Война внутри системы: что перестрелка СБУ и ГУР говорит о власти в Киеве

Перестрелка между сотрудниками Службы безопасности Украины и Главного управления разведки Минобороны 2 сентября в Киеве может оказаться гораздо более значимым событием, чем очередной конфликт между силовыми ведомствами. Если основные версии произошедшего подтвердятся, речь идёт не просто о провале координации, а о более глубокой проблеме — фрагментации украинского силового аппарата, в котором структуры, формально подчинённые одной государственной системе, всё чаще действуют исходя из собственных интересов.

Инцидент произошёл в микрорайоне Березняки на улице Юрия Шумского. По официальной версии СБУ, её сотрудники проводили обыск в рамках уголовного производства, связанного с предотвращением террористического акта. Ведомство утверждает, что группа лиц открыла огонь по оперативникам и заблокировала их служебные автомобили.

Однако появилась и принципиально иная трактовка. По данным ряда источников, на месте находились сотрудники ГУР, которые якобы прибыли для задержания сотрудников СБУ. Согласно этой версии, огонь открыли представители Службы безопасности, в результате чего один сотрудник военной разведки погиб, а двое получили ранения. Эти обстоятельства ещё предстоит установить следствию.

Но уже само существование столь разных версий заставляет задать вопрос, выходящий за рамки конкретной перестрелки: почему две структуры украинского государства вообще оказались в ситуации, допускающей вооружённое столкновение?

В нормальной системе СБУ и военная разведка могут конкурировать за информацию, ресурсы и влияние. Проблема возникает тогда, когда ведомственное соперничество выходит за пределы административных механизмов и превращается в силовое противостояние.

Если сотрудники двух государственных структур действительно применили оружие друг против друга, значит, как минимум один из механизмов — координация, разграничение полномочий или политический контроль — не сработал.

За годы войны украинская система безопасности стала значительно сложнее. Наряду с традиционными институтами выросло значение разведывательных подразделений, специальных формирований и других силовых структур. Расширились их полномочия, доступ к закрытой информации, международные контакты и возможности проведения специальных операций.

Для воюющего государства это объективная необходимость. Но есть и обратная сторона: чем больше ресурсов получает отдельный силовой институт, тем выше цена его конфликта с другим центром силы.

Возникает парадокс войны: государство усиливает силовой аппарат для противостояния внешней угрозе, но одновременно создаёт внутри себя больше самостоятельных центров влияния. Пока они действуют согласованно, это преимущество. Когда между ними возникает конфликт, система начинает производить риски уже для собственной управляемости.

Поэтому ключевой вопрос заключается не в количестве украинских силовых структур, а в том, существует ли механизм, способный заставить их действовать в рамках единой вертикали управления.

Показательна реакция политического руководства. Владимир Зеленский поручил провести расследование и принять кадровые решения по его итогам. Это подчёркивает, что произошедшее рассматривается как проблема, выходящая за пределы обычного оперативного конфликта.

Особое значение приобретает фигура Кирилла Буданова. До перехода на пост главы Офиса президента он длительное время возглавлял ГУР и остаётся тесно связанным с военной разведкой. Поэтому его позиция в конфликте между ГУР и СБУ неизбежно воспринимается шире обычного комментария государственного чиновника.

Если глава президентской администрации занимает сторону одной из конфликтующих структур и призывает наказать виновных, возникает вопрос о границе между его нынешней институциональной ролью и прежней принадлежностью к ведомству. Это само по себе не доказывает необъективности Буданова, но создаёт политическую проблему для власти, которая должна обеспечить беспристрастную оценку действий обеих сторон.

Здесь проявляется более широкая особенность украинской системы военного времени — персонализация управления силовым сектором. Чем сильнее система зависит от персональных связей, тем сложнее отделить институциональные интересы от политических.

Поэтому события на улице Шумского следует рассматривать через более широкое понятие силового плюрализма — существования нескольких влиятельных центров, обладающих собственными ресурсами, информацией, международными контактами и каналами доступа к руководству страны.

Такой плюрализм может быть эффективным при чётком распределении полномочий. Но если ведомства начинают воспринимать действия друг друга как угрозу собственным интересам, административный конфликт быстро превращается в борьбу за влияние.

Предыдущий эпизод под Киевом осенью 2025 года, когда конфликт между военнослужащими ВСУ и сотрудниками ГУР также, согласно сообщениям, сопровождался применением оружия, усиливает эти вопросы. Один случай можно объяснить действиями отдельных людей. Повторение подобных ситуаций уже требует более внимательного анализа механизмов координации внутри силового сообщества.

Потенциальная проблема здесь особенно серьёзна: угрозой государственной монополии на применение силы становится не внешний противник и не негосударственная вооружённая группа, а возможное столкновение самих государственных институтов.

Для воюющего государства последствия такой фрагментации очевидны: снижение эффективности, риски утечки информации, взаимное блокирование операций и падение доверия внутри силового аппарата. И такую проблему невозможно решить исключительно кадровыми перестановками.

Есть и внешнее измерение. Украина является частью сложной системы военно-политического взаимодействия с западными государствами, включающей поставки вооружений, обмен информацией, технологии и сотрудничество разведывательных структур. Поэтому партнёрам важна не только боеспособность Украины, но и институциональная предсказуемость: кто принимает решения, кто отвечает за операции и кто осуществляет конечный политический контроль.

Пока нет оснований говорить об автоматическом кризисе доверия со стороны Запада. Однако каждый публичный конфликт между ключевыми силовыми структурами создаёт для Киева дополнительную проблему: ему приходится доказывать не только эффективность, но и управляемость системы, которой передаются чувствительные ресурсы и информация.

Для Азербайджана эта история имеет ещё и региональное измерение. Баку заинтересован в предсказуемости украинского государства как одного из элементов более широкой системы политических, транспортных и экономических связей между Чёрным морем, Южным Кавказом и Каспийским регионом.

На фоне развития Среднего коридора и расширения связей между Центральной Азией, Южным Кавказом и европейскими рынками значение институциональной устойчивости партнёров возрастает. Поэтому для Азербайджана важно не то, какая украинская спецслужба окажется сильнее в конкретном конфликте, а то, сохраняет ли Киев способность принимать и последовательно реализовывать решения на уровне единой государственной политики.

Чем более фрагментированным становится государство, тем выше риски для его долгосрочных международных обязательств и внешнеполитической последовательности. В этом смысле события на улице Шумского могут рассматриваться как индикатор проблемы, которая потенциально выходит далеко за пределы украинской внутренней политики.

Дальнейшее развитие событий может пойти по трём сценариям. Первый — конфликт будет локализован: следствие установит виновников, последуют кадровые решения, а отношения между ведомствами будут восстановлены.

Второй — расследование станет поводом для масштабной перестройки силового блока, а кадровые решения превратятся в инструмент перераспределения влияния между различными центрами украинской власти.

Третий сценарий наиболее опасен: если противоречия имеют институциональный характер, наказание отдельных сотрудников не устранит причину конфликта. Тогда подобные ситуации могут повторяться — от взаимных задержаний и информационных кампаний до блокирования операций и борьбы за полномочия.

Поэтому главным результатом расследования должно стать не только установление непосредственного виновника перестрелки. Необходимо выяснить, кто инициировал соответствующие действия, какие полномочия имели стороны, почему не сработала координация и кто осуществлял политический контроль.

Обществу нужен ответ не только на вопрос «кто стрелял?», но и на вопрос: «почему система позволила двум своим силовым институтам оказаться по разные стороны оружейного прицела?».

От ответа зависит гораздо больше, чем судьба нескольких сотрудников. Война неизбежно усиливает государственный силовой аппарат. Но сильное государство — это не государство, где силовые структуры получают всё больше полномочий. Это государство, в котором даже самые влиятельные спецслужбы остаются подчинены единому центру политической ответственности.

Перестрелка на улице Шумского может стать тестом для украинской системы власти. Киеву предстоит доказать не только способность найти виновных, но и то, что различные силовые центры не превратились в автономные элементы государственной машины.

Потому что для воюющего государства опаснее всего не наличие нескольких спецслужб, а ситуация, в которой они начинают по-разному понимать, кому принадлежит право принимать окончательное решение.

Главный вопрос после событий в Киеве поэтому касается уже не конкретной перестрелки, а самой архитектуры власти: сохранилась ли внутри украинского силового сектора единая вертикаль принятия решений — или война постепенно породила несколько центров силы, которые государство теперь вынуждено удерживать в равновесии?

Заур Нурмамедов
Источник

Новая битва за ФИФА: как меняется футбольный баланс и где в нём Азербайджан

Выборы президента ФИФА в 2027 году могут стать одними из самых важных в истории организации. Джанни Инфантино идёт на четвёртый срок, но впервые за годы его руководства европейские футбольные структуры открыто бросили вызов не только самому президенту, но и созданной им модели управления. За формальной борьбой кандидатов стоит гораздо более серьёзный вопрос: кто будет определять правила мирового футбола — европейские футбольные державы или глобальная коалиция, которую Инфантино выстраивал последние десять лет?

Когда Инфантино пришёл к руководству в феврале 2016 года после кризиса, завершившего эпоху Сеппа Блаттера, ФИФА находилась в глубоком институциональном кризисе. За десять лет организация стала финансово мощнее и значительно расширила своё политическое присутствие. Инфантино выстроил систему отношений с федерациями Африки, Азии, Ближнего Востока и других регионов, одновременно усилив связи ФИФА с крупнейшими государственными и экономическими игроками. Если он победит на выборах, это будет его четвёртый срок — до 2031 года. Но вопрос уже не только в преемственности. За годы руководства ФИФА президентский центр стал настолько сильным, что спор о будущем организации всё больше воспринимается как спор о самой модели власти.

Главный ресурс этой модели — деньги. За первое десятилетие программы FIFA Forward на развитие футбола было направлено около 5 млрд долларов. На цикл 2027–2030 годов ФИФА предусматривает ещё 2,7 млрд долларов, а базовое финансирование национальных федераций планировалось увеличить с 8 млн до 20 млн долларов, хотя новые параметры требуют утверждения.

Для крупнейших европейских федераций эти суммы важны, но не критичны. Для небольших футбольных стран финансирование ФИФА может определять развитие инфраструктуры, детского и женского футбола и национальных команд. Поэтому финансовая политика одновременно становится политическим ресурсом: чем больше федераций связывают своё развитие с решениями ФИФА, тем шире потенциальная база поддержки действующего президента.

Именно этим во многом объясняется поддержка Инфантино в Африке и других регионах Глобального Юга. Его сторонники указывают на рост финансирования и расширение представительства. Символом этого курса стало увеличение чемпионата мира до 48 команд: Африка получила девять прямых путёвок на ЧМ-2026 против пяти на турнире 2022 года. В сентябре президент Камерунской федерации Самюэль Это’о публично призвал африканские федерации поддержать Инфантино.

Но именно расширение влияния ФИФА за пределами Европы усилило сопротивление внутри европейского футбола. В августе шесть североевропейских ассоциаций — Дания, Финляндия, Исландия, Норвегия, Швеция и Фарерские острова — заявили об утрате доверия к руководству ФИФА и потребовали реформ. Нидерланды призвали к смене руководства и усилению системы сдержек и противовесов. 2 сентября Финляндия, Швеция и Дания обратились в Европейскую комиссию для обсуждения вопросов управления ФИФА.

Катализатором конфликта стал проект FIFA Forward Enterprise. ФИФА предлагала создать подконтрольную ей структуру, которая объединила бы коммерческие права и операционную деятельность по проведению турниров и позволила бы привлекать внешний капитал. Проект вызвал сопротивление из-за опасений по поводу прозрачности, контроля и порядка принятия решений. УЕФА заявляла о недостаточных консультациях. В августе ФИФА окончательно отказалась от инициативы, после чего УЕФА приостановила угрозу бойкота, но продолжила требовать независимого расследования и реформ.

С этого момента спор вышел далеко за пределы конкретного коммерческого проекта. Главный вопрос — кто контролирует президента ФИФА и где проходят границы его полномочий.

По сути, столкнулись две модели мирового футбола. Первая — глобалистская: ФИФА должна перераспределять коммерческие ресурсы от богатых рынков к менее развитым футбольным регионам, расширять турниры и укреплять роль национальных федераций. Вторая — институциональная: организация должна иметь более жёсткие механизмы контроля, прозрачности и ограничения президентской власти.

Отсюда и геополитическое измерение конфликта. Европа сохраняет колоссальное экономическое влияние благодаря крупнейшим лигам и клубам, но это не означает автоматического политического контроля над ФИФА. В Конгрессе каждая из 211 национальных федераций имеет один голос. Поэтому футбольная карта мира не совпадает с экономической.

На этом фоне особое значение имеет Азербайджан. Для Баку противостояние вокруг ФИФА — не только спор между Инфантино и европейскими федерациями. Это вопрос о том, какая модель оставляет национальным федерациям среднего масштаба больше пространства для самостоятельной политики.

Азербайджанский футбол тесно связан с Европой через УЕФА, однако AFFA одновременно является самостоятельным членом ФИФА и участвует в глобальном распределении голосов и ресурсов. В этом заключается важный политический ресурс: федерация среднего масштаба формально обладает тем же одним голосом, что и футбольные федерации крупнейших европейских держав.

Если противостояние приведёт к усилению роли УЕФА и европейских топ-лиг, часть влияния может вновь сконцентрироваться вокруг крупнейших футбольных рынков. Если же модель Инфантино сохранится, ФИФА, вероятно, продолжит расширять финансирование и политический вес Африки, Азии и других регионов.

Для Азербайджана наиболее выгодной выглядит не концентрация власти в каком-либо одном центре, а предсказуемая система, в которой финансовая поддержка не превращается в политическую зависимость, а один голос остаётся инструментом самостоятельного выбора. Поэтому для Баку важен не только будущий президент ФИФА, но и то, как после выборов будет распределено влияние между ФИФА, конфедерациями и национальными федерациями.

Особую символику приобретает и место проведения выборов. Марокко примет 77-й Конгресс ФИФА 18 марта 2027 года. Страна стала одним из заметных футбольных центров Африки, а сам континент — важной частью политической опоры Инфантино. Поэтому Рабат символизирует не столько «страховку» от поражения, сколько изменившийся баланс внутри мирового футбола.

При этом считать выборы заранее решёнными уже нельзя. На начало сентября Инфантино остаётся фаворитом, но кампания ещё не сформирована окончательно. Для официального выдвижения необходимо заручиться поддержкой как минимум пяти федераций. В качестве потенциальных соперников в медиаполе упоминаются президент КОНКАКАФ Виктор Монтальяни, глава Азиатской конфедерации футбола Сальман бин Ибрагим Аль Халифа и генеральный секретарь ФИФА Маттиас Графстрём. Однако официального альтернативного кандидата пока нет.

При 211 голосах публичная критика Европы сама по себе не означает поражения Инфантино. Тайное голосование позволяет федерациям учитывать собственные интересы, а не только публичные позиции. Поэтому действующий президент может проигрывать информационную борьбу в Европе и одновременно выигрывать электоральную кампанию в глобальном масштабе.

Главная опасность для него — не столько появление одного сильного соперника, сколько формирование широкой коалиции, которая превратит выборы в голосование не за конкретного кандидата, а за изменение всей модели управления ФИФА.

Если Инфантино победит, его четвёртый срок, вероятно, продолжит курс на коммерческое расширение мирового футбола, увеличение числа участников крупных турниров и перераспределение ресурсов в пользу развивающихся регионов. Но одновременно давление Европы на реформы будет только усиливаться. Если же появится единый кандидат, способный объединить Европу с частью Азии, Северной и Центральной Америки и другими недовольными федерациями, выборы станут значительно менее предсказуемыми.

Поэтому кампания 2027 года — это борьба не только за президентское кресло. На кону архитектура мирового футбола: сохранится ли сильный президентский центр, созданный Инфантино за десятилетие, или начнётся перераспределение полномочий между ФИФА, конфедерациями и национальными федерациями.

Сторонники Инфантино предлагают глобализацию ресурсов — больше денег, больше команд и больше возможностей для футбольных регионов за пределами Европы. Его противники требуют большего контроля, прозрачности и институциональных ограничений. Ответ будет дан в Рабате 18 марта 2027 года. И главный вопрос этих выборов заключается уже не только в том, кто станет президентом ФИФА, а в том, кто после них будет определять правила игры в мировом футболе.

Заур Нурмамедов
Источник

Азербайджан меняет правила энергетической игры на Балканах через Сербию

Согласование акционерного соглашения между энергетической корпорацией Сербии (EPS), компанией Srbijagas и Государственной нефтяной компанией Азербайджана (SOCAR) о создании совместного предприятия для строительства газовой электростанции в Нише на первый взгляд выглядит как очередной инфраструктурный проект. Однако его значение значительно шире. Если соглашение будет подписано и проект реализован в заявленные сроки, он станет показателем более глубокого изменения в энергетической стратегии Азербайджана: Баку постепенно переходит от роли поставщика ресурса к участнику инфраструктуры, которая обеспечивает его конечное потребление.

Планируемая электростанция должна иметь электрическую мощность до 500 МВт и одновременно производить тепловую энергию. Для Сербии это означает появление нового источника генерации и дополнительных возможностей для теплоснабжения Ниша — одного из крупнейших городов страны. Но стратегическая ценность проекта определяется не столько его масштабом, сколько тем, в какую энергетическую систему он встраивается.

Сербия по-прежнему сохраняет высокую зависимость от угольной генерации. В 2025 году угольные электростанции обеспечили около 64% производства электроэнергии страны. Такая модель десятилетиями оставалась основой сербской энергетики, однако теперь сталкивается сразу с несколькими ограничениями: часть тепловых мощностей устаревает, экологические требования становятся жестче, а внутренний спрос на электроэнергию растет.

Белград оказывается перед сложной задачей: одновременно модернизировать энергетику, снижать роль наиболее загрязняющих видов генерации и не допустить дефицита электроэнергии. Газовая генерация в этой ситуации может стать переходным элементом между старой угольной системой и более диверсифицированным энергобалансом, где будут сочетаться газ, гидроэнергетика, возобновляемые источники и другие виды генерации.

Дополнительным фактором роста спроса потенциально может стать литиевый проект Jadar компании Rio Tinto. Если планы по разработке месторождения и созданию перерабатывающей инфраструктуры будут реализованы, промышленный комплекс потребует значительных объемов электроэнергии. Тогда новые мощности будут необходимы не только для частичного замещения старой генерации, но и для обеспечения будущего промышленного роста.

На этом фоне азербайджанское направление приобретает особое значение. Сербия уже получила инфраструктурный доступ к азербайджанскому газу. Ключевым элементом этой системы стал сербско-болгарский газовый интерконнектор, введенный в эксплуатацию в конце 2023 года. Он соединяет сербский рынок с болгарской газотранспортной системой и через нее — с Южным газовым коридором, по которому азербайджанский газ поступает в Европу через TANAP и TAP. Проектная пропускная способность интерконнектора составляет около 1,8 млрд кубометров в год.

Здесь возникает принципиально важная связка: газовая инфраструктура создает доступ к ресурсу, а новая генерация формирует дополнительный спрос на него внутри самого сербского рынка. Поэтому электростанция в Нише — не изолированный объект, а потенциальное следующее звено энергетической цепочки, связывающей поставщика газа, транспортную инфраструктуру, генерацию и конечного потребителя.

Для Баку это означает изменение самой модели энергетического присутствия. Традиционная схема предполагает отношения между поставщиком и покупателем газа. В Нише формируется более сложная конструкция: SOCAR получает возможность участвовать в проекте, который превращает поставляемый ресурс в электроэнергию и тепло непосредственно на рынке страны-потребителя.

Это уже не просто экспорт газа. Это попытка закрепиться внутри энергетической системы. Именно здесь проявляется одна из наиболее важных тенденций в международной деятельности SOCAR. Компания последовательно расширяет свое присутствие за пределами добычи и экспорта углеводородов, участвуя в транспортировке, переработке, нефтехимии и энергетических проектах на внешних рынках. Сербия дает возможность продолжить эту линию на Балканах — уже не только через поставки ресурса, но и через участие в создании мощностей, которые этот ресурс потребляют.

Разница принципиальна. Поставщик газа зависит прежде всего от существующего спроса. Участник генерации получает возможность присутствовать внутри инфраструктуры, которая этот спрос формирует. Чем дольше работает такая система, тем устойчивее становятся экономические связи между поставщиком, энергетическим рынком и государством-потребителем.

В этом смысле проект в Нише можно рассматривать как элемент более широкой модели: ресурс — транспортировка — генерация — конечный рынок. Если подобный подход получит продолжение, азербайджанское энергетическое присутствие в Европе будет измеряться уже не только экспортными объемами.

Это особенно важно на фоне изменения самой природы энергетической конкуренции в Европе. В прошлом борьба за энергетическое влияние в значительной степени сводилась к контролю над месторождениями, трубопроводами и объемами поставок. Сегодня этого недостаточно. Все большее значение приобретает контроль над всей цепочкой — от источника ресурса до инфраструктуры, в которой он превращается в энергию для промышленности, транспорта и населения.

Именно поэтому Южный газовый коридор имеет для Баку значение, выходящее за рамки обычного экспортного маршрута. Чем больше вокруг него появляется новых интерконнекторов, энергетических мощностей и промышленных потребителей, тем глубже азербайджанский ресурс встраивается в европейскую экономику.

Если проект в Нише окажется успешным, его значение может выйти за пределы Сербии. Балканы обладают фрагментированной энергетической инфраструктурой, а многие страны региона одновременно ищут новые источники поставок, модернизируют генерацию и пытаются снизить зависимость от отдельных поставщиков.

Для Азербайджана это создает пространство для дальнейшего расширения. Речь не обязательно идет о создании единой азербайджанской энергетической сети на Балканах. Гораздо реалистичнее другая модель — последовательное участие в отдельных инфраструктурных узлах, которые постепенно связываются между собой через газовые маршруты, энергетические объекты и долгосрочные коммерческие отношения.

Так энергетический ресурс превращается в инфраструктурный капитал и здесь энергетика неизбежно соприкасается с геополитикой. Балканы становятся пространством конкуренции различных энергетических моделей. Россия традиционно опиралась на поставки газа и уже существующую инфраструктуру. Европейский союз стремится диверсифицировать источники энергии, одновременно ускоряя декарбонизацию. США заинтересованы в сокращении зависимости региона от российских ресурсов. Турция укрепляет роль энергетического транзитного и торгового узла. Азербайджан предлагает собственный ресурс, новые маршруты его доставки и все более заметное участие в инфраструктуре конечного потребления.

В этой конфигурации Сербия занимает особое положение. Белград стремится сохранять пространство для маневра между различными центрами силы, продолжая европейский курс и одновременно поддерживая отношения с традиционными партнерами. Энергетика становится для него инструментом стратегической автономии: чем больше доступных маршрутов и поставщиков, тем шире возможности государства проводить собственную политику без чрезмерной зависимости от одного направления.

Азербайджанский газ в этой системе важен не потому, что способен одномоментно заменить другие источники. Его значение в другом: он расширяет выбор Белграда и одновременно создает новую экономическую связку между Сербией и Баку. Для Азербайджана это также более выгодная модель присутствия, чем простая конкуренция за долю на газовом рынке. Поставка ресурса приносит доход, но инфраструктурное участие создает долгосрочную взаимозависимость. Именно поэтому потенциальное участие SOCAR в проекте Ниша имеет значение, выходящее за рамки энергетического баланса одной страны.

Экономическая эффективность проекта, разумеется, не гарантирована автоматически. Она будет зависеть от стоимости газа, условий поставок, загрузки станции, цен на электроэнергию, будущих углеродных ограничений, финансовой модели строительства и структуры собственности совместного предприятия. Газовая генерация сама по себе не является конечным решением проблемы декарбонизации и должна рассматриваться прежде всего как инструмент переходного периода. Поэтому говорить о полном энергетическом развороте Сербии в сторону Азербайджана было бы преждевременно. Уголь остается основой сербской генерации, российский газ сохраняет значение, а европейское регулирование и развитие возобновляемых источников будут продолжать менять национальный энергобаланс.

Но проект в Нише важен именно потому, что он не требует одномоментного демонтажа существующей системы. Он создает внутри нее новый контур. Для Белграда это дополнительные мощности и расширение пространства энергетического маневра. Для SOCAR — возможность приблизиться к конечному рынку. Для Баку — шанс превратить экспортный ресурс в основу более устойчивых инфраструктурных связей.

В результате меняется и сама природа азербайджано-сербского энергетического партнерства. Вопрос уже не сводится к тому, сколько газа Азербайджан сможет поставить Сербии. Гораздо важнее, какое место этот газ займет в ее энергетической системе и какие активы будут созданы вокруг него. Если такая модель получит развитие, влияние Баку на Балканах будет определяться не только кубометрами экспортируемого газа. Его масштаб будут формировать трубопроводы, электростанции, промышленные потребители и долгосрочные инвестиции.

В этом и заключается стратегическая ценность проекта в Нише. Электростанция мощностью до 500 МВт сама по себе не изменит энергетическую карту Балкан. Но она может стать частью более масштабного процесса, в котором Азербайджан постепенно переходит от роли поставщика энергии к роли участника региональной энергетической архитектуры. Для Баку это принципиальный переход — от продажи ресурса к формированию вокруг него долгосрочной системы экономических и инфраструктурных связей. И если такая стратегия будет последовательно развиваться, Азербайджан будет экспортировать в Европу уже не только газ. Он будет экспортировать энергетическую взаимозависимость — через маршруты, инфраструктуру, генерацию и рынки, которые связывают ресурс с конечным потребителем на годы вперед.

Заур Нурмамедов
Источник

Армянский экспорт в Азербайджан: мир проверяют не декларации, а экономика

Заявление министра иностранных дел и международной торговли Армении Арарата Мирзояна о скором начале поставок армянских товаров в Азербайджан выглядит как очередной шаг к экономической нормализации между двумя странами. Однако за этой, на первый взгляд, технической формулировкой скрывается гораздо более важный вопрос: действительно ли между Баку и Ереваном формируется новый торговый контур или экономика пока лишь пытается догнать политические договоренности?

Пока цифры скорее говорят о втором. Еще в конце 2025 года министр экономики Армении Геворк Папоян перечислял потенциальные экспортные позиции — алюминиевую фольгу, ферромолибден, сельскохозяйственную продукцию, текстиль, напитки. Но спустя восемь месяцев официальная статистика по-прежнему не фиксирует экспорта армянских товаров в Азербайджан.

Этот разрыв между заявлениями и реальными потоками принципиален. Политическое решение открыть торговый канал не создает спрос автоматически. Для полноценной торговли нужны конкурентоспособные товары, устойчивые контракты, логистика, банковские расчеты и главное — заинтересованность бизнеса. Пока же политическая нормализация заметно опережает формирование ее экономической основы.

Показателен в этом отношении комментарий экономиста Сурена Парсяна, прозвучавший в беседе со Sputnik Армения. По его оценке, рассчитывать на быстрое появление армянской продукции на азербайджанских прилавках не приходится. Сохраняющееся в значительной части азербайджанского общества восприятие Армении как бывшего противника делает массовый рынок потребительских товаров наиболее сложным направлением.

Это означает, что если торговля и начнет развиваться, первой ее площадкой, скорее всего, станет не супермаркет, а промышленное предприятие. Сырье, полуфабрикаты и продукция производственного назначения гораздо меньше зависят от политических и психологических факторов: для промышленного потребителя решающими остаются цена, качество и стабильность поставок.

Но именно здесь возникает главный экономический вопрос: что Армения способна предложить Азербайджану такого, что действительно будет ему необходимо? С алюминиевой фольгой ответ далеко не очевиден. Азербайджан располагает собственной алюминиевой промышленностью, а армянское производство, по оценке Парсяна, использует российские слитки. В результате потенциальный экспорт сталкивается с проблемой конкурентоспособности еще до выхода на азербайджанский рынок. Само наличие производства в Армении не означает, что у него автоматически появится покупатель в Азербайджане.

Более реалистичной выглядит перспектива отдельных поставок минерального сырья. Здесь существует и историческая основа для восстановления хозяйственных связей: в советский период из Армении в Азербайджан поставлялась бентонитовая глина, востребованная нефтегазовой промышленностью. Подобная торговля имеет вполне прагматичную логику — предприятие приобретает нужное сырье, если оно отвечает требованиям по цене и характеристикам.

С сельскохозяйственной продукцией ситуация еще сложнее. Армения производит картофель, морковь, лук и другие культуры, однако сама импортирует часть овощной продукции из Ирана. Азербайджан же обладает развитым аграрным сектором, государственной поддержкой производителей и собственным экспортным потенциалом. Поэтому наличие сельхозпродукции в Армении еще не означает существования для нее значимого рынка в Азербайджане.

Именно здесь становится заметно, что проблема заключается не столько в отсутствии политической воли, сколько в ограниченной взаимодополняемости двух экономик. Мир способен убрать барьеры, но не способен создать коммерческий интерес там, где его объективно мало.

Тем не менее политическая ценность торговли может оказаться значительно выше ее первоначальной экономической стоимости. Для Баку открытие торгового канала с Арменией — это возможность показать, что мирный процесс выходит за пределы дипломатических заявлений и начинает менять практическую структуру отношений. Торговля, транзит и энергетические поставки становятся материальными доказательствами перехода от конфликта к нормализации.

Для Еревана значение не меньше. Армения получает возможность продемонстрировать, что после политического урегулирования региональные связи могут работать не только вокруг нее, но и через нее. Открытие доступа к азербайджанскому рынку потенциально означает расширение экономического пространства страны и постепенное снижение зависимости от прежней конфигурации коммуникаций.

Но здесь возникает и более широкий геополитический эффект. Демонстрация реальной нормализации отношений с Арменией укрепляет позиции Азербайджана в отношениях с западными партнерами. В частности, торговое взаимодействие может стать дополнительным аргументом Баку в дискуссиях вокруг отмены 907-й поправки к Акту в поддержку свободы, принятой Конгрессом США, поскольку позволяет представлять отношения с Ереваном уже не через призму прошлого конфликта, а через практическое продвижение мира и региональной интеграции. Это не означает автоматической причинно-следственной связи, однако политический эффект таких шагов для внешней позиции Азербайджана очевиден.

При этом наиболее показательная часть новой экономической реальности находится вовсе не в потенциальном экспорте армянских товаров, а в уже существующих транзитных потоках. По данным азербайджанских СМИ, с декабря 2025 года через территорию Азербайджана и Грузии из России в Армению было доставлено более 49 тысяч тонн зерна, около 9 тысяч тонн удобрений, а также значительные объемы пропана, алюминия, угля и древесины. В обратном направлении из Азербайджана в Армению поставлялись нефтепродукты — около 15 тысяч тонн дизельного топлива и 5 тысяч тонн бензина.

Эти цифры показывают принципиально важную вещь: экономическое взаимодействие между двумя странами уже начинает формироваться, но его главным двигателем пока является не взаимный спрос на широкий спектр товаров, а политически открывшиеся транспортные и энергетические каналы.

Именно транзит в перспективе может оказаться важнее отдельных экспортных контрактов. Если Южный Кавказ действительно входит в новую фазу, то значение будут иметь не разовые поставки, а устойчивые маршруты, через которые начнут двигаться сырье, продовольствие, энергоносители и промышленная продукция. В таком случае торговля станет не следствием мира, а одним из механизмов его закрепления.

Для этого, однако, необходимо пройти следующий, гораздо более сложный этап — превратить политическое решение в экономическую взаимозависимость. Настоящий перелом наступит тогда, когда в сохранении открытых границ и транспортных маршрутов будут заинтересованы уже не только правительства. Когда азербайджанские компании найдут выгодных поставщиков в Армении, армянские производители — стабильный спрос в Азербайджане, а транспортные, финансовые и страховые структуры начнут получать устойчивый доход от трансграничной торговли, мир приобретет собственную экономическую цену.

Пока такой системы нет. Поэтому первые поставки армянских товаров в Азербайджан, если они состоятся, следует рассматривать прежде всего как политический тест. Их стоимость и объем будут вторичны. Гораздо важнее станет вопрос о том, появятся ли после первой партии новые контракты, расширится ли номенклатура и возникнет ли устойчивый интерес бизнеса.

Если да, торговля постепенно превратится в самостоятельный фактор стабильности. Если нет, первые поставки останутся символом, призванным продемонстрировать успех мирного процесса. Именно поэтому нынешнюю ситуацию нельзя оценивать только по факту появления или отсутствия армянских товаров на азербайджанском рынке. Гораздо важнее другое: сможет ли политическое сближение создать такие экономические связи, разрыв которых станет невыгоден обеим сторонам.

Пока ответ не очевиден. Баку и Ереван уже пытаются говорить языком мира, торговли и открытых коммуникаций, но рынки еще только предстоит убедить в преимуществах новой реальности. В конечном счете мир между двумя странами закрепляется не тогда, когда правительства начинают подписывать торговые соглашения, а тогда, когда у бизнеса появляется собственный интерес в том, чтобы этот мир не закончился. Это и станет настоящей проверкой процесса армяно-азербайджанской нормализации.

Заур Нурмамедов
Источник

«Сабах» бросает вызов «Манчестер Юнайтед»: где проходит граница азербайджанского футбола

10 сентября 2026 года «Сабах» выйдет на стадион «Олд Траффорд» против «Манчестер Юнайтед». Для азербайджанского клуба это не просто очередной матч Лиги чемпионов и даже не просто исторический дебют на одном из самых известных стадионов мира. Это столкновение двух совершенно разных футбольных реальностей. Клуб, основанный лишь в 2017 году, окажется на поле против команды с более чем вековой историей, глобальной аудиторией, огромными финансовыми возможностями и статусом одного из самых узнаваемых брендов мирового спорта.

Именно поэтому значение этой встречи выходит далеко за рамки одного результата. «Сабах» не обязан побеждать «Манчестер Юнайтед» — объективно это было бы сенсацией. Но он обязан показать, что его выход в лиговую стадию Лиги чемпионов не стал случайностью и что азербайджанский клуб способен конкурировать с европейской элитой хотя бы на уровне отдельного матча.

Для «Манчестер Юнайтед» ситуация принципиально иная. Английский гранд возвращается в главный клубный турнир Европы после продолжительного отсутствия и проведёт своё 300-е выступление в Лиге чемпионов. Встреча с дебютантом из Азербайджана должна была бы восприниматься как удобная возможность начать европейскую кампанию с победы. Но именно здесь и возникает первая потенциальная проблема хозяев: от «Манчестер Юнайтед» ждут не просто победы, а убедительной победы.

Начало сезона уже показало, что команда Майкла Каррика не является непобедимой. «Красные дьяволы» уступили «Халл Сити» со счётом 0:2, после чего разгромили «Ипсвич» — 5:2. В последнем матче Бруну Фернандеш оформил хет-трик и в очередной раз продемонстрировал, насколько сильно игра команды зависит от его способности создавать и завершать атаки.

В распоряжении Каррика гораздо больше ресурсов, чем у его соперника. Маттейс де Лигт, Лисандро Мартинес, Маркус Рашфорд, Брайан Мбеумо и Джошуа Зиркзе представляют совершенно иной уровень индивидуального опыта. Летние приобретения, включая Юри Тилеманса и Андре Сантоса, увеличили глубину состава. «Манчестер Юнайтед» может позволить себе менять ход матча заменами и поддерживать высокий темп значительно дольше, чем большинство потенциальных соперников «Сабаха».

Однако футбол редко сводится к сравнению составов на бумаге. «Сабах» уже прошёл ту часть пути, которую невозможно пройти одним только статусом или финансовыми возможностями. «Совы» преодолели четыре квалификационных раунда Лиги чемпионов, последовательно встретившись с валлийским «Нью-Сейнтс», финским KuPS, датским «Орхусом» и израильским «Хапоэлем Беэр-Шева». Особенно показательной стала последняя дуэль. После поражения 1:2 в первом матче «Сабах» не развалился под давлением, а выиграл ответную встречу 5:2 в дополнительное время и прошёл дальше с общим счётом 6:4.

Это важнее самой статистики. Команда получила то, что невозможно получить на тренировке, — опыт выживания в матчах, где одна ошибка способна перечеркнуть месяцы работы. В восьми квалификационных встречах «Сабах» забил 18 голов и пропустил семь. Средние показатели — 2,25 забитого и 0,875 пропущенного мяча за игру — говорят о том, что «совы» прошли квалификацию не исключительно за счёт удачи.

Но «Олд Траффорд» станет испытанием совершенно другого порядка. Главный вопрос заключается в том, сможет ли «Сабах» перенести свою игру на уровень, где каждое тактическое и техническое решение принимается под гораздо более сильным давлением. В национальном чемпионате можно контролировать территорию, позволять себе определённые ошибки и постепенно возвращаться в игру. Против «Манчестер Юнайтед» цена ошибки будет значительно выше. Особенно это касается первых минут.

Каррик почти наверняка постарается решить матч как можно раньше. Высокий прессинг, территориальное преимущество, большое количество передач в последней трети поля и постоянное давление на оборону должны стать основой английского плана. Быстрый гол для хозяев способен превратить встречу в рутинную процедуру.

Но если «Сабах» выдержит этот старт, ситуация может измениться. 0:0 после первых 15 минут не станет проблемой для бакинцев. 0:0 после получаса — уже начнёт работать против хозяев. Если же «Сабах» уйдёт в раздевалку без пропущенного мяча, психологическое давление окажется преимущественно на стороне «Манчестер Юнайтед». И в этом заключается главный ресурс азербайджанской команды.

«Сабах» выходит на поле без необходимости соответствовать статусу фаворита. От него не требуют контролировать игру и забивать первым. Его задача гораздо проще и одновременно сложнее: не дать сопернику быстро превратить разницу в классе в разницу на табло.

Поэтому чрезмерно глубокая оборона может оказаться столь же опасной, как и открытый футбол. Если команда Дамбраускаса прижмётся к своим воротам на протяжении всего матча, вопрос будет заключаться лишь в том, когда «Манчестер Юнайтед» найдёт брешь. «Сабаху» необходимо сохранять возможность выходить из-под давления и угрожать воротам хозяев. Даже несколько качественных контратак могут заставить английскую команду осторожнее идти вперёд.

Для Дамбраускаса это будет прежде всего матч на способность адаптироваться. Ему предстоит найти баланс между компактностью и смелостью, между контролем пространства и быстрыми атаками. Особенно важным станет противодействие прессингу МЮ: если «Сабах» не сможет регулярно выходить из первой линии давления, команда рискует провести большую часть матча в собственной штрафной.

Есть и ещё один фактор, который нельзя недооценивать, — международный опыт самого «Сабаха». Его состав объединяет футболистов из разных футбольных школ, а квалификационная кампания уже заставила команду приспосабливаться к различным стилям. Стас Покатилов, Тымотеуш Пухач, Иван Лепиница, Велько Симич, Зинедин Ульд-Халед и Орфе Мбина представляют разные футбольные традиции, но теперь от них потребуется сыграть как единый механизм.

При этом было бы ошибкой превращать «Сабах» в романтическую историю о маленьком клубе, который бросает вызов гиганту. Это слишком удобный и слишком простой сюжет. Азербайджанский клуб приехал в Манчестер не за красивой фотографией на фоне «Олд Траффорд». Он приехал играть матч Лиги чемпионов. И именно здесь проходит настоящая граница между историческим участием и конкурентоспособностью.

Можно выйти на поле легендарного стадиона, получить незабываемые эмоции и проиграть 0:4. А можно проиграть 0:1 после организованной и дисциплинированной игры, заставив соперника нервничать до последних минут. Можно даже добиться ничьей — и тогда речь уже пойдёт не только о сенсации, но и о серьёзном футбольном результате.

Победа «Сабаха» объективно выглядит маловероятной. Разница в классе, глубине состава, ресурсах и опыте слишком велика. Но в одном матче эта разница не всегда конвертируется в заранее известный счёт. Особенно когда фаворит сталкивается с соперником, которому нечего доказывать в плане статуса, но есть что доказывать в плане качества.

Для «Манчестер Юнайтед» это матч, который необходимо выигрывать. Для «Сабаха» — матч, который необходимо использовать. Именно в этом заключается принципиальная разница.

Если английский клуб победит, никто не станет считать это сенсацией. Но если «Сабах» заставит «Манчестер Юнайтед» работать на пределе, создаст проблемы, забьёт или увезёт из Манчестера очки, это уже будет иметь значение гораздо большее, чем один пункт в турнирной таблице.

Потому что вопрос 10 сентября будет заключаться не только в том, сможет ли «Сабах» отобрать очки у одного из крупнейших клубов Европы. Вопрос будет гораздо жёстче: сможет ли азербайджанский клуб выйти на «Олд Траффорд» без комплекса провинциального гостя?

Это и станет настоящим экзаменом. Азербайджанскому футболу больше недостаточно просто появляться в Европе. Следующий этап — заставить Европу считаться с собой. Путь «Сабаха» от основания клуба в 2017 году до матча на «Олд Траффорд» уже является свидетельством серьёзного прогресса. Но теперь этот путь должен получить спортивное подтверждение.

10 сентября «Манчестер Юнайтед» будет защищать свой статус фаворита, а «Сабах» — проверять границы собственных возможностей. И если «совы» сумеют превратить разницу в ресурсах из приговора в вызов, матч на «Олд Траффорд» станет не финальной точкой их европейского путешествия, а началом следующего этапа — уже без права воспринимать азербайджанский клуб как случайного гостя большой европейской сцены.

Заур Нурмамедов
Источник

Вануату и Азербайджан заставляют Францию отвечать за свои принципы

Для Франции судьба двух необитаемых островов в Тихом океане может оказаться опаснее, чем многие политические заявления ее противников. Мэтью и Хантер почти незаметны на карте, однако спор вокруг них затрагивает не только несколько квадратных километров суши. На кону — морские пространства, ресурсы, будущее французского присутствия в Океании и, что гораздо важнее, право Парижа превращать колониальное наследие в инструмент современной геополитической мощи.

Вануату решило проверить этот вопрос в Международном суде ООН. Маленькое островное государство, получившее независимость лишь в 1980 году, бросает вызов Франции — постоянному члену Совета Безопасности, ядерной державе и одной из ведущих военных сил Европы. На первый взгляд силы несопоставимы. Но в этом и заключается расчет Порт-Вилы: перевести спор из плоскости силы в плоскость международного права, где размер государства формально не должен определять объем его прав.

Для Парижа ситуация крайне неудобна. Франция десятилетиями позиционирует себя как защитника международного права, суверенитета государств и многостороннего порядка. Теперь Вануату предлагает применить эти же принципы к спору с самой Францией. При этом Международный суд не сможет перейти к рассмотрению дела по существу без согласия Парижа на его юрисдикцию. Франция получает возможность заблокировать процедуру, но политически это не решает проблему: отказ от международного рассмотрения лишь переносит спор из судебной плоскости в дипломатическую.

Значение Мэтью и Хантер определяется прежде всего не их площадью. В современной геополитике остров — это еще и море вокруг него. Суверенитет над небольшой территорией влияет на морскую границу, рыболовство, доступ к ресурсам и размеры соответствующей исключительной экономической зоны. Поэтому потенциальная цена спора многократно превышает площадь самих островов.

Для Парижа это стратегически важно. Новая Каледония и другие заморские территории обеспечивают Франции постоянное присутствие в Индо-Тихоокеанском регионе, дают доступ к огромным морским пространствам и позволяют претендовать на роль самостоятельного центра силы в регионе, где растет конкуренция США и Китая, а Австралия, Новая Зеландия и государства Океании стремятся к большей субъектности.

Так возникает ключевое противоречие французской политики. Современная стратегия Парижа в Индо-Тихоокеанском регионе во многом опирается на территориальный фундамент, сформированный в эпоху колониальной экспансии. Пока этот фундамент не оспаривается, Франция может одновременно говорить о деколонизации и использовать заморские территории как ресурс глобального влияния. Но по мере того как государства региона требуют пересмотра колониального наследия, эти две составляющие французской политики вступают в конфликт.

Вануату как раз и пытается вывести это противоречие на международный уровень. Небольшое государство не может соперничать с Францией в военной или экономической сфере. Зато оно способно использовать международно-правовые механизмы, где формальный суверенитет государства имеет гораздо большее значение, чем его военный потенциал. Для Порт-Вилы это один из немногих способов изменить соотношение сил — заставить великую державу отвечать не с позиции силы, а в рамках правил, которые она сама признает.

Так формируется новая постколониальная геополитика. Бывшие колонии все чаще отказываются считать территориальные последствия колониальной эпохи окончательно закрытой страницей и используют международные суды, ООН и дипломатические механизмы для пересмотра отношений, которые прежде казались необратимыми.

Спор вокруг Мэтью и Хантер тесно связан и с Новой Каледонией. Вануату поддерживает канакское движение и деколонизационную повестку, поэтому территориальный конфликт существует в более широком политическом контексте. Для Порт-Вилы вопрос заключается уже не только в принадлежности двух островов, но и в будущем французского присутствия в Меланезии.

Отсюда выстраивается целая геополитическая цепочка: острова — морская граница — ресурсы — Новая Каледония — деколонизация — французское влияние в Индо-Тихоокеанском регионе. Поэтому Парижу будет все сложнее представить этот спор как незначительный двусторонний конфликт.

И здесь Тихий океан неожиданно пересекается с Южным Кавказом. Азербайджан уже несколько лет выносит проблему французского колониального наследия на международную арену, уделяя особое внимание Новой Каледонии и другим заморским территориям Франции. Баку последовательно оспаривает позицию Парижа о том, что подобные вопросы являются исключительно внутренним делом Франции, и использует деколонизационную повестку как один из инструментов политического давления.

Для азербайджано-французских отношений принципиальный перелом произошел после войны 2020 года, когда Париж все заметнее стал отходить от роли формального посредника и превращаться в одного из наиболее активных политических сторонников Еревана. Особенно очевидно это проявилось после событий сентября 2023 года: Франция резко осудила восстановление Азербайджаном конституционного порядка и государственного контроля над Карабахом, фактически возложив основную политическую ответственность за происходящее на Баку. Одновременно Париж начал стремительно углублять военно-политическое сотрудничество с Арменией, включая поставки французского вооружения и расширение оборонного взаимодействия.

На этом фоне заявления Франции о приверженности суверенитету и территориальной целостности государств стали восприниматься в Баку уже не как нейтральная правовая позиция, а как инструмент избирательной политики. Формально Париж продолжал признавать территориальную целостность и суверенитет как Азербайджана, так и Армении. Однако на практике его действия все чаще воспринимались как направленные на усиление армянской стороны и политическое давление на Азербайджан. Особенно показательно, что Франция одновременно требовала от Баку соблюдения международного права и расширяла военно-политическую поддержку Еревана, создавая тем самым впечатление, что принципы суверенитета и территориальной целостности применяются Парижем с учетом его собственных геополитических предпочтений.

Для Баку это стало частью более широкой претензии к Парижу: Франция, по мнению азербайджанской стороны, использует международно-правовую аргументацию избирательно, жестко отстаивая принципы территориальной целостности и суверенитета в отношении других государств, но сталкиваясь с гораздо более сложным вопросом, когда речь заходит о собственных заморских территориях.

Здесь и появляется политическая связь между Вануату и Азербайджаном — не как юридическое тождество, а как общая проблема применения международных принципов. Азербайджан восстанавливал контроль над территориями, которые международное сообщество признавало частью его государства. Вануату пытается доказать свои права на спорные острова, которые не находились под его современным государственным управлением. Исторические обстоятельства и международно-правовые основания различаются, поэтому прямое сравнение Карабаха с Мэтью и Хантер было бы некорректным.

Но на политическом уровне существует более широкий вопрос: кто определяет границы применения международного права? Когда Франция говорит о территориальной целостности и международном праве применительно к Южному Кавказу, Баку получает возможность задать встречный вопрос о последовательности Парижа в отношении собственных заморских территорий. Когда Вануату требует судебного рассмотрения спора, оно ставит Францию перед похожей дилеммой: готова ли великая держава позволить международным институтам оценивать вопросы, которые она считает частью собственного суверенного пространства?

В этом заключается потенциальная сила Порт-Вилы. Ее преимущество не в военной мощи, а в способности изменить рамку дискуссии. Париж может утверждать, что вопрос о передаче суверенитета над Мэтью и Хантер не подлежит обсуждению. Но тогда возникает неудобный вопрос: если французская позиция настолько очевидна с точки зрения права, почему Франция не готова позволить международному суду оценить аргументы обеих сторон?

Юридически Париж может заблокировать рассмотрение дела. Политически цена такого решения может оказаться выше, чем кажется. Вануату не обязательно получать решение суда, чтобы добиться своего главного результата. Уже сам перенос спора на международную арену заставляет обсуждать французский суверенитет над спорными территориями в контексте деколонизации и международного права.

Для Франции этот процесс происходит в крайне сложный момент. Ее влияние в Индо-Тихоокеанском регионе сталкивается одновременно с конкуренцией крупных держав и ростом политической субъектности государств Океании. Поэтому вопрос легитимности французского присутствия постепенно становится не менее важным, чем вопрос его военного или экономического потенциала.

В этом смысле Мэтью и Хантер становятся тестом для французской модели влияния. Если Париж согласится на судебное рассмотрение, ему придется защищать свою позицию в международно-правовой плоскости. Если откажется, спор не исчезнет, а переместится в дипломатическую и политическую сферу. Более того, отказ даст Вануату дополнительный аргумент для утверждения, что Париж не готов подвергать собственные территориальные претензии той же международной проверке, которую требует от других государств.

Для Азербайджана эта ситуация представляет особый интерес. Баку заинтересован в международной системе, где нормы суверенитета и территориальной целостности не зависят от политического веса государства или его отношений с великими державами. Поэтому французская политика в Тихом океане становится частью более широкой азербайджанской дипломатической аргументации.

Париж хочет одновременно оставаться европейской державой, защитником международного порядка и самостоятельным центром силы в Индо-Тихоокеанском регионе. Однако территориальная основа последней роли во многом сформировалась в эпоху французской колониальной экспансии. Сегодня государства Глобального Юга все чаще задают вопрос: почему политическое наследие той эпохи должно автоматически превращаться в современное право собственности и стратегического присутствия?

Этот вопрос уже нельзя свести к судьбе двух островов. Вануату не способно изменить баланс сил в Тихом океане. Но оно способно изменить саму рамку, в которой этот баланс обсуждается. Небольшое государство использует международное право, чтобы поставить под сомнение правила, которые десятилетиями определялись более сильными игроками.

Азербайджан действует иначе — через дипломатию, международные организации и деколонизационную повестку. Но обе линии демонстрируют более широкий процесс: государства Глобального Юга все активнее требуют не особых правил для себя, а равного применения существующих норм.

Для Франции это означает постепенную потерю монополии на трактовку собственного колониального прошлого. Париж может сохранить контроль над заморскими территориями, военное присутствие и дипломатическое влияние. Но ему становится сложнее одновременно утверждать универсальность международного права и рассчитывать на то, что его собственные территориальные вопросы останутся за пределами международной дискуссии.

Поэтому два необитаемых острова оказываются важнее своих размеров. Вокруг них пересекаются борьба за морские ресурсы, деколонизация, растущая субъектность государств Океании и кризис прежней модели европейского влияния. В конечном счете Вануату бросает вызов не французской армии и даже не французскому суверенитету как таковому. Оно бросает вызов праву Парижа самому определять, где заканчивается колониальная история и начинается современная неприкосновенность французских интересов.

И здесь возникает вопрос, который все громче звучит не только в Тихом океане, но и за его пределами: если международное право действительно универсально, почему его применение должно заканчиваться там, где начинаются интересы Франции?

Для Вануату это вопрос двух островов. Для Азербайджана — вопрос последовательности международной политики. Для Франции — вопрос о том, сможет ли она сохранить в XXI веке геополитические преимущества, унаследованные от мира, которого формально больше не существует.

Заур Нурмамедов
Источник

Россия хотела многополярности — теперь она работает против Москвы

Саммит Шанхайской организации сотрудничества в Бишкеке стал для Владимира Путина очередной площадкой, на которой российский президент стремился продемонстрировать отсутствие международной изоляции Москвы. Внешне Путин выглядел уверенно: встречи с Си Цзиньпином, Нарендрой Моди, Реджепом Тайипом Эрдоганом, контакты с другими лидерами и участие в расширенном формате «ШОС плюс» позволяли Кремлю показать, что Россия по-прежнему находится в центре большой евразийской дипломатии. Однако за этой демонстрацией уверенности просматривается менее комфортная для Москвы реальность: Россия остается крупным игроком, но уже не обладает возможностью единолично определять правила игры в Евразии.

В этом и заключается главный парадокс российской внешней политики. Москва последовательно выступает за многополярный мир, равноправие государств и недопустимость доминирования одного центра силы. Но когда многополярность начинает распространяться на пространство, которое Кремль десятилетиями рассматривал как зону своих особых интересов, она становится для России значительно менее удобной. Государства Центральной Азии и Южного Кавказа расширяют связи с Китаем, Турцией, Индией, странами Персидского залива, США и Европой, получая возможность проводить более самостоятельную политику.

Именно эту трансформацию Путин в Бишкеке попытался представить как часть объективного формирования нового мирового порядка. В центре его выступления оказались роль ООН, расширение представительства стран Глобального Юга и Востока и необходимость построения более справедливой системы международных отношений. Для Москвы это выгодная политическая рамка: она позволяет перевести разговор с войны в Украине и последствий конфронтации с Западом на более масштабную тему — изменение самой архитектуры международных отношений.

Но здесь возникает неудобный для Кремля вопрос: если суверенитет и право каждого государства самостоятельно определять свою внешнюю политику являются фундаментальными принципами нового многополярного мира, почему самостоятельное укрепление позиций соседних государств столь часто воспринимается Москвой как проблема?

Особенно остро это противоречие проявилось после начала полномасштабной войны России против Украины. Москва рассчитывала с помощью военной силы изменить европейскую архитектуру безопасности и добиться выгодных для себя условий. Однако затяжной конфликт привел к прямо противоположным последствиям: западные государства усилили координацию, санкционное давление стало долгосрочным фактором, а Россия была вынуждена значительно расширить зависимость от незападных рынков и партнеров.

Война одновременно ускорила процессы, которые уже развивались в Евразии. Государства, находящиеся в непосредственной близости от России, получили дополнительный стимул диверсифицировать внешнеэкономические связи, транспортные маршруты и дипломатические контакты. Речь не идет о полном разрыве с Москвой — во многих случаях он невозможен и не нужен. Речь идет о другом: зависимость от одного центра постепенно заменяется системой нескольких опор.

Наиболее ярко эта тенденция проявляется на Южном Кавказе. Азербайджан остается заинтересованным в конструктивных отношениях с Россией, но одновременно последовательно расширяет взаимодействие с Турцией, Китаем, Центральной Азией, США и Европой. В феврале 2026 года Баку и Вашингтон подписали соглашение о стратегическом партнерстве в сферах экономики и безопасности, что стало еще одним свидетельством расширения внешнеполитического пространства Азербайджана.

Для Москвы эта тенденция особенно чувствительна. Россия долгое время рассматривала Южный Кавказ как регион, в котором ее военно-политическое влияние должно иметь особый вес. Однако после начала войны в Украине эта модель стала давать все больше сбоев. Региональные государства получили больше возможностей для самостоятельной игры, а Россия уже не способна контролировать региональную повестку исключительно через собственные механизмы безопасности.

На этом фоне особенно показательны недавние новые выпады из российского информационного и политического пространства в адрес Азербайджана. В августе Баку объявил в розыск нескольких российских политологов и журналистов по обвинениям, связанным, в частности, с призывами к насильственному изменению конституционного строя, нарушению территориальной целостности и разжиганию вражды. Российский МИД заявил, что высказывания этих лиц не отражают официальную позицию Москвы.

Формально Кремль тем самым дистанцировался от наиболее резких заявлений. Однако политическая проблема значительно глубже. Подобные истории возникают не в вакууме, а на фоне уже существующего кризиса доверия между Москвой и Баку. Поэтому для Азербайджана подобные заявления выглядят не как безобидные выступления отдельных экспертов, а как часть более широкой информационной среды, в которой периодически ставится под сомнение самостоятельность азербайджанской внешней политики.

Здесь российская риторика о суверенитете сталкивается с наиболее очевидным противоречием. Москва требует уважения к собственной независимости от внешнего давления, но одновременно в российском политическом пространстве появляются оценки, предполагающие, что соседние государства должны учитывать не только собственные национальные интересы, но и представления Москвы о допустимых пределах их внешнеполитического маневра.

Для Азербайджана это принципиальный вопрос. Баку уже продемонстрировал, что не собирается возвращаться к модели, при которой его безопасность и внешняя политика определяются исключительно балансом интересов внешних держав. Азербайджан развивает отношения с Россией, но одновременно углубляет стратегическое партнерство с Турцией, расширяет взаимодействие с Китаем и Центральной Азией и поддерживает связи с США и европейскими государствами. Это и есть практическое содержание многополярности — но уже не той управляемой многополярности, в которой Москва могла бы рассчитывать на особое положение.

Показателен и контакт Путина с Ильхамом Алиевым в Бишкеке. Лидеры действительно пообщались на полях саммита, причем разговор состоялся «на ногах». Сам по себе этот формат не является доказательством напряженности и не должен преувеличиваться. Но на фоне недавних российско-азербайджанских разногласий он демонстрирует другое: отношения Москвы и Баку требуют постоянного политического управления, а прежней инерции доверия уже недостаточно.

Одновременно Россия вынуждена учитывать усиление турецко-азербайджанского тандема и растущее значение маршрутов, проходящих в обход российской территории. Средний коридор, соединяющий Центральную Азию через Каспий с Азербайджаном, Турцией и европейскими рынками, постепенно превращается не просто в транспортный проект, а в элемент новой евразийской географии.

И здесь война в Украине создала для Москвы еще одну стратегическую проблему. Она ускорила поиск альтернативных маршрутов торговли, энергетики и инвестиций. Чем больше возрастает значение связей через Каспий, Южный Кавказ и Турцию, тем меньше российская инфраструктура остается единственным естественным мостом между Европой и Азией.

Для Кремля это особенно неприятно потому, что Москва исторически обладала преимуществом именно за счет географии. Теперь сама география перестает быть достаточной гарантией влияния. Чтобы оставаться центром притяжения, необходимо не просто контролировать территорию или обладать военным потенциалом, а предлагать партнерам экономические, транспортные и политические возможности, от которых им выгодно зависеть.

В этом отношении Китай представляет для России одновременно спасение и вызов. Пекин стал важнейшим экономическим и дипломатическим партнером Москвы, помогая компенсировать последствия конфронтации с Западом. Но сама структура этих отношений становится все более асимметричной. Россия нуждается в китайских рынках, технологиях, инвестициях и дипломатической поддержке значительно сильнее, чем Китай нуждается в российском лидерстве.

Поэтому Путин стремится сохранить особую роль России даже внутри партнерства с Пекином. Москва демонстрирует тесные отношения с Китаем, но одновременно активно поддерживает контакты с Индией, Ираном, Турцией и государствами Центральной Азии. ШОС в этом смысле удобна Кремлю именно как многосторонняя площадка: она позволяет не зависеть исключительно от одного партнера и одновременно демонстрировать наличие у России широкого дипломатического пространства.

Однако здесь возникает еще один парадокс. Чем больше самостоятельных центров силы оказывается внутри евразийской системы, тем сложнее Москве претендовать на исключительную роль. Китай наращивает экономическое влияние, Турция расширяет тюркскую и транспортную связанность, Индия проводит собственную стратегию, Центральная Азия усиливает субъектность, а Азербайджан превращает свое географическое положение в самостоятельный политико-экономический ресурс.

Таким образом, ШОС становится для России одновременно инструментом и зеркалом. Она дает Москве возможность демонстрировать отсутствие изоляции и поддерживать отношения с незападными центрами силы. Но одновременно сама организация показывает, насколько изменилась Евразия: это уже не пространство, где Россия может рассчитывать на автоматическое признание своего особого статуса.

По этой причине поведение Путина в Бишкеке следует рассматривать не просто как демонстрацию силы. Это была демонстрация способности адаптироваться к изменившейся системе. Российский президент выглядел уверенно не потому, что Москва вернула прежнее влияние, а потому, что Кремль научился компенсировать его сокращение за счет новых партнерств и многосторонних форматов.

Но цена этой адаптации становится все более заметной. Россия сохраняет статус крупной военной и ядерной державы, постоянного члена Совета Безопасности ООН и одного из ключевых игроков мировой политики. Однако эти ресурсы уже не гарантируют ей прежней способности управлять политическим выбором соседних государств.

Война в Украине стала важнейшим катализатором этой перемены. Она не создала Китай, Турцию, Средний коридор или стремление государств региона к диверсификации. Но она значительно ускорила их развитие и сделала их для Москвы гораздо более чувствительными. Чем дольше продолжается конфликт, тем сильнее Россия нуждается в незападных партнерах — и тем больше пространство для самостоятельной политики получают сами эти партнеры.

В этом отношении Азербайджан является для России особенно неудобным примером. Баку показывает, что государство может сохранять рабочие отношения с Москвой, не принимая ее политическую опеку, одновременно углублять стратегическое партнерство с Турцией, развивать связи с Китаем и Центральной Азией, сотрудничать с США и Европой и при этом самостоятельно определять собственные национальные интересы.

Для Москвы это означает принципиальное изменение правил игры. Раньше вопрос часто заключался в том, какой внешний центр получит влияние в регионе. Теперь все чаще речь идет о том, насколько сами региональные государства способны выбирать между несколькими центрами, не становясь частью исключительной сферы влияния какого-либо одного из них.

Как раз тут проявляется главный геополитический парадокс российской политики. Москва хочет многополярного мира, потому что он ограничивает западную монополию. Но та же самая многополярность ограничивает и российскую монополию там, где Кремль привык считать себя главным арбитром.

Поэтому Бишкекский саммит следует воспринимать не как свидетельство возвращения России к прежней роли в Евразии, а как демонстрацию перехода к новой модели. Москва больше не может рассчитывать на то, что исторические связи, военная мощь или географическая близость автоматически обеспечат ей политическое преимущество. Теперь влияние приходится постоянно подтверждать — дипломатией, экономикой, инфраструктурой и готовностью учитывать интересы других центров силы.

И в этом заключается главный вывод из поведения Путина. Россия по-прежнему остается слишком крупной державой, чтобы ее можно было исключить из формирования нового евразийского порядка. Но она уже не настолько сильна, чтобы формировать этот порядок в одиночку.

Путин в Бишкеке фактически продемонстрировал готовность Москвы жить с этой новой реальностью. Россия больше не возвращает прежнюю Евразию — она пытается сохранить свое место в той Евразии, которая возникает вместо нее.  Россия хотела многополярного мира, чтобы избавиться от западной монополии. Теперь ей приходится принимать его последствия: в многополярной Евразии больше нет места для российской монополии.

Заур Нурмамедов
Источник