Россия хотела многополярности — теперь она работает против Москвы

Саммит Шанхайской организации сотрудничества в Бишкеке стал для Владимира Путина очередной площадкой, на которой российский президент стремился продемонстрировать отсутствие международной изоляции Москвы. Внешне Путин выглядел уверенно: встречи с Си Цзиньпином, Нарендрой Моди, Реджепом Тайипом Эрдоганом, контакты с другими лидерами и участие в расширенном формате «ШОС плюс» позволяли Кремлю показать, что Россия по-прежнему находится в центре большой евразийской дипломатии. Однако за этой демонстрацией уверенности просматривается менее комфортная для Москвы реальность: Россия остается крупным игроком, но уже не обладает возможностью единолично определять правила игры в Евразии.

В этом и заключается главный парадокс российской внешней политики. Москва последовательно выступает за многополярный мир, равноправие государств и недопустимость доминирования одного центра силы. Но когда многополярность начинает распространяться на пространство, которое Кремль десятилетиями рассматривал как зону своих особых интересов, она становится для России значительно менее удобной. Государства Центральной Азии и Южного Кавказа расширяют связи с Китаем, Турцией, Индией, странами Персидского залива, США и Европой, получая возможность проводить более самостоятельную политику.

Именно эту трансформацию Путин в Бишкеке попытался представить как часть объективного формирования нового мирового порядка. В центре его выступления оказались роль ООН, расширение представительства стран Глобального Юга и Востока и необходимость построения более справедливой системы международных отношений. Для Москвы это выгодная политическая рамка: она позволяет перевести разговор с войны в Украине и последствий конфронтации с Западом на более масштабную тему — изменение самой архитектуры международных отношений.

Но здесь возникает неудобный для Кремля вопрос: если суверенитет и право каждого государства самостоятельно определять свою внешнюю политику являются фундаментальными принципами нового многополярного мира, почему самостоятельное укрепление позиций соседних государств столь часто воспринимается Москвой как проблема?

Особенно остро это противоречие проявилось после начала полномасштабной войны России против Украины. Москва рассчитывала с помощью военной силы изменить европейскую архитектуру безопасности и добиться выгодных для себя условий. Однако затяжной конфликт привел к прямо противоположным последствиям: западные государства усилили координацию, санкционное давление стало долгосрочным фактором, а Россия была вынуждена значительно расширить зависимость от незападных рынков и партнеров.

Война одновременно ускорила процессы, которые уже развивались в Евразии. Государства, находящиеся в непосредственной близости от России, получили дополнительный стимул диверсифицировать внешнеэкономические связи, транспортные маршруты и дипломатические контакты. Речь не идет о полном разрыве с Москвой — во многих случаях он невозможен и не нужен. Речь идет о другом: зависимость от одного центра постепенно заменяется системой нескольких опор.

Наиболее ярко эта тенденция проявляется на Южном Кавказе. Азербайджан остается заинтересованным в конструктивных отношениях с Россией, но одновременно последовательно расширяет взаимодействие с Турцией, Китаем, Центральной Азией, США и Европой. В феврале 2026 года Баку и Вашингтон подписали соглашение о стратегическом партнерстве в сферах экономики и безопасности, что стало еще одним свидетельством расширения внешнеполитического пространства Азербайджана.

Для Москвы эта тенденция особенно чувствительна. Россия долгое время рассматривала Южный Кавказ как регион, в котором ее военно-политическое влияние должно иметь особый вес. Однако после начала войны в Украине эта модель стала давать все больше сбоев. Региональные государства получили больше возможностей для самостоятельной игры, а Россия уже не способна контролировать региональную повестку исключительно через собственные механизмы безопасности.

На этом фоне особенно показательны недавние новые выпады из российского информационного и политического пространства в адрес Азербайджана. В августе Баку объявил в розыск нескольких российских политологов и журналистов по обвинениям, связанным, в частности, с призывами к насильственному изменению конституционного строя, нарушению территориальной целостности и разжиганию вражды. Российский МИД заявил, что высказывания этих лиц не отражают официальную позицию Москвы.

Формально Кремль тем самым дистанцировался от наиболее резких заявлений. Однако политическая проблема значительно глубже. Подобные истории возникают не в вакууме, а на фоне уже существующего кризиса доверия между Москвой и Баку. Поэтому для Азербайджана подобные заявления выглядят не как безобидные выступления отдельных экспертов, а как часть более широкой информационной среды, в которой периодически ставится под сомнение самостоятельность азербайджанской внешней политики.

Здесь российская риторика о суверенитете сталкивается с наиболее очевидным противоречием. Москва требует уважения к собственной независимости от внешнего давления, но одновременно в российском политическом пространстве появляются оценки, предполагающие, что соседние государства должны учитывать не только собственные национальные интересы, но и представления Москвы о допустимых пределах их внешнеполитического маневра.

Для Азербайджана это принципиальный вопрос. Баку уже продемонстрировал, что не собирается возвращаться к модели, при которой его безопасность и внешняя политика определяются исключительно балансом интересов внешних держав. Азербайджан развивает отношения с Россией, но одновременно углубляет стратегическое партнерство с Турцией, расширяет взаимодействие с Китаем и Центральной Азией и поддерживает связи с США и европейскими государствами. Это и есть практическое содержание многополярности — но уже не той управляемой многополярности, в которой Москва могла бы рассчитывать на особое положение.

Показателен и контакт Путина с Ильхамом Алиевым в Бишкеке. Лидеры действительно пообщались на полях саммита, причем разговор состоялся «на ногах». Сам по себе этот формат не является доказательством напряженности и не должен преувеличиваться. Но на фоне недавних российско-азербайджанских разногласий он демонстрирует другое: отношения Москвы и Баку требуют постоянного политического управления, а прежней инерции доверия уже недостаточно.

Одновременно Россия вынуждена учитывать усиление турецко-азербайджанского тандема и растущее значение маршрутов, проходящих в обход российской территории. Средний коридор, соединяющий Центральную Азию через Каспий с Азербайджаном, Турцией и европейскими рынками, постепенно превращается не просто в транспортный проект, а в элемент новой евразийской географии.

И здесь война в Украине создала для Москвы еще одну стратегическую проблему. Она ускорила поиск альтернативных маршрутов торговли, энергетики и инвестиций. Чем больше возрастает значение связей через Каспий, Южный Кавказ и Турцию, тем меньше российская инфраструктура остается единственным естественным мостом между Европой и Азией.

Для Кремля это особенно неприятно потому, что Москва исторически обладала преимуществом именно за счет географии. Теперь сама география перестает быть достаточной гарантией влияния. Чтобы оставаться центром притяжения, необходимо не просто контролировать территорию или обладать военным потенциалом, а предлагать партнерам экономические, транспортные и политические возможности, от которых им выгодно зависеть.

В этом отношении Китай представляет для России одновременно спасение и вызов. Пекин стал важнейшим экономическим и дипломатическим партнером Москвы, помогая компенсировать последствия конфронтации с Западом. Но сама структура этих отношений становится все более асимметричной. Россия нуждается в китайских рынках, технологиях, инвестициях и дипломатической поддержке значительно сильнее, чем Китай нуждается в российском лидерстве.

Поэтому Путин стремится сохранить особую роль России даже внутри партнерства с Пекином. Москва демонстрирует тесные отношения с Китаем, но одновременно активно поддерживает контакты с Индией, Ираном, Турцией и государствами Центральной Азии. ШОС в этом смысле удобна Кремлю именно как многосторонняя площадка: она позволяет не зависеть исключительно от одного партнера и одновременно демонстрировать наличие у России широкого дипломатического пространства.

Однако здесь возникает еще один парадокс. Чем больше самостоятельных центров силы оказывается внутри евразийской системы, тем сложнее Москве претендовать на исключительную роль. Китай наращивает экономическое влияние, Турция расширяет тюркскую и транспортную связанность, Индия проводит собственную стратегию, Центральная Азия усиливает субъектность, а Азербайджан превращает свое географическое положение в самостоятельный политико-экономический ресурс.

Таким образом, ШОС становится для России одновременно инструментом и зеркалом. Она дает Москве возможность демонстрировать отсутствие изоляции и поддерживать отношения с незападными центрами силы. Но одновременно сама организация показывает, насколько изменилась Евразия: это уже не пространство, где Россия может рассчитывать на автоматическое признание своего особого статуса.

По этой причине поведение Путина в Бишкеке следует рассматривать не просто как демонстрацию силы. Это была демонстрация способности адаптироваться к изменившейся системе. Российский президент выглядел уверенно не потому, что Москва вернула прежнее влияние, а потому, что Кремль научился компенсировать его сокращение за счет новых партнерств и многосторонних форматов.

Но цена этой адаптации становится все более заметной. Россия сохраняет статус крупной военной и ядерной державы, постоянного члена Совета Безопасности ООН и одного из ключевых игроков мировой политики. Однако эти ресурсы уже не гарантируют ей прежней способности управлять политическим выбором соседних государств.

Война в Украине стала важнейшим катализатором этой перемены. Она не создала Китай, Турцию, Средний коридор или стремление государств региона к диверсификации. Но она значительно ускорила их развитие и сделала их для Москвы гораздо более чувствительными. Чем дольше продолжается конфликт, тем сильнее Россия нуждается в незападных партнерах — и тем больше пространство для самостоятельной политики получают сами эти партнеры.

В этом отношении Азербайджан является для России особенно неудобным примером. Баку показывает, что государство может сохранять рабочие отношения с Москвой, не принимая ее политическую опеку, одновременно углублять стратегическое партнерство с Турцией, развивать связи с Китаем и Центральной Азией, сотрудничать с США и Европой и при этом самостоятельно определять собственные национальные интересы.

Для Москвы это означает принципиальное изменение правил игры. Раньше вопрос часто заключался в том, какой внешний центр получит влияние в регионе. Теперь все чаще речь идет о том, насколько сами региональные государства способны выбирать между несколькими центрами, не становясь частью исключительной сферы влияния какого-либо одного из них.

Как раз тут проявляется главный геополитический парадокс российской политики. Москва хочет многополярного мира, потому что он ограничивает западную монополию. Но та же самая многополярность ограничивает и российскую монополию там, где Кремль привык считать себя главным арбитром.

Поэтому Бишкекский саммит следует воспринимать не как свидетельство возвращения России к прежней роли в Евразии, а как демонстрацию перехода к новой модели. Москва больше не может рассчитывать на то, что исторические связи, военная мощь или географическая близость автоматически обеспечат ей политическое преимущество. Теперь влияние приходится постоянно подтверждать — дипломатией, экономикой, инфраструктурой и готовностью учитывать интересы других центров силы.

И в этом заключается главный вывод из поведения Путина. Россия по-прежнему остается слишком крупной державой, чтобы ее можно было исключить из формирования нового евразийского порядка. Но она уже не настолько сильна, чтобы формировать этот порядок в одиночку.

Путин в Бишкеке фактически продемонстрировал готовность Москвы жить с этой новой реальностью. Россия больше не возвращает прежнюю Евразию — она пытается сохранить свое место в той Евразии, которая возникает вместо нее.  Россия хотела многополярного мира, чтобы избавиться от западной монополии. Теперь ей приходится принимать его последствия: в многополярной Евразии больше нет места для российской монополии.

Заур Нурмамедов
Источник

Парижский фронт против Баку: кто пытается пересмотреть итоги Карабахской войны

Дипломатический протест посла Азербайджана во Франции Лейлы Абдуллаевой мэру Парижа Эмманюэлю Грегуару следует рассматривать не как рядовой спор вокруг одной общественной акции, а как проявление более глубокого противоречия в европейском подходе к постконфликтному Южному Кавказу. Поводом стало решение мэрии Парижа совместно с Координационным советом армянских организаций Франции разместить 2 сентября на площади перед мэрией портреты лиц, представленных как «армянские заключённые, удерживаемые Азербайджаном».

Для Баку подобная инициатива проблематична прежде всего потому, что она предлагает европейской аудитории одностороннюю интерпретацию поствоенной реальности. На фоне продвижения азербайджано-армянского мирного процесса публичное представление осуждённых лиц исключительно как жертв создаёт образ Азербайджана как единственного источника проблемы и фактически возвращает дискуссию к политической логике незавершённого конфликта.

Это особенно заметно на фоне событий последних лет. После Вашингтонского саммита августа 2025 года, парафирования мирного соглашения и последующих заявлений армянского руководства о продвижении к миру стороны публично закрепили новую политическую реальность. Премьер-министр Армении Никол Пашинян 8 августа 2026 года заявил, что мир между двумя странами стал «видимым и осязаемым». Франция также неоднократно выражала поддержку нормализации.

Именно поэтому возникает вопрос о последовательности французской политики. Если Париж рассматривает мир между Баку и Ереваном как стратегически желательный результат, то его публичное пространство не должно становиться площадкой для политических кампаний, воспроизводящих прежнюю систему конфликтных представлений.

Здесь проявляется ключевая особенность поствоенного периода: борьба вокруг Карабаха постепенно перемещается из военной сферы в информационно-политическую. После изменения ситуации на земле противостояние продолжается через общественные кампании, парламентские инициативы, медиариторику и деятельность диаспорских организаций. Борьба идёт уже не за территорию как таковую, а за интерпретацию произошедшего и, следовательно, за политические последствия новой региональной реальности.

Для Азербайджана это имеет принципиальное значение. Баку исходит из того, что восстановление территориальной целостности завершило прежний этап конфликта и открыло возможность для формирования новой архитектуры Южного Кавказа — с нормализацией отношений, развитием транспортных связей и расширением регионального экономического взаимодействия. В этой логике сохранение старого конфликтного нарратива становится не просто спором об истории, а фактором, способным препятствовать закреплению нового порядка.

Именно в этом контексте следует оценивать и гуманитарную риторику вокруг группы граждан Армении, отбывающих справедливое наказание в Азербайджане. Само право поднимать гуманитарные вопросы сомнений не вызывает. Однако гуманитарный подход не должен исключать юридический контекст. Если речь идёт о людях, осуждённых азербайджанским судом по обвинениям в тяжких преступлениях, представление их исключительно как «заключённых» без упоминания обстоятельств судебного преследования превращает гуманитарную кампанию в политически одностороннее повествование.

Особое место занимает Рубен Варданян, вокруг деятельности которого существуют международные политические и санкционные претензии. Поэтому его публичное превращение исключительно в гуманитарный символ неизбежно вызывает вопрос о полноте подобного представления. Для европейской аудитории, привыкшей оценивать политические фигуры через призму международного права и ответственности за участие в конфликтах, игнорирование этого контекста выглядит как минимум непоследовательно.

При этом источник инициативы также имеет значение. Она исходит не от официального Еревана, а от армянских диаспорских организаций во Франции. Это демонстрирует важный разрыв между новой внешнеполитической реальностью Армении и частью диаспорской политики. Ереван заинтересован в снижении напряжённости, открытии коммуникаций и нормализации отношений с соседями, тогда как для отдельных диаспорских структур сохранение карабахской тематики остаётся важным инструментом политической мобилизации.

В результате возникает парадокс: официальные переговоры движутся в сторону нормализации, а часть политически активной диаспоры продолжает действовать в координатах прежнего конфликта. Для Баку это означает, что одним из главных вызовов становится уже не армянская государственная политика как таковая, а способность диаспорских сетей сохранять конфликтную повестку в европейском общественном пространстве.

Франция в этом отношении имеет особое значение. Париж обладает значительным политическим влиянием в Европе и одновременно претендует на самостоятельную роль в международных процессах. Поэтому его позиция воспринимается Баку не как локальный вопрос муниципальной политики, а как показатель отношения Европы к сформировавшемуся после войны балансу сил.

Отсюда возникает более широкий геополитический вопрос. Южный Кавказ постепенно переходит от модели, основанной на неурегулированном конфликте и постоянном внешнем посредничестве, к модели, в которой сами государства региона должны определять параметры своих отношений. Азербайджан последовательно продвигает именно такую концепцию: территориальная целостность признаётся исходной точкой, конфликт считается завершённым, а дальнейшая повестка должна концентрироваться на мире, коммуникациях и экономическом сотрудничестве.

Сохранение же прежней конфликтной инфраструктуры — пусть даже в форме выставок, мемориальных акций или общественных кампаний — объективно поддерживает старую политическую систему координат. Поэтому спор вокруг парижской акции имеет значение далеко за пределами нескольких портретов на площади перед мэрией.

В этом и заключается главный смысл обращения Баку к французским властям. Вопрос не сводится к тому, разрешать или запрещать конкретную акцию. Речь идёт о соответствии европейской политики собственным заявлениям о поддержке мира. Если Париж действительно заинтересован в долгосрочной нормализации между Азербайджаном и Арменией, он должен учитывать не только дипломатические формулировки, но и политический эффект мероприятий, проводимых в европейском общественном пространстве.

Мирный процесс требует не забвения прошлого, а отказа от его постоянного политического воспроизводства. В противном случае конфликт продолжает существовать уже после окончания боевых действий — в форме конкурирующих нарративов, дипломатического давления и борьбы за международную легитимность.

Именно поэтому данная парижская акция становится показательным тестом для Франции. Ей предстоит определить, будет ли её политика исходить из новой реальности Южного Кавказа или продолжит воспроизводить политические подходы периода незавершённого конфликта. Для Азербайджана ответ очевиден: поствоенный порядок должен строиться не вокруг бесконечного продления карабахской повестки, а вокруг признания территориальной целостности, суверенитета государств и перехода региона к устойчивому миру.

В этом смысле нынешний спор — лишь один эпизод гораздо более масштабной борьбы. Война за возвращение территорий завершилась; начинается борьба за то, каким будет политический порядок после неё и кто получит право определять его смысл.

Заур Нурмамедов
Источник

Бишкекский водораздел: Пашинян и Путин на фоне новой геополитики Южного Кавказа

Встреча Владимира Путина и Никола Пашиняна в Бишкеке стала гораздо большим событием, чем очередной раунд российско-армянских переговоров. За внешне сдержанной дипломатической риторикой проявился гораздо более серьёзный процесс — демонтаж прежней геополитической конструкции Южного Кавказа и формирование новой системы отношений, в которой Россия постепенно утрачивает монополию на влияние, а Армения пытается встроиться в многовекторную архитектуру, где одновременно усиливаются позиции Европейского союза, США и Индии.

Именно поэтому главный вопрос встречи заключался не в том, сохранятся ли российско-армянские отношения, а в том, какую форму они примут после окончательного изменения внешнеполитического курса Еревана. Москва заранее дала понять, что намерена обсуждать стремление Армении к членству в ЕС. Кремль прямо обозначил европейский вектор Еревана как одну из ключевых тем переговоров Путина и Пашиняна.

В Бишкеке эта проблема вышла из сферы дипломатических намёков. Москва фактически потребовала от Еревана большей определённости. Логика Кремля очевидна: невозможно бесконечно сочетать политическое движение в сторону Евросоюза с сохранением всех преимуществ евразийской интеграции и прежней модели отношений с Россией. Пашинян, напротив, пытается максимально долго сохранять пространство для манёвра. Ереван не хочет одномоментного разрыва с Москвой, поскольку экономические и инфраструктурные связи с Россией по-прежнему имеют большое значение, однако одновременно продолжает двигаться к западным институтам.

Именно эта двойственность становится главным источником напряжения. Для Пашиняна европейский курс — это инструмент стратегической диверсификации, позволяющий снизить зависимость от одного центра силы. Для Москвы это уже не просто суверенное решение Армении, а потенциальная смена всей системы региональных связей. Поэтому Путин в Бишкеке фактически обозначил предел российской терпимости к политике «и вашим, и нашим»: Ереван может развивать отношения с Брюсселем, Вашингтоном и другими центрами, но каждый такой шаг неизбежно будет иметь последствия для отношений с Москвой.

Особенно показательно, что сама встреча состоялась на фоне принципиально иной региональной дипломатической картины. В тот же период Пашинян провёл переговоры с Ильхамом Алиевым, а стороны обсуждали уже не конфликт как таковой, а дальнейшие практические шаги по реализации TRIPP, развитию транспортной инфраструктуры и укреплению экономических связей. Официальное сообщение азербайджанской стороны прямо связывает эти процессы с Вашингтонским мирным саммитом 2025 года и подчёркивает необходимость дальнейшего развития транспортного сообщения вдоль TRIPP.

И здесь находится один из главных парадоксов новой ситуации. На протяжении десятилетий российское влияние на Южном Кавказе во многом опиралось на нерешённость армяно-азербайджанского конфликта. Конфликт обеспечивал Москве роль посредника, арбитра и ключевого внешнего гаранта безопасности. Теперь же сама логика региона начинает меняться: чем устойчивее становится прямой азербайджано-армянский диалог, тем меньше объективная потребность в прежней посреднической конструкции.

Бишкек продемонстрировал это особенно наглядно. Алиев и Пашинян договорились продолжать прямые двусторонние контакты и продвигать нормализацию отношений, одновременно обсуждая конкретную транспортную повестку. Это означает, что Южный Кавказ постепенно переходит от модели, в которой внешние державы определяли параметры взаимодействия Баку и Еревана, к модели, где сами региональные государства становятся непосредственными архитекторами новой системы.

Для Москвы это крайне чувствительный процесс. Если мир между Азербайджаном и Арменией будет окончательно институционализирован, а транспортные проекты получат практическое воплощение, Россия столкнётся не просто с сокращением политического влияния в Армении. Она рискует потерять часть прежнего геополитического значения в самом центре Южного Кавказа.

Именно транспорт превращается сегодня в один из главных инструментов этой борьбы. TRIPP — это не только железная дорога, автомобильный маршрут или новый механизм торговли. Это вопрос того, кто будет определять правила движения товаров, капитала и стратегических потоков между Азербайджаном, Арменией, Турцией, Центральной Азией и более широким евразийским пространством. Поэтому борьба вокруг транспортных маршрутов фактически является борьбой за будущую географию влияния.

В этом смысле американское присутствие принципиально меняет ситуацию. Вашингтон получает возможность воздействовать на Южный Кавказ не только через политические заявления, но и через инфраструктурные проекты, способные изменить экономическую географию региона. Если TRIPP будет реализован в заявленном формате, США получат новый инструмент долгосрочного присутствия в регионе, а Москва столкнётся с конкуренцией там, где ранее её влияние считалось почти естественным.

Показательно и другое: параллельно с переговорами с Путиным и Алиевым Пашинян провёл встречу с премьер-министром Индии Нарендрой Моди. Стороны обсуждали развитие двустороннего сотрудничества и реализацию TRIPP. Это уже не случайный набор дипломатических контактов. Ереван пытается соединить несколько внешнеполитических направлений в единую систему: западное политическое присутствие, индийское экономическое и военно-технологическое сотрудничество, азербайджано-армянскую нормализацию и сохранение части связей с Россией.

Индийский фактор здесь заслуживает особого внимания. Нью-Дели рассматривает Южный Кавказ не изолированно, а в контексте собственной конкуренции с Китаем, Пакистаном и Турцией, а также поиска новых маршрутов в направлении Европы. Поэтому развитие отношений с Арменией и участие в региональной транспортной конфигурации получают гораздо более широкий стратегический смысл. Армения в этой конструкции становится для Индии потенциальным элементом более масштабной системы евразийской связанности.

Таким образом, Москва сталкивается не с одной внешней силой, вытесняющей её из Армении, а с формированием сразу нескольких пересекающихся центров влияния. ЕС предлагает политическую и институциональную интеграцию. США получают возможность закрепиться через безопасность, дипломатическое сопровождение и транспортную инфраструктуру. Индия усиливает экономические и стратегические связи. Азербайджан превращается в самостоятельный региональный центр, способный соединять Южный Кавказ с Каспием, Центральной Азией и Турцией.

В этой системе Армения уже не является исключительно объектом геополитики. Пашинян пытается превратить географическую уязвимость страны в инструмент манёвра, предлагая различным центрам силы собственную территорию, коммуникации и политическую повестку. Однако у этой стратегии есть и обратная сторона: чем больше внешних игроков входит в армянскую политику, тем сильнее сама Армения превращается в площадку конкуренции между ними.

Для Азербайджана складывающаяся ситуация открывает совершенно иные возможности. Баку получает шанс продвигать собственную модель региональной связанности, в которой транспортные и энергетические проекты проходят через Азербайджан и соединяют Кавказ с Центральной Азией и Турцией. При этом нормализация отношений с Арменией снижает пространство для внешнего вмешательства под предлогом нерешённого конфликта.

Именно поэтому встреча Алиева и Пашиняна в Бишкеке в определённом смысле была не менее важна, чем встреча Пашиняна с Путиным. Первая демонстрировала появление новой региональной субъектности, вторая — кризис старой системы. Пока Москва пытается понять, насколько далеко Ереван готов отойти от прежнего курса, Баку и Ереван уже обсуждают конкретные механизмы новой транспортной и экономической реальности.

В этом и заключается главный геополитический смысл Бишкека. Россия по-прежнему остаётся значимой силой на Южном Кавказе и сохраняет инструменты влияния на Армению. Но сама структура региона уже изменилась настолько, что восстановить прежнюю монополию одним дипломатическим давлением невозможно. Москва теперь вынуждена конкурировать не только с Западом, но и с региональными государствами, которые становятся всё более самостоятельными субъектами.

Для Пашиняна же встреча с Путиным стала моментом истины. Политика постепенного дистанцирования от Москвы ещё позволяет Еревану сохранять пространство для манёвра, но это пространство сокращается. Чем глубже Армения будет интегрироваться в западную и альтернативную транспортную архитектуру, тем труднее будет сохранять прежний уровень участия в российских интеграционных проектах.

Поэтому вопрос, поставленный Москвой перед Ереваном, имеет значение далеко за пределами отношений двух стран. Речь идёт о том, кто будет определять правила игры на Южном Кавказе в следующем десятилетии. Россия хочет сохранить хотя бы часть прежней системы влияния. США стремятся закрепить новую инфраструктурную и политическую реальность. Индия ищет собственный маршрут в Евразию. Турция усиливает позиции через союз с Азербайджаном. А Баку последовательно превращает своё географическое положение в инструмент регионального лидерства.

В итоге Бишкек показал не возвращение российско-армянского союза к прежней норме, а окончательное вступление отношений в переходную фазу. Москва и Ереван ещё сохраняют связи, но стратегическая логика уже работает в другую сторону. И чем быстрее будет развиваться азербайджано-армянская нормализация и чем ближе реализация TRIPP, тем быстрее будет меняться вся система регионального влияния.

В этом смысле встреча Путина и Пашиняна стала не столько попыткой сохранить старый порядок, сколько его политическим эпилогом. Южный Кавказ выходит из эпохи, когда безопасность, транспорт и дипломатия в значительной степени определялись одним внешним центром. На его месте возникает новая геополитическая конструкция — более конкурентная, более многополярная и одновременно более важная для глобальных игроков.

И главный вопрос теперь заключается уже не в том, останется ли Армения с Россией. Гораздо важнее другое: кто первым сумеет превратить новую транспортную и политическую реальность Южного Кавказа в устойчивую систему влияния. Если TRIPP и армяно-азербайджанская нормализация будут реализованы, центр тяжести региона окончательно сместится от старой российской архитектуры к системе, в которой ключевыми узлами становятся Баку, Ереван, Анкара, Вашингтон, Нью-Дели и Брюссель. Для Москвы это означает потерю прежней монополии. Для Азербайджана — исторический шанс закрепить роль одного из главных центров новой региональной географии силы.

Заур Нурмамедов
Источник

ШОС меняет географию силы: начинается борьба за новую Евразию

Бишкекский саммит Шанхайской организации сотрудничества показал гораздо больше, чем готовность ее участников подтвердить приверженность новой конфигурации мирового порядка. За дипломатическими формулировками проявился процесс куда более масштабный: Евразия постепенно превращается в самостоятельный центр мировой политики, а ШОС пытается создать механизмы, позволяющие ее участникам действовать с меньшей зависимостью от западных институтов.

Главный вопрос теперь заключается не в том, станет ли ШОС «восточным аналогом НАТО». Вероятность этого невелика. Гораздо важнее другое: сможет ли организация превратить политическую координацию в материальную инфраструктуру — через транспортные коридоры, финансовые механизмы, энергетику, цифровые технологии и безопасность.

Именно от этого будет зависеть не только будущее ШОС, но и баланс сил на всем евразийском пространстве. Бишкекский саммит стал важным этапом в этом процессе. Были приняты 28 документов, охватывающих вопросы безопасности, экономики, транспорта, энергетики, цифровизации, искусственного интеллекта и борьбы с транснациональными угрозами. Это свидетельствует о трансформации самой организации: ШОС постепенно отходит от первоначальной модели преимущественно регионального сотрудничества в сфере безопасности и претендует на роль более широкой платформы политической и экономической координации.

На протяжении десятилетий международная система во многом функционировала вокруг евроатлантического центра. США обладали уникальным сочетанием военной силы, финансового влияния, технологий и институционального контроля. Сегодня эта система сталкивается с растущей конкуренцией со стороны государств, стремящихся создавать собственные механизмы взаимодействия.

ШОС не создает прямого аналога НАТО или G7. Китай, Россия, Индия, Иран, Пакистан и государства Центральной Азии слишком различны, чтобы превратить организацию в жесткий военно-политический блок. Но именно эта гибкость может стать ее преимуществом.

Для Запада проблема заключается не в появлении единого антиамериканского лагеря. Гораздо серьезнее постепенное расширение пространства, в котором евразийские государства способны решать вопросы торговли, безопасности, энергетики, транспорта и технологий без обязательной опоры на западные центры.

И здесь возникает главный геополитический парадокс ШОС: государства организации выступают за изменение существующей системы, но одновременно конкурируют между собой за то, какой будет новая Евразия.

Особенно остро это проявляется в отношениях России и Китая. Москва рассматривает ШОС как механизм сохранения стратегической субъектности и одну из немногих площадок, где может взаимодействовать с Китаем, Индией, Ираном и Центральной Азией в качестве самостоятельного центра силы.

Пекин смотрит на организацию иначе. Китаю не нужен формальный контроль над ШОС. Гораздо важнее создание экономической среды, в которой евразийские государства становятся все более связанными с китайскими рынками, инвестициями, технологиями и инфраструктурой.

Россия традиционно строила влияние через безопасность, политические связи и военно-стратегическое присутствие. Китай все активнее строит его через инфраструктуру. Москва стремится сохранять влияние на пространство, тогда как Пекин создает условия, при которых само пространство становится экономически связано с Китаем.

Именно поэтому усиление ШОС является для России одновременно возможностью и стратегической дилеммой. Организация помогает Москве противостоять западному давлению, но ее экономическое укрепление объективно увеличивает относительный вес Китая.

Это особенно заметно в Центральной Азии. Казахстан, Узбекистан, Кыргызстан и другие государства региона все активнее используют конкуренцию внешних центров для расширения собственного пространства маневра. Китай предлагает инвестиции и инфраструктуру, Россия — безопасность, Турция — тюркскую и транспортную связанность, Индия ищет собственные каналы доступа, а Запад стремится сохранить экономическое и политическое присутствие.

Центральная Азия из периферии крупных держав постепенно превращается в самостоятельное поле их конкуренции. Главным инструментом этой конкуренции становится транспорт. Средний коридор представляет собой гораздо больше, чем альтернативный маршрут доставки грузов между Китаем и Европой. Он создает новую географию движения: Китай получает дополнительный путь на запад, Центральная Азия — выход к мировым рынкам через Каспий, Турция — укрепление связи с Центральной Азией, Европа — дополнительный маршрут торговли и логистики.

Поэтому борьба вокруг транспортных маршрутов уже давно перестала быть исключительно экономической. Кто контролирует узлы движения товаров, энергии и капитала, тот получает возможность влиять на политические решения.

Здесь особое значение приобретает Азербайджан. Участие президента Ильхама Алиева во встрече «ШОС плюс» в Бишкеке нельзя рассматривать как обычный протокольный эпизод. Азербайджан не входит в число полноправных членов организации, однако его значение для формирующейся евразийской архитектуры определяется не формальным статусом, а географией и растущей инфраструктурной ролью.

Баку постепенно превращает географию из фактора расположения в инструмент внешней политики. Азербайджан находится на пересечении Каспийского пространства, Центральной Азии, Южного Кавказа, Турции и европейских рынков. Поэтому страна способна не просто участвовать в существующих маршрутах, но и влиять на конфигурацию новых.

Азербайджан становится не объектом борьбы за транспортные маршруты, а одним из субъектов их формирования. Средний коридор дает Баку возможность одновременно укреплять связи с Китаем, Центральной Азией, Турцией и Европой. Чем больше потоков торговли между Китаем, Центральной Азией и Европой будет проходить через Каспий и Азербайджан, тем выше будет стратегический вес страны.

Еще одним фактором, который не позволяет ШОС превратиться в китайско-российский проект, остается Индия. Нью-Дели не собирается выбирать между Пекином и Вашингтоном. Для Индии Китай является одновременно крупнейшим экономическим партнером и стратегическим конкурентом, Россия остается важным партнером в сфере обороны и энергетики, а США — значимым технологическим и стратегическим партнером.

Поэтому Индия не заинтересована ни в американской монополии, ни в китайском доминировании. Ее присутствие делает невозможным превращение ШОС в жесткий антизападный блок и одновременно ограничивает возможность китайского доминирования.

Именно в этом заключается сила и слабость ШОС. Внутри нее слишком много противоречий для создания жесткого союза, но достаточно общих интересов для формирования альтернативных механизмов сотрудничества. Особенно важна финансовая составляющая. Пока ШОС не располагает полноценным механизмом, сопоставимым с крупнейшими международными финансовыми институтами. Идея создания Банка развития ШОС остается одной из наиболее амбициозных задач. Если такой институт появится и получит достаточный капитал, ШОС сможет не только обсуждать инфраструктурные проекты, но и финансировать их. А тот, кто финансирует инфраструктуру, получает возможность формировать экономическую географию.

Однако здесь возникает ключевой вопрос: кто станет главным источником капитала? И вновь ответ неизбежно ведет к Китаю. Таким образом, создание собственной финансовой архитектуры одновременно укрепит ШОС и увеличит китайское влияние внутри нее. Для Москвы это стратегическая дилемма: Россия заинтересована в создании более независимого от Запада евразийского пространства, но должна учитывать, что главным экономическим центром этого пространства становится Китай.

Для Центральной Азии ситуация еще сложнее. Государства региона получают возможность выбирать между несколькими внешними партнерами, но одновременно рискуют оказаться в ситуации конкурирующих зависимостей.

Поэтому будущее ШОС можно представить через три сценария.

Первый — декларативный. Организация продолжит расширять повестку и принимать политические документы, но не сможет создать полноценные финансовые и экономические инструменты.

Второй — китайский. ШОС станет платформой экономической связанности Евразии вокруг китайского капитала, технологий, торговли и инфраструктуры. Формально организация останется многосторонней, но экономический центр тяжести будет смещаться к Пекину.

Третий — балансирующий. Китай, Россия, Индия и государства Центральной Азии будут использовать ШОС как механизм коллективного маневра, не позволяя одному центру получить полный контроль над ее политической повесткой.

Наиболее вероятно сочетание второго и третьего сценариев: экономическое влияние Китая будет расти, тогда как политическая архитектура ШОС сохранит относительный баланс благодаря Индии, России и интересам центральноазиатских государств.

Именно здесь находится главный вопрос будущего организации: сможет ли ШОС использовать китайский капитал, российские возможности в сфере безопасности, индийский потенциал и инфраструктурные возможности Центральной Азии, не превращаясь в инструмент одного центра силы?

Бишкекский саммит показал, что борьба за новую Евразию уже идет. США стремятся сохранить влияние на глобальные правила. Китай строит собственную экономическую географию. Россия пытается удержать статус самостоятельной великой державы. Индия не позволяет Пекину получить монополию. Центральная Азия расширяет пространство маневра. Турция усиливает тюркскую и транспортную связанность.

А Азербайджан превращает положение между Каспием, Центральной Азией, Кавказом и Турцией в самостоятельный геополитический ресурс. Поэтому Бишкек следует рассматривать не просто как очередной саммит международной организации. Это очередной этап борьбы за то, какой будет Евразия.

Ее новая архитектура будет формироваться не только в дипломатических кабинетах. Она будет определяться там, где прокладываются железные дороги, строятся порты, создаются логистические центры, проходят энергетические линии и инвестируются миллиарды долларов. Именно поэтому главный вопрос будущего ШОС — не сколько государств войдет в организацию, а кто будет определять правила движения по Евразии.

Если ШОС сумеет соединить политическую координацию с реальной инфраструктурой, она станет не просто форумом государств, недовольных существующим мировым порядком, а одним из механизмов его постепенной перестройки. А Азербайджан благодаря своему географическому положению получает возможность находиться не на периферии этого процесса, а непосредственно на одном из его ключевых перекрестков.

Заур Нурмамедов
Источник

Баку меняет географию силы: зачем Азербайджану ШОС

Участие президента Азербайджана Ильхама Алиева во встрече в формате «ШОС плюс» в Бишкеке — это уже не просто проявление дипломатической активности Баку. За ним просматривается более масштабная стратегия: Азербайджан стремится превратить свое географическое положение в политический ресурс и закрепиться в формирующейся архитектуре Евразии не в качестве периферийного государства Южного Кавказа, а как одного из ее связующих центров. Сам факт участия Алиева во встрече, где собрались представители более 15 государств, показывает, что Баку воспринимает ШОС как площадку, значение которой выходит далеко за рамки традиционной повестки организации.

При этом было бы ошибкой воспринимать сближение Азербайджана с ШОС как «поворот на Восток». Баку действует по совершенно другой логике. Азербайджан не стремится заменить одну систему внешних связей другой и не собирается растворяться в каком-либо геополитическом блоке. Его задача — одновременно присутствовать в различных пространствах силы и использовать их пересечение для укрепления собственного стратегического веса. Именно поэтому отношения с Китаем и Центральной Азией дополняют партнерство с Турцией и сотрудничество с Европой, а взаимодействие с ШОС не отменяет других направлений азербайджанской внешней политики.

В этом смысле ШОС особенно важна для Баку потому, что объединяет государства, между которыми существуют серьезные противоречия. Китай и Индия конкурируют за влияние в Азии, Индия и Пакистан остаются стратегическими соперниками, Россия и Китай одновременно сотрудничают и конкурируют, а Иран стремится укреплять собственные позиции в регионе. Для Азербайджана наличие всех этих центров силы за одним столом создает редкую возможность вести диалог сразу с несколькими ключевыми игроками Евразии.

Но есть и обратная сторона: Азербайджан постепенно становится нужен самой ШОС. И причина здесь прежде всего географическая. ШОС обладает огромным демографическим, экономическим и политическим потенциалом, но большая часть ее пространства находится внутри континентальной Евразии. Азербайджан способен предоставить организации то, чего у большинства ее участников нет, — стратегический выход к Каспийскому морю, Южному Кавказу, Турции и далее к европейским рынкам. Поэтому значение Баку для ШОС заключается не только в его политическом голосе, но и в способности соединять различные части евразийского пространства.

Главным инструментом здесь становится Средний коридор. Маршрут через Центральную Азию, Каспийское море, Азербайджан, Грузию и Турцию постепенно превращается в один из важнейших элементов новой транспортной географии Евразии. По словам Алиева, объем грузопотока по Среднему коридору через Азербайджан с 2022 года вырос почти на 90 процентов, а время прохождения грузов значительно сократилось.

Это уже не просто вопрос логистики. В XXI веке транспортные коридоры становятся инструментом геополитики. Государство, через которое проходят стратегические торговые маршруты, получает возможность влиять не только на движение товаров, но и на формирование экономических связей между регионами. Чем больше значение Среднего коридора, тем выше стратегический вес Азербайджана.

Для Китая этот маршрут означает дополнительный выход на запад. Для государств Центральной Азии — возможность диверсифицировать торговые направления. Для Турции — укрепление ее роли как моста между Азией и Европой. Для европейских государств — альтернативную связь с Центральной Азией. А для Азербайджана — возможность превратить собственное положение между Каспием и Кавказом в источник долгосрочного политического влияния.

Именно поэтому участие Баку в ШОС приобретает дополнительный смысл. Азербайджан способен стать своеобразным западным логистическим продолжением организации. Если ШОС хочет расширять экономическую взаимосвязанность своих участников и партнеров, Азербайджан становится для нее естественным мостом к тем пространствам, которые находятся за пределами ее традиционного ядра.

Эта логика распространяется и на энергетику. Азербайджан уже является важным энергетическим партнером Европы, однако развитие возобновляемой энергетики и перспективы экспорта электроэнергии постепенно расширяют его роль. В сочетании с транспортной инфраструктурой это формирует совершенно новую модель: Баку может стать не только транзитной территорией, но и энергетическим узлом, соединяющим Каспий, Центральную Азию, Турцию и Европу.

Таким образом, Азербайджан предлагает ШОС не только политическое участие, но и конкретный геоэкономический ресурс. В этом заключается принципиальная разница между обычным партнерством и стратегической взаимозависимостью. Баку заинтересован в ШОС, но и сама организация получает от взаимодействия с Азербайджаном выход к важнейшему направлению евразийской торговли.

Не менее важен политический аспект. В своем выступлении в Бишкеке Алиев вновь говорил о необходимости укрепления многосторонности и формирования более справедливой международной системы. Одновременно он обозначил Южный Кавказ как регион, который превращается в зону мира. Это позволяет Баку постепенно переносить свою региональную повестку на более широкий международный уровень.

Для Азербайджана принципиально важно, что дискуссия о суверенитете, территориальной целостности и эффективности международных институтов может вестись не только на западных площадках. ШОС дает дополнительное пространство для продвижения этих подходов среди государств Азии и Евразии. Тем самым Баку получает возможность закреплять собственное видение региональной безопасности в более широкой международной дискуссии.

Однако именно здесь возникает наиболее сложная проблема на пути полноценного членства Азербайджана в ШОС — баланс интересов внутри самой организации. Сообщения о том, что Индия в 2025 году выступила против вступления Азербайджана в ШОС, широко распространялись в СМИ. В качестве одной из причин назывались тесные отношения Баку с Пакистаном. Даже если рассматривать эти сообщения с необходимой осторожностью, сама ситуация показательна: вступление Азербайджана в ШОС неизбежно оказывается связано не только с интересами Баку, но и с более широким соперничеством Индии, Пакистана и Китая.

Именно поэтому членство Азербайджана — это не технический вопрос. Оно затрагивает существующий баланс внутри организации. Баку имеет тесное стратегическое партнерство с Пакистаном, а Китай заинтересован в развитии связей с Азербайджаном и Среднего коридора. Индия, в свою очередь, рассматривает свои отношения с Пакистаном через призму собственной безопасности и регионального соперничества. Следовательно, азербайджанская заявка неизбежно приобретает более широкий геополитический смысл.

При этом нынешняя ситуация показывает и другое: Баку уже способен вести самостоятельную игру внутри этого сложного баланса. Показательно, что на полях нынешнего саммита Алиев встретился с премьер-министром Индии Нарендрой Моди, а также провел краткий разговор с Владимиром Путиным. Одновременно азербайджанская делегация продолжает укреплять взаимодействие с Пакистаном.

Именно это и является главным преимуществом азербайджанской дипломатии: Баку не позволяет отношениям с одним государством автоматически закрывать каналы взаимодействия с другим. Для ШОС, где конкуренция между крупнейшими участниками является постоянной реальностью, такая способность к балансированию может оказаться дополнительным преимуществом Азербайджана.

Россия также заинтересована в том, чтобы учитывать растущую роль Баку. С одной стороны, участие Азербайджана в ШОС создает дополнительную площадку для российско-азербайджанского диалога. С другой — развитие Среднего коридора усиливает транспортное направление, которое в значительной степени проходит вне российского маршрута. Поэтому усиление Азербайджана одновременно открывает для Москвы новые возможности и создает стратегический вызов.

Китай, напротив, получает от укрепления роли Азербайджана очевидные преимущества. Чем эффективнее работает Средний коридор, тем больше транспортных альтернатив получает Пекин. А чем глубже Азербайджан интегрирован в евразийские коммуникации, тем более значимым становится Баку для китайской стратегии связности континента.

Для Европы картина также неоднозначна. Сближение Азербайджана с ШОС может восприниматься как усиление китайского и евразийского влияния. Однако развитие Среднего коридора одновременно отвечает европейским интересам, поскольку создает дополнительные транспортные связи с Центральной Азией. Поэтому попытка представить сотрудничество Баку с ШОС исключительно как геополитический выбор «против Запада» не отражает реальной логики происходящего.

Азербайджан делает гораздо более сложный ход. Он стремится одновременно укреплять тюркское пространство через Организацию тюркских государств, стратегическое партнерство с Турцией, отношения с Европой, связи с Китаем и Центральной Азией и взаимодействие с ШОС. Это не противоречивые направления, а элементы одной стратегии — максимального расширения пространства внешнеполитического маневра.

Поэтому полноценное членство в ШОС для Баку может быть важным, но не самоцелью. Уже нынешний формат позволяет Азербайджану участвовать в евразийском диалоге. Однако членство означало бы качественно иной уровень: Баку получил бы возможность не просто присутствовать рядом с крупнейшими государствами Евразии, а участвовать в формировании решений и повестки организации изнутри.

При этом существует и более глубокий вопрос: что членство Азербайджана даст самой ШОС? Ответ заключается в географии. С включением Баку организация получила бы прямой политический и экономический мост к Южному Кавказу, Каспию, Турции и европейскому направлению. То есть расширение ШОС за счет Азербайджана было бы не просто количественным. Оно меняло бы ее географическую конфигурацию и увеличивало бы ее потенциал как евразийской платформы.

Именно поэтому сегодня правильнее спрашивать не только о том, насколько Азербайджану нужна ШОС. Не менее важен вопрос, насколько ШОС в перспективе нужна самому Азербайджану — и насколько организация заинтересована в государстве, которое способно соединить ее восточное и западное направления.

В этом заключается главный геополитический потенциал Баку. Азербайджан не обладает масштабами Китая, России или Индии, но ему и не нужно конкурировать с ними в размерах. Его сила заключается в другом — в способности находиться на пересечении интересов этих держав и превращать это пересечение в собственный политический ресурс.

Если нынешняя тенденция сохранится, Азербайджан будет постепенно институционализировать то влияние, которое уже получает благодаря своей географии. Средний коридор, энергетика, Каспий, связи с Центральной Азией, Турцией и Европой превращают Баку в один из узлов формирующейся евразийской системы.

Поэтому участие Алиева в «ШОС плюс» в Бишкеке — это не просто свидетельство стремления Азербайджана приблизиться к организации. Это демонстрация того, что Баку хочет быть одним из участников формирования новой Евразии.

И если ШОС действительно намерена превратиться в один из главных центров многополярного мира, ей потребуется не только восточное и центральноазиатское пространство, но и выход на Кавказ и далее к Турции и Европе. Именно здесь интересы организации и Азербайджана начинают совпадать.

Поэтому вопрос в конечном счете заключается не только в том, вступит ли Азербайджан в ШОС. Гораздо важнее другое: сможет ли Баку превратить свое потенциальное членство в инструмент закрепления за собой роли одного из ключевых связующих центров новой Евразии. И на сегодняшний день именно география, транспорт и способность балансировать между центрами силы дают Азербайджану для этого все более серьезные основания.

Заур Нурмамедов
Источник

Индия пытается изменить правила игры на Южном Кавказе через Армению

31 августа на полях саммита ШОС в Бишкеке состоялась встреча премьер-министров Индии и Армении — Нарендры Моди и Никола Пашиняна. Стороны обсудили развитие двусторонних отношений, включая оборону, экономику, технологии, фармацевтику, образование и инвестиции. Моди отдельно отметил перспективы расширения сотрудничества в оборонной сфере, космосе и информационных технологиях, а Пашинян проинформировал индийского премьера о ходе реализации армяно-азербайджанского мирного соглашения.

На первый взгляд, встреча стала очередным подтверждением позитивной динамики двусторонних отношений. Однако её значение значительно шире. За последние несколько лет Индия и Армения сформировали устойчивую военно-техническую связку, которая постепенно выходит за рамки обычной схемы «поставщик — покупатель». Для Еревана Индия стала одним из главных инструментов диверсификации оборонных связей, тогда как для Нью-Дели армянское направление превращается в возможность одновременно продвигать собственный военно-промышленный комплекс и закрепляться на новом геополитическом пространстве.

Переломным моментом для Армении стала Вторая карабахская война 2020 года. После неё Ереван начал пересматривать систему военно-технического обеспечения вооружённых сил, стремясь расширить круг поставщиков и снизить зависимость от традиционных источников вооружений. Индия оказалась среди государств, способных предложить широкий спектр систем и выстроить сотрудничество на прагматичной основе.

К 2024 году Армения стала крупнейшим покупателем индийского оружия. В числе поставляемых и планируемых к поставке систем — реактивные системы залпового огня Pinaka, артиллерийские установки ATAGS, зенитные комплексы Akash, радиолокационные станции Swathi, противотанковые комплексы и другое вооружение. По оценкам аналитиков, совокупная стоимость индийско-армянских оборонных контрактов впоследствии приблизилась к 1,5 миллиарда долларов.

Но важен не только объём поставок. Индийская модель постепенно выходит за пределы простой продажи готового вооружения и включает подготовку специалистов, техническое сопровождение, адаптацию систем и перспективу более глубокой промышленной кооперации.

Показателен пример артиллерийской системы ATAGS. Опыт её эксплуатации в Армении позволил производителю учитывать особенности применения техники в условиях высокогорья. Таким образом, формируется цепочка: поставка — эксплуатация — обратная связь — совершенствование продукции. Армения в этом случае становится для индийского ВПК не только рынком сбыта, но и источником практического опыта, который может повышать экспортную привлекательность индийских систем.

Для Нью-Дели это особенно важно на фоне стремительного расширения оборонного экспорта. По итогам финансового года 2024–2025 индийские поставки вооружений за рубеж достигли рекордных 2,76 миллиарда долларов. Однако Индия пока существенно уступает крупнейшим мировым экспортёрам. Поэтому её стратегия заключается не столько в немедленном соперничестве с США, Францией или Россией по объёмам, сколько в формировании собственной экспортной ниши — за счёт конкурентной стоимости, расширения номенклатуры и готовности адаптировать продукцию под конкретного заказчика.

Именно здесь проявляется феномен индийской «оборонной дипломатии». Продажа вооружений становится начальной точкой более продолжительного взаимодействия, которое может включать обучение, сервисное обслуживание, передачу технологий, совместное производство и разработку новых систем. Чем глубже становится такая кооперация, тем более устойчивым оказывается политическое присутствие поставщика.

Для Армении это также имеет стратегический смысл. Ереван одновременно развивает сотрудничество с Индией, Францией, США и другими государствами, формируя более диверсифицированную систему внешних связей. Однако такая политика имеет и обратную сторону: российские, индийские, французские и другие западные системы требуют различной инфраструктуры, подготовки специалистов и технического обслуживания. Диверсификация даёт Еревану больше свободы выбора, но одновременно усложняет задачу интеграции разнотипных вооружений в единую систему.

Ещё более принципиальный вопрос возникает в контексте мирного процесса на Южном Кавказе. Масштабное перевооружение Армении происходит в тот момент, когда Баку и Ереван пытаются перейти от многолетнего конфликта к устойчивой системе мира. Сам факт обсуждения реализации мирного соглашения на встрече Моди и Пашиняна показывает, насколько тесно сегодня связаны военно-политическая и дипломатическая повестки.

С одной стороны, Армения имеет суверенное право укреплять собственную обороноспособность и диверсифицировать источники вооружений. С другой — дальнейшее насыщение армянской армии современными системами объективно влияет на восприятие регионального баланса. В Баку индийские поставки могут рассматриваться не как обычная коммерческая деятельность, а как фактор, способный осложнить формирование атмосферы доверия.

Здесь возникает важное противоречие. Индия не заявляет о намерении препятствовать армяно-азербайджанскому миру, и было бы неправильно утверждать, что Нью-Дели сознательно стремится сорвать мирный процесс. Однако последствия его политики могут отличаться от первоначальных коммерческих целей. Чем активнее одна из сторон конфликта модернизирует свои вооружённые силы, тем больше другая сторона вынуждена учитывать потенциальное изменение баланса сил.

Поэтому вопрос заключается не в том, препятствует ли Индия миру намеренно, а в другом: может ли масштабное военно-техническое сотрудничество с Арменией одновременно способствовать её безопасности и не усложнять окончательную консолидацию мира на Южном Кавказе? Если военная модернизация будет опережать политическую нормализацию, она способна сохранять логику взаимного сдерживания даже после прекращения активного конфликта.

Для Нью-Дели армянское направление важно и по более широкой геоэкономической причине. Индия стремится укреплять связи с Ираном, Центральной Азией и европейскими рынками. Одним из ключевых элементов этой стратегии остаётся порт Чабахар, позволяющий Индии развивать альтернативные маршруты в обход Пакистана. Параллельно Нью-Дели, Ереван и Тегеран развивают трёхстороннее сотрудничество, в том числе в рамках Международного транспортного коридора «Север — Юг». В 2025 году представители трёх стран обсуждали дальнейшее развитие этого направления.

Так постепенно складывается более широкая геополитическая конструкция: Индия заинтересована одновременно в Иране, армянском направлении и доступе к Кавказу и европейским рынкам. Речь не идёт о едином проекте, объединяющем оборонное сотрудничество и транспортную инфраструктуру, однако совпадение стратегических интересов очевидно.

Есть и фактор региональной конкуренции. Индия и Пакистан остаются стратегическими соперниками, Турция тесно сотрудничает с Исламабадом, а Азербайджан и Турция обладают устойчивыми политическими и экономическими связями. Поэтому укрепление отношений Нью-Дели с Ереваном неизбежно воспринимается через более широкий региональный контекст.

При этом было бы ошибкой сводить индийско-армянское партнёрство исключительно к противостоянию с Азербайджаном, Турцией или Пакистаном. Нью-Дели заинтересован прежде всего в расширении собственной стратегической автономии и стремится одновременно развивать отношения с различными центрами силы. Армения в этом смысле становится удобной точкой входа в регион, где Индия прежде практически не имела самостоятельного военно-технологического присутствия.

Французское направление армянской оборонной политики также дополняет эту картину. Париж предлагает Еревану не только вооружения, но и более широкое политическое сближение с европейской системой безопасности. Индийская модель иная: её основой является прежде всего военно-промышленное и технологическое партнёрство. В результате Армения формирует многослойную систему внешних связей, в которой разные партнёры выполняют различные функции.

Для Индии армянский рынок при этом может стать важным элементом глобальной экспортной стратегии. Если индийская техника успешно адаптируется к условиям Южного Кавказа, а сотрудничество перейдёт от поставок к обслуживанию, совместной разработке и локализации, полученный опыт можно будет использовать на других рынках.

Однако у этой стратегии есть ограничения. Индии ещё предстоит доказать способность создавать полноценную глобальную инфраструктуру послепродажного обслуживания, обеспечивать долгосрочные поставки комплектующих и снижать зависимость отдельных проектов от зарубежных технологий и компонентов. Поэтому главным показателем успеха для Нью-Дели станет не столько количество новых контрактов, сколько их превращение в устойчивые военно-технологические партнёрства.

В перспективе индийско-армянское сотрудничество может расшириться на беспилотные и контрбеспилотные системы, радиоэлектронную борьбу, радиолокацию, высокоточные боеприпасы и другие технологии. Но его наиболее важным результатом может стать формирование устойчивой модели индийского присутствия за пределами Южной Азии.

Таким образом, встреча Моди и Пашиняна в Бишкеке стала подтверждением уже сформировавшегося тренда. Индия и Армения постепенно переходят от отношений «поставщик — покупатель» к более глубокому военно-технологическому партнёрству. Для Еревана это возможность диверсифицировать оборонные связи и получить доступ к новой промышленной базе. Для Нью-Дели — возможность продвигать собственный ВПК, закрепиться на Южном Кавказе и одновременно развивать более широкую стратегию региональной связности.

Однако чем глубже Индия вовлекается в военно-техническое развитие Армении, тем труднее ей оставаться исключительно коммерческим поставщиком. Её решения уже влияют на восприятие баланса сил в регионе и неизбежно оцениваются с точки зрения их последствий для армяно-азербайджанских отношений.

В конечном счёте перед Нью-Дели возникает дилемма: оборонный экспорт позволяет Индии расширять своё влияние и укреплять позиции собственного ВПК, но одновременно требует учитывать последствия этого присутствия для региональной стабильности. Если военно-техническое сотрудничество с Арменией будет развиваться быстрее, чем политическая нормализация между Баку и Ереваном, Индия рискует стать не только поставщиком вооружений, но и фактором, который объективно усложняет окончательное закрепление мира на Южном Кавказе.

Именно поэтому вопрос сегодня заключается уже не только в том, сколько оружия Индия сможет продать Армении. Гораздо важнее, какую роль Нью-Дели хочет играть на Южном Кавказе — исключительно поставщика вооружений или нового геополитического игрока, готового учитывать последствия своей оборонной политики для долгосрочного мира в регионе.

Заур Нурмамедов
Источник

От противостояния к диалогу: что «Игры кочевников» говорят о новой Армении

Участие премьер-министра Армении Никола Пашиняна в церемонии открытия VI Всемирных игр кочевников в Бишкеке на первый взгляд может показаться рядовым событием международной повестки. В Кыргызстан съехались представители 112 стран, а программа включает 42 дисциплины — от традиционной борьбы и конных состязаний до интеллектуальных игр и культурно-научных форумов. Однако в контексте новейшей истории Южного Кавказа присутствие армянской делегации на столь высоком уровне выглядит симптоматично. Сегодня участие Еревана в подобном формате воспринимается как естественное. Ещё несколько лет назад Всемирные игры кочевников занимали заметное место в армяно-азербайджанском информационном противостоянии.

До завершения карабахского конфликта в армянском официальном и медийном дискурсе активно использовалось противопоставление «автохтонных» армян тюркским народам, которых нередко представляли как пришлых. В этой конструкции данная тема служила инструментом негативной маркировки: понятие «кочевник» зачастую подавалось с отрицательным оттенком и противопоставлялось представлению об «оседлой цивилизации». Поэтому участие Азербайджана во Всемирных играх кочевников становилось поводом не столько для спортивных, сколько для историко-политических интерпретаций.

Особенно показателен в этом отношении 2016 год, когда состоялись II Всемирные игры кочевников. Министерство спорта Армении официально заявило, что страна не будет направлять делегацию, поскольку такой формат «не является традиционным» для армянских спортсменов. Вскоре выяснилось, что атлеты из Армении всё же приехали в Кыргызстан. Среди них были Сосе Баласанян и Гор Мкртчян, завоевавшие медали. Еревану пришлось объяснять их участие «личной инициативой», хотя представитель секретариата Игр сообщал о приглашениях, направленных через международные спортивные федерации.

Причина такой нервной реакции заключалась, в частности, в самом названии турнира. Попытка представить площадку как маркер «чуждости» Азербайджана сталкивалась с очевидным противоречием: сложно объявлять соревнования чуждыми или не соответствующими собственным традициям, когда спортсмены из Армении сами участвуют в них и борются за медали. Их присутствие создавало своеобразный зеркальный эффект и не позволяло интерпретировать форум исключительно как проявление «кочевой специфики» соседнего государства.

Через два года ситуация повторилась. В 2018 году армянские атлеты вновь приняли участие в Играх, а Сосе Баласанян завоевала бронзовую медаль в борьбе алыш. При этом спортивные результаты собственных представителей в армянском медиаполе освещались значительно менее активно, тогда как выступления азербайджанской сборной продолжали привлекать повышенное внимание. Возникал своеобразный информационный парадокс: успехи азербайджанских спортсменов могли использоваться для подтверждения тезисов об их «кочевом происхождении», тогда как аналогичные достижения армянских атлетов подобную схему интерпретации усложняли.

Со временем этот идеологический подход становился всё менее убедительным и по другой причине. Сами Всемирные игры кочевников постепенно превратились из регионального этноспортивного мероприятия в масштабный международный проект. После проведения Игр в Кыргызстане, Турции и Казахстане они стали восприниматься как площадка популяризации традиционных видов спорта и культурного наследия различных народов. Кочевая культура в рамках этого проекта получила совершенно иной смысл — связанный не с противопоставлением народов, а с культурным многообразием, спортивными традициями и международным взаимодействием. На этом фоне попытки использовать само понятие «кочевник» исключительно как негативный политический ярлык постепенно теряли эффективность.

Одновременно кардинально изменился и военно-политический контекст Южного Кавказа. После событий 2023 года начался новый этап прямого диалога между Баку и Ереваном. Важным этапом этого процесса стало парафирование в августе 2025 года текста соглашения об установлении мира и подписание совместной декларации в Вашингтоне. Эти шаги обозначили переход от многолетнего противостояния к поиску механизмов мирного сосуществования и практического взаимодействия.

В этом смысле Всемирные игры кочевников могут рассматриваться как своеобразный барометр происходящих в регионе изменений. Они показывают, как вслед за трансформацией политической реальности меняется и язык, которым государства воспринимают друг друга: от риторики об «автохтонах» и «пришлых» — к более прагматичному участию в общих международных форматах.

Именно поэтому участие Никола Пашиняна в открытии VI Всемирных игр кочевников имеет значение, выходящее за рамки протокольного мероприятия. Ещё недавно сам формат Игр мог становиться частью армяно-азербайджанского исторического и информационного спора. Сегодня же присутствие армянской делегации рядом с представителями Азербайджана и других стран выглядит значительно более естественным. Это не означает, что все противоречия прошлого исчезли или что политические и общественные нарративы региона полностью изменились. Однако сама динамика показывает: пространство для конфронтационных интерпретаций постепенно сужается, а международные спортивные и культурные площадки всё чаще становятся инструментом взаимодействия, а не продолжением политического противостояния.

В этом и заключается главный символический смысл нынешних Игр: то, что ещё недавно могло использоваться как повод для разделения, сегодня становится площадкой для совместного присутствия. Для Южного Кавказа, пережившего десятилетия конфликта, это само по себе является важным признаком изменения региональной атмосферы.

Заур Нурмамедов
Источник