических связей с Европой.

SoutH2 Corridor поэтому следует рассматривать шире, чем просто проект транспортировки водорода. Он отражает формирование новой энергетической географии, в которой Северная Африка, Каспийский регион и другие территории с высоким потенциалом возобновляемой энергетики получают возможность занять место в европейской системе уже не только как поставщики нефти и газа.

Если эта модель будет реализована, энергетическая карта Европы следующего десятилетия будет определяться не одним доминирующим маршрутом, а конкуренцией нескольких энергетических коридоров и платформ. В этой системе Алжир и Азербайджан предлагают разные пути к одной цели — стать для Европы долгосрочными поставщиками доступной и низкоуглеродной энергии.

Заур Нурмамедов
Источник

Опиум уходит, наркотики остаются: новая угроза из Афганистана

Афганистан больше не является тем гигантским производителем опиума, каким он был еще несколько лет назад. Но говорить о победе над наркотиками рано. Кабул фактически разрушил прежнюю модель производства опиума, однако сама наркоэкономика никуда не исчезла — она меняет форму, маршруты и, вероятно, набор основных продуктов. Для Центральной Азии, Каспийского региона и Южного Кавказа это может оказаться куда более серьезным вызовом, чем кажется на первый взгляд.

После введения талибами запрета на выращивание мака в 2022 году площадь посевов в Афганистане сократилась более чем на 95% по сравнению с прежними масштабами. Это беспрецедентное падение для страны, которая десятилетиями обеспечивала значительную часть мирового рынка опиума. Однако принципиально важно не подменять сокращение производства его полным исчезновением. Мак продолжает выращиваться, опиум продолжает производиться, а накопленные запасы позволяют поддерживать незаконные поставки даже после обвала новых урожаев.

Иными словами, афганская опиумная машина не остановилась — она резко сбавила обороты. Для мирового наркотического рынка это означает начало периода неопределенности. Когда крупнейший источник сырья сокращает производство, криминальные сети не исчезают вместе с ним. Они ищут замену. Это может быть другое место производства, другой маршрут или другой наркотик.

Последний вариант выглядит особенно тревожно. Афганистан уже сталкивается с производством синтетических наркотиков, прежде всего метамфетамина. Для его производства не нужны огромные площади маковых полей. Небольшая подпольная лаборатория способна заменить значительную часть традиционной сельскохозяйственной инфраструктуры, а производство можно приблизить непосредственно к маршрутам сбыта.

В этом и заключается главный парадокс нынешней ситуации. Успех в уничтожении маковых полей не обязательно означает пропорциональное снижение наркотической угрозы. В определенных условиях он способен ускорить переход рынка от растительного сырья к синтетике.

Для региона это особенно важно. На протяжении десятилетий один из основных маршрутов афганских опиатов проходил через Центральную Азию. Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Узбекистан и Туркменистан оказывались частью сложной системы транзита, связывавшей афганское производство с российским и европейским рынками. Сокращение афганского производства объективно снижает потенциал этого маршрута, но одновременно создает стимул для его перестройки.

Криминальная логистика редко исчезает — она адаптируется. Если традиционные партии героина становятся менее доступными или более дорогими, организованная преступность будет искать более компактные и рентабельные грузы. Синтетические наркотики в этом отношении обладают очевидными преимуществами: их легче производить небольшими партиями, хранить, скрывать и перемещать через границы.

И здесь в поле зрения оказывается Южный Кавказ. Азербайджан не является главным направлением афганского наркотрафика, однако его географическое положение делает страну частью более широкой региональной транспортной системы. Каспийское море связывает Центральную Азию с Кавказом, а далее транспортные коридоры ведут в Турцию и Европу. Чем активнее будет перестраиваться наркотрафик после сокращения афганского опийного производства, тем выше значение таких транспортных узлов.

Особенно важно, что речь идет уже не только о классическом транзите наркотиков. Современный наркотрафик все чаще связан с перемещением химических прекурсоров, оборудования, финансов и отдельных компонентов производственных цепочек. Производство может быть распределено между несколькими странами, а конечный продукт — собираться непосредственно ближе к рынку сбыта.

Это делает традиционную модель контроля границ менее эффективной. Таможенная служба, которая ищет крупную партию героина, сталкивается с совершенно другой задачей, когда вместо нее через границу перемещаются небольшие партии синтетических веществ или химические компоненты, которые сами по себе могут иметь легальное промышленное применение.

Но у афганской проблемы есть еще один слой — экономический. Мак был для миллионов жителей страны не абстрактным символом преступности, а источником дохода. Запрет лишил многих фермеров одной из самых прибыльных сельскохозяйственных культур. Если государство не сможет предложить им сопоставимую экономическую альтернативу, запрет будет постоянно сталкиваться с угрозой обратного отката.

Именно поэтому нынешний результат Кабула нельзя считать окончательным. Афганские власти могут уничтожать поля, закрывать лаборатории и задерживать контрабандистов. Но пока в сельской местности сохраняется бедность, а легальные культуры не дают сопоставимого дохода, экономическая база для возвращения к наркопроизводству остается.

Есть и еще одна проблема: запасы уже произведенного опиума. Они позволяют рынку некоторое время компенсировать сокращение новых урожаев. Поэтому эффект от нынешнего падения производства будет проявляться постепенно. Исчезновение афганского опиума с мирового рынка — если оно вообще произойдет — не будет одномоментным событием.

Для Кабула борьба с наркотиками одновременно становится инструментом внешней политики. В условиях международной изоляции возможность показать резкое сокращение производства опиума дает афганским властям важный аргумент в диалоге с внешним миром. Но международному сообществу предстоит оценивать не заявления, а устойчивость результата: насколько долго сохранится запрет, насколько сократится весь наркорынок и сможет ли государство предотвратить переход производителей к синтетическим наркотикам.

Поэтому нынешний афганский эксперимент следует рассматривать шире, чем просто кампанию по уничтожению маковых полей. На глазах происходит демонтаж одной из крупнейших в мире нелегальных сельскохозяйственных экономик. Но демонтаж старой системы еще не означает исчезновения рынка. Деньги, спрос, криминальные сети и транспортная инфраструктура остаются.

Меняется лишь товар. И именно это может стать главным вызовом следующего этапа. Если афганский опиум действительно станет дефицитным, регион может столкнуться не с исчезновением наркотрафика, а с его технологическим обновлением. Вместо караванов с опиатами — небольшие партии синтетики. Вместо огромных маковых плантаций — подпольные лаборатории. Вместо одного центра производства — распределенная трансграничная сеть.

Для Азербайджана это означает необходимость смотреть на проблему не только через призму классического наркотрафика. Меняющаяся структура афганского рынка способна изменить и риски для Каспийского региона. И здесь вопрос уже не в том, исчезнет ли афганский опиум. Вопрос в том, какой наркотик и по какому маршруту придет ему на смену. Ответ на него будет иметь значение далеко за пределами Афганистана.

Заур Нурмамедов
Источник