Армения — Китай: торговый рост, инфраструктурный дефицит и будущее «Перекрестка мира»

Армяно-китайская торговля в 2026 году резко прибавила в динамике. За январь–июль товарооборот двух стран достиг $1,8 млрд, увеличившись на 25,6% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. При этом армянский экспорт в Китай вырос почти на 80% — до $651,7 млн, тогда как импорт увеличился на 7,3%, до $1,2 млрд. Китай тем самым становится все более заметным направлением для армянской экономики, однако сама статистика одновременно показывает и другую сторону отношений: импорт из КНР по-прежнему значительно превышает экспорт Армении.

Еще важнее структура этого роста. В первом полугодии товарооборот с Китаем составил $1,47 млрд, увеличившись на 22,9%. Рост армянского экспорта был особенно быстрым, однако существенную роль в расширении поставок играли сырьевые и металлосодержащие товары, включая медные и молибденовые концентраты и драгоценные металлы. Поэтому говорить о полном структурном переломе армяно-китайской торговли пока преждевременно: увеличение объемов экспорта еще не означает появления широкой и устойчивой номенклатуры продукции с высокой добавленной стоимостью.

Для Еревана это создает двойную задачу. С одной стороны, необходимо расширять собственную экспортную базу и снижать зависимость от узкого круга товарных позиций. С другой — требуется обеспечить эффективную доставку товаров между Арменией и внешними рынками. И здесь торговая статистика напрямую упирается в транспортную инфраструктуру.

Показательно, что 22 сентября Армения и Китай подписали соглашение о международных автомобильных перевозках пассажиров и грузов. Документ должен упростить и сделать более надежными перевозки между двумя странами. Сам по себе он не создает нового транспортного коридора, но показывает, что растущая торговля уже требует более устойчивой физической связанности.

Именно на этом фоне Ереван продвигает «Перекресток мира» — широкую концепцию развития коммуникаций между Арменией, Азербайджаном, Турцией и Ираном. Армянские власти рассматривают ее как основу для превращения страны в региональный транспортный узел. Китай, в свою очередь, официально поддерживает развитие региональной связанности и рассматривает армянское направление в контексте более широких евразийских транспортных связей.

Однако между политической концепцией и работающей транспортной системой остается существенная дистанция. Для транзитного проекта недостаточно объявить выгодным географическое положение страны. Нужны дороги и железные дороги, тоннели, пограничные переходы, терминалы, таможенные процедуры, конкурентоспособные тарифы и, главное, грузопоток, которому экономически выгодно использовать данный маршрут. Именно с точки зрения этой практической составляющей «Перекресток мира» пока остается скорее стратегической рамкой, чем сформировавшейся транспортной системой.

Показательно, что проблемы с созданием такой системы Армения испытывает не только в рамках новой концепции. Уже более десяти лет страна реализует собственный коридор Север–Юг, который должен соединить северную и южную границы и обеспечить более эффективный выход к Ирану. Отдельные участки построены, однако полноценное завершение коридора продолжается поэтапно и требует новых финансовых ресурсов.

Особенно важен участок Сисиан–Каджаран в Сюнике. Новый 60-километровый маршрут должен существенно сократить существующую дорогу и повысить пропускную способность южного направления. Проект разбит на три участка — северный, тоннельный и южный; Азиатский банк развития финансирует строительство 27,1-километрового северного участка кредитом в €236 млн. В июле 2026 года армянские власти и АБР продолжали обсуждать финансовые, технические и правовые вопросы реализации проекта. По плану АБР, реализация этого участка рассчитана на 2025–2032 годы.

Сам масштаб работ хорошо показывает сложность задачи. На всем 60-километровом участке Сисиан–Каджаран предусматриваются 27 мостов, девять тоннелей и другие крупные инженерные сооружения. Одновременно продолжаются процедуры землеотвода: из 576 затрагиваемых проектом земельных участков на июнь 2026 года государство приобрело 190.

«Север–Юг» в данном случае важен не только как отдельная дорога. Он показывает, насколько капиталоемким, технически сложным и длительным для Армении является создание современной транспортной инфраструктуры даже в рамках национального проекта, который реализуется при поддержке международных финансовых институтов.

Именно поэтому опыт «Север–Юга» имеет прямое отношение к оценке перспектив «Перекрестка мира». Если строительство отдельных элементов внутренней транспортной сети требует многолетней реализации, значительных внешних кредитов и решения сложных инженерных и организационных вопросов, то превращение всей страны в крупный международный транзитный узел предполагает еще больший объем инвестиций и координации.

На этом фоне появление «Маршрута Трампа во имя международного мира и процветания» (TRIPP) меняет конфигурацию армянской транспортной стратегии. Проект TRIPP получил гораздо более конкретную институциональную конструкцию. Рамочное соглашение Армении и США предусматривает создание совместной TRIPP Development Company, в которой американской стороне предполагается предоставить 74% доли, а Армении — 26%. Компания должна участвовать в реализации инфраструктуры маршрута, призванного обеспечить транспортную связь через территорию Армении между основной частью Азербайджана и Нахчываном и создать звено Транскаспийского торгового маршрута. При этом соглашение подтверждает сохранение суверенитета и юрисдикции Армении над ее территорией.

Именно здесь возникает главный вопрос о будущем «Перекрестка мира». TRIPP не обязательно противостоит армянской концепции: Ереван официально рассматривает его как элемент более широкой стратегии региональной связанности. Но по уровню конкретизации эти проекты находятся на разных уровнях. «Перекресток мира» — это общая концепция открытия коммуникаций, тогда как TRIPP предусматривает конкретную институциональную структуру и определенное транспортное направление.

Если TRIPP будет реализован, и через Сюник действительно начнет работать устойчивый маршрут между Азербайджаном и Нахчываном, одна из ключевых практических функций «Перекрестка мира» окажется реализована уже посредством отдельного, конкретно оформленного механизма. Тогда значение самой концепции не исчезнет, но изменится.

Вместо самостоятельного инфраструктурного проекта «Перекресток мира» все больше может превращаться в зонтичную политико-экономическую рамку, объединяющую несколько направлений — TRIPP, будущие армяно-турецкие коммуникации, связи с Ираном и другие маршруты. И чем успешнее будут работать конкретные коридоры, тем меньше будет необходимость воспринимать «Перекресток мира» как отдельный транспортный проект.

Именно в этом заключается его главная неопределенность. Вопрос уже не в том, существует ли у концепции политическая поддержка. Она существует. Вопрос в том, какие самостоятельные экономические функции останутся у нее после появления работающих инфраструктурных механизмов.

Опыт Север–Юга делает этот вопрос еще более актуальным. Он показывает, что между политическим решением построить коридор и появлением полноценной транспортной системы может пройти много лет. Для «Перекрестка мира» это означает, что его будущее будет зависеть не только от политической воли Еревана и поддержки внешних партнеров, но и от способности одновременно финансировать несколько крупных инфраструктурных проектов, обеспечивать их техническую реализацию и формировать достаточный грузопоток.

При этом конкуренция за транзитные потоки уже идет в регионе. Азербайджан располагает работающей инфраструктурой Среднего и Север–Юг коридоров. За январь–июль 2026 года транзитные перевозки через страну превысили 9,1 млн тонн, что на 11,6% больше, чем годом ранее. Контейнерооборот порта Алят достиг 72 370 TEU, увеличившись на 20%. Параллельно продолжается модернизация Баку–Тбилиси–Карс и других элементов транспортной сети.

Грузия также продолжает вкладываться в собственный сегмент Транскаспийского маршрута. В июне Всемирный банк одобрил проект TC-GATE стоимостью $372 млн, направленный на увеличение железнодорожных грузовых мощностей, модернизацию автомобильных участков и устранение инфраструктурных узких мест. Общая стоимость проекта превышает $750 млн с учетом софинансирования международных институтов.

Таким образом, Армения выходит на рынок регионального транзита в момент, когда соседние страны уже обладают функционирующей инфраструктурой и продолжают ее расширять. Это означает, что для Еревана недостаточно просто открыть новые маршруты. Их необходимо сделать коммерчески конкурентоспособными — по стоимости, скорости, надежности и пропускной способности.

Для Китая именно эти параметры будут иметь большее значение, чем политическое название того или иного проекта. Рост армяно-китайской торговли создает потенциальную основу для расширения транспортных связей, но Пекину нужны маршруты, которые позволяют стабильно и экономически оправданно перемещать грузы между Азией и европейскими рынками.

Поэтому нынешняя ситуация дает Армении одновременно шанс и серьезный вызов. Шанс заключается в том, что растущая торговля с Китаем повышает экономическую ценность новых транспортных связей. Вызов — в том, что инфраструктуру еще предстоит создать, а часть необходимых проектов, как показывает опыт Север–Юга, требует долгих сроков и значительного внешнего финансирования.

В этой системе TRIPP может стать наиболее конкретным элементом новой транспортной архитектуры Армении. Если он заработает, а одновременно будут продвигаться связи с Турцией и Ираном, «Перекресток мира» получит материальную основу. Но парадокс заключается в том, что именно успех TRIPP способен одновременно уменьшить необходимость в «Перекрестке мира» как в самостоятельном проекте.

В таком случае главным достижением Еревана будет уже не сам факт существования концепции, а появление нескольких работающих маршрутов, способных генерировать транзитный доход и расширять внешнюю торговлю. «Перекресток мира» останется как стратегическая рамка, но его практическое содержание будут определять конкретные дороги, железнодорожные линии, пограничные переходы и грузовые потоки.

Для армяно-китайских отношений это особенно важно. Сегодня цифры показывают быстрый рост торговли, но еще не доказывают формирование нового крупного транзитного коридора через Армению. Следующий этап будет зависеть от того, сможет ли страна синхронизировать собственное инфраструктурное развитие с внешними проектами, привлечь необходимый капитал и предложить международным перевозчикам маршрут, который окажется конкурентоспособным уже не на уровне политических деклараций, а в ежедневной экономике грузовых перевозок.

Именно поэтому будущее «Перекрестка мира» остается открытым. Его судьбу определит не количество заявлений о региональной связанности, а то, насколько быстро Армения сможет превратить концепцию в физическую инфраструктуру и загрузить ее реальным товарным потоком. Рост торговли с Китаем создает для этого экономическую основу, «Север–Юг» демонстрирует масштаб и цену задачи, а TRIPP способен стать главным практическим испытанием того, сможет ли армянская транспортная стратегия перейти от концепций к работающим маршрутам.

Заур Нурмамедов
Источник

Пустые кресла и громкий вывод: что стоит за историей с делегацией Азербайджана в ООН

23 сентября, во время выступления президента Ирана Масуда Пезешкиана на общих дебатах 81-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН, в СМИ и социальных сетях появились сообщения о том, что азербайджанская делегация якобы покинула зал. Уже на следующий день азербайджанские СМИ назвали эту информацию недостоверной. По данным СМИ, представители Азербайджана оставались в зале, тогда как его покинул представитель США. Израильской делегации, согласно тем же сообщениям, на выступлении Пезешкиана не было.

На первый взгляд, это обычная история для новостной ленты: кто-то что-то сообщил, другая сторона опровергла. Но именно такие эпизоды сегодня могут получать гораздо больший политический вес, чем заслуживают по масштабу.

Причина проста. Пустые кресла во время выступления иностранного лидера — очень узнаваемый дипломатический жест. Он не требует официального заявления и хорошо выглядит в кадре. Достаточно фотографии или короткого видео, чтобы у зрителя возникло впечатление: делегация демонстративно ушла, значит, страна посылает политический сигнал.

В случае Азербайджана такой сюжет особенно легко вписывается в уже существующий контекст. Отношения Баку и Тегерана на протяжении многих лет остаются непростыми. Между двумя странами возникали разногласия по вопросам региональной безопасности, карабахской проблематике, сотрудничеству Азербайджана с Израилем и транспортным проектам. Но при этом Баку и Тегеран продолжают поддерживать дипломатические контакты и развивать практическое сотрудничество.

Поэтому сообщение о демонстративном уходе азербайджанской делегации можно было легко прочитать как нечто большее, чем просто эпизод в зале ООН. Оно создавало впечатление, будто Баку решил публично дистанцироваться от Тегерана.

Именно поэтому важна реакция Азербайджана. Опровержение появилось практически сразу и не ограничилось фразой «это неправда». В качестве дополнительного аргумента азербайджанские источники напомнили о недавних контактах с Ираном.

Накануне в Тегеране находилась делегация Азербайджана во главе с вице-премьером Шахином Мустафаевым. Согласно опубликованной информации, он передал Пезешкиану приветствия Ильхама Алиева. Иранский президент попросил передать ответные приветствия азербайджанскому лидеру. Стороны также подтвердили заинтересованность в дальнейшем сотрудничестве.

Получается интересная картина. В одном информационном сюжете Азербайджан выглядит как государство, которое демонстративно отдаляется от Ирана. В другом — как страна, которая продолжает поддерживать прямой политический диалог с Тегераном.

Именно второй сюжет лучше показывает реальное положение дел. Отношения Баку и Тегерана нельзя свести ни к дружбе без противоречий, ни к постоянной конфронтации. В них одновременно присутствуют и проблемы, и необходимость сотрудничества.

Для Азербайджана это особенно важно из-за его положения в регионе. Баку тесно связан с Турцией, развивает отношения с США и сотрудничество с Израилем, но при этом имеет общую границу с Ираном и собственные интересы в отношениях с Тегераном. Азербайджану приходится поддерживать рабочие отношения с государствами, между которыми существуют серьёзные разногласия.

На фоне нынешней напряжённости вокруг Ирана это становится ещё сложнее. Любой жест Баку в отношении Тегерана легко получают дополнительное значение. Если Азербайджан якобы покидает зал во время речи иранского президента, это можно представить как выбор стороны в более широком конфликте. Но если делегация этого не делала, получается другая ситуация: политический смысл возник раньше, чем был установлен сам факт.

Именно в этом заключается главный интерес этой истории. Современная информационная среда позволяет очень быстро превратить предположение в «событие». Сначала появляется сообщение о том, что кто-то якобы сделал определённый жест. Затем этот жест начинают обсуждать уже как установленный факт. А после этого возникает следующий вопрос — что он означает для международных отношений.

При этом утверждать, что за первоначальным сообщением обязательно стояла организованная информационная кампания, пока оснований нет. Не установлено, кто первым распространил эту версию и с какой целью. Поэтому здесь важнее говорить о механизме, чем о предполагаемом заказчике.

Механизм достаточно прост: информация выглядит правдоподобно, потому что соответствует уже существующим представлениям о сложных отношениях Азербайджана и Ирана. А значит, многие читатели могут принять её до того, как появится проверка.

Для Баку подобные истории неприятны именно по этой причине. Они способны упростить сложную внешнюю политику до простой схемы: Азербайджан либо с Ираном, либо против него. На практике всё значительно сложнее.

Баку может одновременно развивать стратегические отношения с Турцией, сотрудничать с США и Израилем и сохранять рабочий диалог с Ираном. Наличие противоречий между этими направлениями не означает, что Азербайджан обязан выбирать только одно из них.

Поэтому спор о нескольких креслах в зале ООН на самом деле оказался спором о гораздо большем — о том, как воспринимается внешняя политика Азербайджана. И здесь есть важный вывод. Один кадр может создать сильное впечатление, но не обязательно объясняет реальную политику государства. За пределами камер продолжаются встречи, переговоры и контакты, которые зачастую говорят о международных отношениях больше, чем самый эффектный дипломатический жест.

История с «ушедшей делегацией» как раз об этом. Пустые кресла оказались хорошим информационным сюжетом. Но реальная дипломатия Азербайджана и Ирана определяется не ими, а тем, что происходит между двумя странами за пределами одного кадра.

Заур Нурмамедов
Источник

Три армии, одна площадка: что меняют учения «Сила единства – 2026»

Военные учения «Сила единства – 2026» показывают, как тюркское сотрудничество постепенно выходит за рамки политических деклараций. Азербайджан, Турция и Узбекистан пока не создают военный блок и не берут на себя обязательств по коллективной обороне. Однако они начинают отрабатывать то, без чего более глубокое военное взаимодействие невозможно, — совместное планирование, управление и координацию подразделений.

С 21 сентября по 1 октября в Азербайджане проходят трехсторонние маневры с участием наземной техники, авиации, морских средств и беспилотников. Учения охватывают сразу несколько направлений — полигон «Гызылгая» в Карабахском экономическом районе, «Карабахлар» в Нахчыванской Автономной Республике и район острова Боюк Зира в азербайджанской части Каспийского моря.

Особенно важен не столько масштаб задействованной техники, сколько содержание первого этапа: военнослужащие отрабатывали работу штабов, принятие решений, управление подразделениями, развертывание и маскировку командных пунктов. Это уже не просто демонстрация военной техники, а проверка совместимости трех военных систем — связи, процедур управления, планирования и координации.

У каждого участника в этом формате своя логика. Для Турции учения являются частью более широкой линии на развитие военно-технических связей с тюркскими государствами. В январе 2026 года Анкара и Ташкент подписали план взаимодействия, предусматривающий совместные учения, подготовку кадров и военно-медицинское сотрудничество. Турецко-узбекское взаимодействие развивается с оглядкой на уже сложившуюся модель сотрудничества Анкары и Баку.

Азербайджан в этой конструкции занимает особое положение. Он не просто принимает учения, но и выступает площадкой, где турецкий опыт уже получил практическое применение. После Шушинской декларации 2021 года военно-стратегическое сотрудничество Баку и Анкары стало более системным.

В результате формируется своеобразная связка: Турция предоставляет значительную часть военных стандартов и технологий, Азербайджан представляет уже апробированную модель взаимодействия, а Узбекистан получает возможность использовать этот опыт без присоединения к формальному военному союзу.

Именно здесь проявляется одна из особенностей нынешнего этапа тюркской интеграции. Баку не заменяет Анкару в качестве главного центра тюркского пространства, но способен выступать операционным звеном между Турцией и Центральной Азией.

Для Узбекистана такой формат соответствует многовекторной внешней политике. Ташкент развивает отношения с Россией, Китаем, Турцией и западными государствами и избегает обязательств, которые могли бы ограничить его внешнеполитическую самостоятельность. Поэтому совместные маневры позволяют расширять военные контакты и получать дополнительный опыт, не превращая сотрудничество в формальный союз.

Показательна и география учений. Карабах, Нахчыван и Каспий образуют своеобразную дугу между Южным Кавказом и пространством, через которое Турция взаимодействует с Центральной Азией. Это не означает, что маневры имеют непосредственно транспортную или коридорную направленность, однако географически они вписываются в более широкую логику региональной связности.

Каспийский этап особенно важен. Участие морских средств показывает, что сотрудничество постепенно выходит за рамки сухопутной подготовки. Для Азербайджана Каспий — не только военно-морское пространство, но и важнейшая связь Южного Кавказа с Центральной Азией.

На этом фоне «Сила единства» имеет значение и в контексте расширения возможностей стран Центральной Азии. У региона сохраняются традиционные военные связи с Россией, но одновременно растет число альтернативных партнеров в сфере подготовки, технологий и оборонного сотрудничества. Это не обязательно означает отказ от существующих связей — скорее, речь идет о диверсификации.

Однако возможности формата не стоит переоценивать. У трех стран разные масштабы военных ресурсов и внешнеполитические приоритеты. Турция обладает значительно более крупной военной и оборонно-промышленной базой, поэтому дальнейшее сотрудничество, вероятно, будет в значительной степени ориентировано на турецкие стандарты и технологии. Узбекистан, в свою очередь, заинтересован в сохранении свободы внешнеполитического маневра.

Поэтому реальное значение «Силы единства – 2026» станет понятно не по нынешнему масштабу маневров, а по тому, что произойдет после их завершения. Если трехсторонний формат станет регулярным, появятся устойчивые механизмы штабного взаимодействия, а отработанные процедуры будут переноситься в двустороннее сотрудничество, можно будет говорить о формировании более постоянной архитектуры военного взаимодействия.

Пока же речь идет не о создании нового военного блока, а о формировании военной совместимости без формального союза. И именно в этом контексте роль Азербайджана становится особенно заметной: Баку выступает не только площадкой для учений, но и связующим звеном, через которое турецкий военный опыт получает выход в Центральную Азию.

Заур Нурмамедов
Источник

Насколько реальны поставки азербайджанского газа и нефтепродуктов в Молдову?

Интерес Молдовы к азербайджанским энергоносителям вновь оказался в центре двусторонней повестки. 24 сентября 2026 года на полях Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке вице-премьер и министр иностранных дел Молдовы Михай Попшой обсудил с главой МИД Азербайджана Джейхуном Байрамовым возможности диверсификации поставок природного газа и нефтепродуктов из Азербайджана. Стороны также договорились активизировать контакты между компаниями и провести до конца года в Кишинёве седьмое заседание межправительственной комиссии по экономическому сотрудничеству.

На политическом уровне это выглядит логичным продолжением энергетической стратегии Кишинёва. После отказа от прежней модели зависимости от российских энергоносителей Молдова последовательно расширяет доступ к европейскому рынку, новым источникам газа и альтернативным маршрутам. Азербайджан, в свою очередь, продолжает наращивать своё присутствие на европейском энергетическом рынке. Но за дипломатической формулой о диверсификации возникает более конкретный вопрос: может ли азербайджанский ресурс стать для Молдовы не просто потенциальным источником, а коммерчески конкурентоспособным направлением поставок?

Физическая возможность для этого существует. Молдова подключена к формирующемуся Вертикальному газовому коридору, который связывает Грецию, Болгарию, Румынию и Молдову и позволяет направлять газ с юга Европы в сторону молдавского и украинского рынков. Важной частью этой системы является маршрут через Трансадриатический газопровод и греко-болгарский интерконнектор IGB. Молдавская сторона рассматривает этот коридор как один из инструментов дальнейшей диверсификации.

При этом сам Вертикальный коридор не означает автоматического поступления именно азербайджанского газа. Он создаёт инфраструктурную возможность для различных источников поставок. Молдова уже использует южное направление для закупки газа через европейские рынки, а Energocom тестировал различные комбинации маршрутов и источников. Следовательно, потенциальная цепочка TAP–IGB–Румыния–Молдова должна рассматриваться не как готовый канал SOCAR, а как инфраструктурная основа для будущей сделки.

Это различие принципиально. В начале 2026 года Министерство энергетики Молдовы подчёркивало необходимость дальнейших шагов для повышения коммерческой привлекательности и жизнеспособности Вертикального коридора. Иными словами, инфраструктура уже существует, но её экономическая эффективность для конкретного поставщика и конкретного покупателя ещё должна быть подтверждена.

Здесь главным испытанием становится цена. В августе 2026 года Energocom закупал газ по средней цене 57,80 евро за МВт/ч до виртуальной точки торговли в Молдове, причём в эту стоимость входили логистические расходы. Компания также использовала ранее заключённые форвардные контракты и мощности хранения в соседних странах, что позволяет оптимизировать стоимость доставки.

Именно с этой реальной конечной стоимостью должен сравниваться потенциальный азербайджанский ресурс. Его конкурентоспособность будет зависеть не только от цены самого газа, но и от стоимости транзита через несколько национальных систем, бронирования мощностей, возможного хранения и других логистических операций.

При этом нельзя заранее утверждать, что азербайджанский газ обязательно окажется дороже альтернативных закупок. Цены на европейском рынке меняются, а долгосрочный контракт, сезонная поставка или другая формула ценообразования могут дать иной результат. Поэтому реальный ответ сможет дать только конкретное коммерческое предложение, а не сравнение отдельных биржевых котировок.

Для Молдовы при этом важен сам принцип расширения выбора. Кишинёв уже существенно интегрировал газовый рынок в европейскую систему закупок и транспортировки. Поэтому Азербайджан не должен восприниматься как замена европейскому рынку. Скорее, речь идёт о добавлении ещё одного источника, который потенциально способен повысить гибкость закупочной политики и снизить зависимость от любого отдельного направления.

Именно в этом заключается значение сотрудничества для Молдовы. Чем больше доступных источников и маршрутов, тем шире пространство для коммерческого манёвра. Азербайджанский газ в такой системе может выполнять не только функцию физического ресурса, но и функцию дополнительного элемента энергетической устойчивости.

Для Баку логика также выходит за рамки молдавского рынка. Объёмы потребления Молдовы невелики по сравнению с общим экспортным потенциалом Азербайджана. Поэтому речь идёт не столько о поиске крупного нового рынка сбыта, сколько о дальнейшем расширении присутствия азербайджанского газа в энергетической архитектуре Юго-Восточной Европы.

В этом отношении Молдова интересна прежде всего своим расположением и подключённостью к региональной инфраструктуре. Если азербайджанский газ действительно начнёт поступать на молдавский рынок, это станет ещё одним примером того, как ресурс Каспийского региона через Южный газовый коридор постепенно получает доступ к новым европейским потребителям.

С нефтепродуктами ситуация несколько иная. Здесь не требуется такая же сложная трубопроводная цепочка, однако необходимо сформировать полноценную коммерческую логистику — от закупки и транспортировки до хранения и реализации. Молдавская сторона уже заявляла о заинтересованности в поставках нефтепродуктов из Азербайджана и расширении прямых контактов между компаниями двух стран. При этом конкретные объёмы и сроки поставок публично пока не определены.

С ресурсной стороны Азербайджан располагает возможностями для расширения экспорта нефтепродуктов. В первом полугодии 2026 года на азербайджанских нефтеперерабатывающих предприятиях было переработано около 2,9 млн тонн нефти. Следовательно, вопрос для молдавского рынка заключается прежде всего в том, насколько конкурентоспособной окажется конкретная логистическая и коммерческая схема.

Поэтому газ и нефтепродукты в данном случае следует рассматривать как два параллельных, но разных направления. Для газа ключевыми являются транспортный маршрут, цена, доступ к мощностям и условия поставки. Для нефтепродуктов — логистика, хранение, сбыт и коммерческие условия. Общим для них остаётся одно: политическая заинтересованность уже сформирована, тогда как окончательная экономическая модель ещё находится в стадии проработки.

В этом контексте важным рубежом может стать запланированное до конца 2026 года заседание межправительственной комиссии в Кишинёве. Его значение будет определяться не самим фактом проведения очередного раунда переговоров, а тем, появятся ли после него конкретные параметры сотрудничества — потенциальные объёмы, сроки, механизмы поставок и участие конкретных компаний.

В этом смысле азербайджанский газ для Молдовы — это не вопрос выбора между Баку и европейским рынком. Скорее, речь идёт о попытке расширить само пространство выбора. Кишинёв уже встроился в европейскую систему закупок и транспортировки, а теперь стремится добавить к ней ещё один источник, способный усилить гибкость рынка. Баку, в свою очередь, получает возможность не столько увеличить экспортные объёмы, сколько глубже закрепиться в энергетической инфраструктуре Юго-Восточной Европы.

Именно поэтому молдавское направление нельзя измерять только объёмом будущих поставок. Его значение будет определяться тем, станет ли оно устойчивым коммерческим маршрутом или останется политически привлекательной, но экономически второстепенной возможностью.

Ответ на этот вопрос даст не очередная встреча министров, а контракт. Если появятся конкретные объёмы, цена, маршрут и сроки поставок, можно будет говорить о формировании нового энергетического направления. До этого азербайджанский газ остаётся для Молдовы прежде всего инструментом расширения стратегического выбора — а для Азербайджана ещё одной точкой присутствия в меняющейся энергетической архитектуре Европы.

Заур Нурмамедов
Источник

Российское зерно в Грузии: где заканчивается торговля и начинается геополитика

Августовский рекорд по закупкам российской пшеницы показывает не просто рост торговли между Россией и Грузией. Он выявляет более глубокую проблему грузинской экономики: страна нуждается в значительных объёмах импортного зерна, однако альтернативные поставщики пока не способны на постоянной основе конкурировать с Россией по сочетанию цены, масштаба и логистики. В результате продовольственная зависимость приобретает не только экономическое, но и внешнеполитическое измерение.

В августе 2026 года Грузия импортировала из России пшеницу на $15,8 млн — это максимум с августа 2020 года. По сравнению с июлем стоимость поставок выросла в 1,9 раза, а в годовом выражении — в 1,5 раза. За январь–август российский импорт пшеницы достиг $66 млн, увеличившись на 32% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. В августе на Казахстан пришлось лишь $145 тыс. поставок, что вновь подчеркнуло доминирование России на грузинском рынке.

Однако августовский показатель нельзя рассматривать изолированно. В первой половине 2026 года Россия обеспечила около 92% импорта пшеницы и меслина в Грузию: из 174,9 тыс. тонн 160,6 тыс. тонн пришлись на российские поставки. Для сравнения, годом ранее российская доля составляла около 90%.

При этом у Грузии есть альтернативный канал в лице Казахстана. В 2025 году казахстанские поставки заметно выросли, что показало: российское доминирование не является следствием отсутствия других поставщиков. Проблема заключается в том, насколько конкурентоспособными оказываются альтернативы после учёта стоимости транспортировки, объёмов и регулярности поставок.

Для Грузии это принципиальный вопрос. Собственное производство пшеницы покрывает лишь часть внутренней потребности, поэтому импорт является структурным элементом продовольственного баланса. Любое изменение внешних поставок потенциально отражается на стоимости сырья для мукомольной отрасли, а через неё — на цене массовых продуктов питания.

Именно поэтому значение имеет не только стоимость самой пшеницы, но и возможность быстро доставить большие партии. Россия обладает масштабной экспортной инфраструктурой и находится географически близко к грузинскому рынку. Это даёт ей преимущество, которое трудно компенсировать только политическим желанием диверсифицировать импорт.

Кроме того, долларовая стоимость поставок сама по себе не показывает физическую динамику рынка. Августовские $15,8 млн могут отражать как увеличение тоннажа, так и изменение цен. Поэтому без сопоставления стоимости с количеством тонн нельзя утверждать, что импорт российского зерна вырос в той же пропорции в физическом выражении. Для оценки долгосрочной тенденции необходимы данные по тоннажу и средней цене тонны.

Сезонность также могла сыграть роль. Август приходится на период поступления нового урожая, когда экспортные потоки обычно активизируются. Поэтому почти двукратный рост относительно июля ещё не свидетельствует о структурном переломе. Однако годовой рост показывает, что речь идёт не только о календарном факторе.

Более важен вопрос о том, почему альтернативы пока не меняют структуру рынка. Казахстан способен наращивать поставки, но ему необходимо конкурировать с Россией по совокупной стоимости продукта. Если более длинный маршрут или более дорогая транспортировка делают казахстанское зерно менее привлекательным для грузинского импортёра, сама возможность его приобрести ещё не означает реальной диверсификации.

В этом смысле зерновой рынок связан с более широкой транспортной стратегией Грузии. Международный валютный фонд отмечает растущий интерес к Среднему коридору и одновременно указывает, что его потенциал ограничивается проблемами связанности и конкурентоспособности затрат. Фонд также рекомендует Грузии продолжать диверсификацию торговых партнёров.

Для российского экспорта отдельным фактором остаётся ситуация в Чёрном море. В 2026 году перебои в черноморских поставках заставили российские компании адаптировать экспортную инфраструктуру и использовать терминалы на Балтике и в Арктике. Reuters отмечал, что до недавних перебоев почти 90% российского морского экспорта зерна проходило через Чёрное море.

Для Грузии это создаёт двойственную ситуацию. Географическая близость России делает её зерно удобным источником поставок, но одновременно концентрация закупок на одном направлении увеличивает чувствительность грузинского рынка к изменениям в транспортной инфраструктуре, экспортной политике и стоимости перевозок.

Здесь возникает и внешнеполитический аспект. Высокая доля российского зерна не означает автоматически, что Москва получает возможность диктовать Тбилиси внешнеполитический курс. Для такого вывода одних торговых данных недостаточно. Но зависимость от критически важного продукта способна повышать экономическую цену решений, которые могут привести к ухудшению торговых отношений с Россией.

Это особенно важно на фоне сохраняющейся сложности российско-грузинских отношений. При отсутствии дипломатических отношений между странами экономические связи продолжают существовать и в отдельных секторах даже расширяются. По данным исследования Economic Policy Research Center, Россия в первой половине 2026 года была вторым крупнейшим источником импорта Грузии после Турции, обеспечив 13,2% общего импорта.

В такой ситуации продовольственная зависимость становится частью более широкой геоэкономической дилеммы. Тбилиси может политически стремиться к снижению зависимости от России, одновременно сохраняя экономическую заинтересованность в доступных российских товарах. Чем выше концентрация поставок по критически важным категориям, тем выше потенциальная стоимость резкого разрыва или серьёзного ухудшения торговых отношений.

Но эта зависимость может работать и в обратную сторону — стимулировать диверсификацию. Если Грузия хочет расширить пространство внешнеполитического маневра, ей необходимо создавать реальные экономические альтернативы: развивать отношения с Казахстаном и другими поставщиками, улучшать транспортные маршруты, повышать конкурентоспособность Среднего коридора и, в долгосрочной перспективе, увеличивать собственное производство зерна.

В этом смысле пшеница становится показателем не столько политической ориентации Грузии, сколько её способности проводить самостоятельную внешнеэкономическую политику. Чем больше у страны надёжных альтернатив, тем меньше отдельный поставщик способен влиять на стоимость её решений.

Поэтому августовский рекорд важен прежде всего как индикатор сохраняющейся структуры рынка. Россия продолжает занимать доминирующее положение в поставках пшеницы, а Грузия пока не располагает альтернативным каналом, способным сопоставиться с российским по масштабу и совокупной стоимости. Это не означает неизбежной политической зависимости от Москвы, но показывает, что экономическая взаимозависимость остаётся фактором, который Тбилиси должен учитывать при формировании внешнеэкономического и внешнеполитического курса.

Следующие месяцы позволят понять, был ли августовский скачок результатом крупных разовых закупок, сезонного фактора или продолжением устойчивого роста. Ключевыми показателями станут не только стоимость импорта, но и тоннаж, средняя цена российского зерна, доля Казахстана и других поставщиков, а также динамика транспортных расходов. Именно эти данные покажут, остаётся ли российское доминирование краткосрочной рыночной тенденцией или превращается в ещё более устойчивый элемент экономической архитектуры Грузии.

Заур Нурмамедов
Источник

Население растёт, но детей становится меньше: что происходит с демографией Азербайджана?

По свежим данным Государственного комитета по статистике, за январь–июль 2026 года естественный прирост населения Азербайджана составил 13,1 тыс. человек — на 34,1% меньше, чем за тот же период 2025 года. Формально общая численность населения страны продолжает увеличиваться: она выросла на 14,2 тыс. человек, или на 0,14%, и достигла 10 млн 276,6 тыс. человек. На первый взгляд, демографическая картина остаётся положительной. Однако за этой небольшой прибавкой скрывается гораздо более важный процесс — разрыв между числом рождений и смертей сокращается с высокой скоростью.

За семь месяцев 2026 года в стране родилось 48,95 тыс. детей — на 10,8% меньше, чем годом ранее. Одновременно число умерших выросло: 35,8 тыс. человек против 35,0 тыс. в январе–июле 2025 года. Общий коэффициент смертности увеличился с 5,9 до 6 на тысячу человек. В результате два разнонаправленных процесса — сокращение рождаемости и постепенный рост смертности — одновременно ударили по естественному приросту, сократив его почти на 6,8 тыс. человек всего за год.

Именно здесь проходит важная граница между двумя показателями, которые легко перепутать. Общая численность населения пока продолжает расти, но естественный прирост показывает, насколько устойчив этот рост без учёта миграции. Поэтому нынешнее увеличение населения не означает, что демографическая ситуация остаётся прежней. Напротив, страна прибавляет людей всё медленнее, а основной источник этого прироста постепенно слабеет.

При этом нынешнее падение нельзя рассматривать как случайный статистический сбой. Оно укладывается в более продолжительную тенденцию снижения рождаемости. Международные демографические оценки показывают, что суммарный коэффициент рождаемости в Азербайджане снизился примерно с 2,09 ребёнка на женщину в 2015 году до 1,66–1,67 к середине 2020-х годов. Это заметно ниже уровня простого воспроизводства населения — около 2,1 ребёнка на женщину. Иными словами, среднее число рождений уже недостаточно для того, чтобы одно поколение полностью замещало другое без дополнительных демографических факторов.

Официальная статистика показывает, что снижение идёт не только в долгосрочных оценках. Общий коэффициент рождаемости, например, составлял 10,0 на тысячу человек в 2024 году против 12,2 в 2022-м. Одновременно естественный прирост за этот период сократился с 6,2 до 4,2 на тысячу. Таким образом, данные последних лет выглядят скорее продолжением одного процесса, чем отдельным эпизодом.

Но у этой истории есть ещё одна, менее очевидная сторона. Демографическая проблема заключается не только в том, что нынешние семьи рожают меньше детей. Сегодняшнее сокращение числа рождений постепенно меняет саму возрастную структуру населения. Если детей становится меньше, то через 15–20 лет меньше людей войдёт в возраст, когда обычно создаются семьи и рождаются дети. Возникает своеобразная демографическая инерция: сокращение рождаемости сегодня может само становиться одной из причин более низкого числа рождений завтра.

Именно поэтому особенно важно смотреть не только на коэффициент рождаемости, но и на количество потенциальных родителей. Возрастная структура населения Азербайджана уже заметно меняется: численность старших возрастных групп постепенно увеличивается, тогда как доля детей и молодых возрастов сокращается. В начале 2025 года, например, численность девочек в возрасте 0–4 лет составляла около 267 тыс. человек, тогда как количество женщин в возрасте 30–34 лет превышало 450 тыс., а в возрасте 35–39 лет также приближалось к 470 тыс. Эти цифры сами по себе не позволяют предсказать будущую рождаемость, но показывают масштаб демографического перехода, через который проходит страна.

Ещё один показатель, который помогает понять происходящее, — число браков. В первом полугодии 2026 года в Азербайджане было зарегистрировано 19 224 брака против 24 815 за аналогичный период 2025 года. Коэффициент брачности снизился с 4,9 до 3,8 на тысячу человек. Нельзя автоматически сводить снижение рождаемости к сокращению числа браков, поскольку на количество детей влияют и другие факторы. Однако в обществе, где значительная часть рождений приходится на семьи, изменение брачного поведения становится важной частью общей демографической картины.

Это позволяет посмотреть на ситуацию шире. Речь идёт не просто о том, что женщины стали рожать меньше детей. На рождаемость одновременно могут влиять более позднее вступление в брак, перенос рождения первого ребёнка на более старший возраст, изменение желаемого числа детей в семье и увеличение интервалов между рождениями. К этому добавляются экономические факторы — стоимость жилья, расходы на воспитание детей, состояние рынка труда и ощущение финансовой стабильности. При этом свежая статистика позволяет увидеть результат этих процессов, но не даёт оснований утверждать, что какой-то один из них является главной причиной нынешнего падения рождаемости.

Всё это происходит на фоне продолжающейся урбанизации и изменения социальной структуры. Доля городского населения в Азербайджане уже превышает 59%, средний возраст населения вырос примерно с 29,6 года в 2015 году до 34 лет в середине 2020-х. По мере роста городов, образования и занятости меняется и модель семьи: многодетная семья постепенно перестаёт быть демографической нормой для значительной части населения, особенно в крупных городах. Поэтому нынешнее снижение рождаемости следует рассматривать как результат сочетания долгосрочных структурных изменений и более краткосрочных экономических обстоятельств.

Отдельно стоит учитывать и рост смертности. Само по себе увеличение числа умерших за год ещё не означает резкого ухудшения состояния здоровья населения. Одним из естественных факторов является постепенное старение возрастной структуры: чем больше становится людей старших возрастов, тем выше потенциальная нагрузка на показатель смертности. Доля населения старших возрастных групп в Азербайджане постепенно увеличивается и, согласно демографическим прогнозам, продолжит расти. Поэтому в перспективе давление на естественный прирост может усиливаться сразу с двух сторон — через сокращение числа рождений и увеличение числа смертей.

Последствия этого процесса проявляются далеко не сразу. Одним из наиболее наглядных индикаторов уже сегодня становится система образования. Число первоклассников в стране сократилось примерно со 159,6 тыс. в 2019/2020 учебном году до 132,3 тыс. в 2024/2025-м — почти на 27 тыс. детей за пять лет. Ранее представители сферы образования и депутаты связывали это с общим снижением рождаемости. Такая связь вполне логична с точки зрения демографической последовательности: сегодняшнее уменьшение числа новорождённых через несколько лет превращается в сокращение числа первоклассников, затем — выпускников школ и вузов, а ещё позже — молодых работников.

Поэтому демографические изменения постепенно выходят далеко за рамки статистики населения. Если нынешняя тенденция сохранится, через 15–20 лет экономика может столкнуться с сокращением притока молодых работников. Это способно изменить соотношение между работающим населением и людьми старших возрастов, увеличить нагрузку на пенсионную и социальную системы и усилить конкуренцию за молодые трудовые ресурсы. Для регионов последствия могут наступить раньше, особенно там, где сокращение числа детей уже приводит к уменьшению количества учащихся и создаёт вопрос о загрузке школ.

При этом демографические изменения не будут одинаковыми для всей страны. Крупные города и отдельные регионы могут проходить этот переход с разной скоростью. Там, где молодое население сокращается быстрее, последствия будут заметны раньше — сначала в детских садах и школах, затем на рынке труда и в структуре местного спроса. Поэтому следующий важный вопрос для Азербайджана заключается уже не только в том, сколько детей рождается в стране в целом, но и в том, где именно происходит сокращение демографической базы.

Миграция пока не отменяет эту проблему. Её вклад в изменение численности населения значительно зависит от периода и методики учёта, однако естественный прирост остаётся одним из ключевых факторов демографической динамики. Поэтому рассчитывать только на миграционный приток как на механизм компенсации снижения рождаемости было бы недостаточно. Для Азербайджана гораздо важнее понять внутренние причины изменения семейного поведения и то, насколько они связаны с возрастной структурой населения.

Главная особенность нынешней ситуации состоит в том, что демографические процессы разворачиваются медленно, но их последствия сохраняются надолго. Даже если экономические условия улучшатся и семьи начнут планировать больше детей, это не обязательно быстро отразится на абсолютном количестве рождений. Если численность молодых возрастных групп уже сокращается, демографическая инерция продолжит воздействовать на статистику ещё многие годы.

Именно поэтому падение естественного прироста почти на 35% за год важно рассматривать не как отдельную тревожную цифру, а как индикатор более глубокого изменения демографической модели страны. Азербайджан пока продолжает расти по общей численности населения, но источник этого роста становится слабее. Меньше рождений сегодня означает меньше детей завтра, меньше молодых работников через два десятилетия и более высокую долю старших возрастов в будущем. Вопрос теперь заключается не только в том, как сохранить положительный прирост населения, а в том, сможет ли страна адаптироваться к ситуации, в которой демографическая база будет постепенно сужаться.

Заур Нурмамедов
Источник

Мир не строится на реванше: почему Азербайджан поставил на паузу «Мост мира»

Решение азербайджанской стороны отложить запланированную на сентябрь встречу экспертов двух стран в Ереване в рамках инициативы гражданского общества «Мост мира» следует рассматривать не как отказ от диалога, а как сигнал о качестве среды, в которой этот диалог должен продолжаться. После десятилетий конфликта гражданская дипломатия действительно способна стать важным инструментом формирования доверия. Но она не может существовать в отрыве от политической и информационной реальности. Если пространство для диалога вновь заполняется риторикой территориальных претензий и отрицанием сложившихся после войны реалий, сама идея доверительных контактов оказывается под угрозой превращения в формальность.

«Мост мира» изначально был важен именно потому, что позволял выстраивать прямые контакты между представителями экспертного сообщества, журналистами и гражданскими структурами двух стран. После Вашингтонской встречи 8 августа 2025 года, ставшей одним из ключевых этапов продвижения азербайджано-армянской мирной повестки, значение такого взаимодействия только возросло. Взаимные визиты делегаций, встречи в Ереване, Баку, Цахкадзоре и Габале демонстрировали, что отношения постепенно переходят из логики конфликта в логику политического урегулирования и практического взаимодействия.

Именно поэтому нынешняя пауза заслуживает внимания. Она показывает существующее противоречие между дипломатическим треком и частью общественно-политической риторики в Армении. С одной стороны, существует заинтересованность в продвижении мирной повестки и нормализации отношений с Азербайджаном. С другой — в информационном и политическом пространстве периодически появляются заявления и кампании, которые вновь возвращают дискуссию к вопросам территориальной принадлежности, историческим претензиям и интерпретациям, не соответствующим логике постконфликтного урегулирования.

Особенно чувствительным примером стала реакция на визиты иностранных дипломатов в Карабахский и Восточно-Зангезурский регионы Азербайджана. Для Баку речь шла о реализации суверенного права проводить иностранных представителей по собственной территории, знакомить их с процессами восстановления и с культурно-историческим наследием региона. Последовавшая критика со стороны армянских политических и медийных кругов вновь продемонстрировала, насколько болезненным остаётся вопрос восприятия новой региональной реальности.

Здесь возникает принципиальный вопрос: может ли гражданская дипломатия эффективно выполнять функцию моста, если по другую сторону границы одновременно сохраняются нарративы, ставящие под сомнение саму основу этого нового порядка?

Ответ на него важен не только для «Моста мира». Он касается всего процесса нормализации. После завершения вооружённого конфликта мирный процесс неизбежно выходит за пределы переговорных залов. Он требует постепенного изменения политической культуры, языка публичной дискуссии и общественного восприятия соседней страны. Государства могут подписывать документы, открывать коммуникации и устанавливать контакты, однако устойчивость этих решений в конечном счёте зависит от того, насколько общественные и политические элиты готовы принять новую реальность.

Азербайджан в этом контексте последовательно исходит из того, что военный конфликт должен остаться в прошлом, а отношения между двумя государствами — строиться на принципах территориальной целостности, суверенитета и взаимного признания. Баку одновременно продвигает восстановление освобождённых территорий, развитие региональных коммуникаций и новые инфраструктурные проекты, включая инициативы, связанные с транспортной взаимосвязанностью Южного Кавказа. В этой логике мир рассматривается не как временная передышка после войны, а как основа для формирования новой региональной архитектуры.

Именно поэтому азербайджанская позиция заключается не в отказе от контактов, а в требовании содержательной основы для них. Диалог имеет смысл тогда, когда он способствует снижению напряжённости, формированию доверия и закреплению новой реальности, а не становится площадкой для воспроизводства прежних конфликтных нарративов.

Это особенно важно для гражданской дипломатии. Её ценность заключается не в самом факте встреч, фотографий и совместных мероприятий, а в способности постепенно менять общественное восприятие конфликта. Если же экспертный диалог проводится параллельно с публичными заявлениями, которые возвращают общество к прежней логике противостояния, возникает разрыв между формой и содержанием мирного процесса.

При этом пауза не обязательно должна означать движение назад. Напротив, она может стать способом проверить, насколько стороны действительно готовы к качественно новой модели отношений. Мирный процесс не может строиться только на дипломатических документах; он требует последовательности. Невозможно одновременно говорить о нормализации и сохранять пространство для реваншистских интерпретаций, способных поставить под сомнение достигнутые договорённости и новую территориально-политическую реальность региона.

Для Азербайджана это особенно принципиально после военных действий 2020 и 2023 годов. В Баку исход этих событий рассматривается как окончательное закрытие вопроса территориальной целостности страны и переход к послевоенному этапу. Поэтому любые попытки вновь интерпретировать территориальные вопросы через призму прежнего конфликта воспринимаются не как академическая дискуссия, а как потенциальная угроза устойчивости процесса нормализации.

В то же время именно здесь проходит граница между политической полемикой и устойчивым миром. Армения вправе обсуждать собственное прошлое, национальную память и исторические оценки. Но для межгосударственной нормализации принципиальное значение имеет другое: готовы ли политические и общественные силы страны окончательно принять существующие международно признанные границы и отказаться от политического использования территориальной темы в отношении Азербайджана.

Поэтому решение поставить «Мост мира» на паузу следует воспринимать как предупреждение о состоянии самого мирного процесса. Баку не закрывает дверь для диалога — напротив, сама логика его позиции предполагает продолжение контактов при наличии условий, позволяющих им работать на укрепление мира. Но гражданская дипломатия не может заменить политическую волю и не способна самостоятельно компенсировать противоречия между официальной мирной повесткой и конфликтными нарративами.

Настоящая проверка мирного процесса начинается именно тогда, когда исчезает непосредственная угроза войны. Пока конфликт продолжается, стороны вынуждены реагировать на очевидную опасность. После его завершения возникает гораздо более сложная задача — убедить общества отказаться от привычных представлений о противнике, признать новую реальность и принять мир не как временный компромисс, а как долгосрочную политическую норму.

С этой точки зрения нынешняя пауза вокруг «Моста мира» приобретает более широкий смысл. Азербайджан демонстрирует готовность продолжать движение от конфликта к сотрудничеству, но одновременно подчёркивает: мир не может быть односторонним проектом. Чтобы мост действительно соединял два берега, обе стороны должны признать, что прежняя эпоха закончилась. Иначе даже самый активный гражданский диалог рискует остаться лишь декорацией — тогда как устойчивый мир начинается с принятия реальности, а не с попытки её пересмотреть.

Заур Нурмамедов
Источник