Европе нужна Турция, но Брюссель держит дистанцию

Выступление президента Турции Реджепа Тайипа Эрдогана на 81-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН следует рассматривать не только как очередное внешнеполитическое заявление Анкары. Его тезис о том, что Турция является неотъемлемой частью Европы, а европейская безопасность и сила невозможны без неё, отражает более глубокую трансформацию отношений между Анкарой и Брюсселем.

Речь уже идёт не столько о том, станет ли Турция членом Европейского союза, сколько о том, какую роль она будет играть в европейской системе безопасности, торговли, энергетики и транспортных коммуникаций, оставаясь за пределами ЕС. Эта перемена особенно заметна на фоне того, что Турция продолжает официально оставаться страной-кандидатом, однако переговоры о вступлении, начавшиеся в 2005 году, в последние годы практически не продвигаются.

Показательно, что сама турецкая дипломатия всё чаще говорит о европейском направлении не в категориях ожидания членства, а через призму взаимной стратегической зависимости. В апреле 2026 года министр иностранных дел Турции Хакан Фидан заявил, что в ЕС отсутствует политическая воля принять Турцию даже при выполнении необходимых условий. Одновременно он подчеркнул необходимость сотрудничества сторон перед лицом общих вызовов — от войны вокруг Украины и ситуации на Ближнем Востоке до вопросов безопасности, торговли и обороны.

Получается своеобразный парадокс. Формально Турция остаётся кандидатом на вступление в ЕС, но практическое взаимодействие между сторонами всё больше строится вокруг конкретных интересов, которые не требуют членства. Экономические связи при этом остаются весьма значительными. Таможенный союз ЕС и Турции действует с 1995 года, а товарооборот между сторонами в 2025 году превысил 217 млрд евро. Турция стала пятым крупнейшим торговым партнёром ЕС, а около 42,7% её товарного экспорта в 2025 году пришлось на европейский рынок.

Таким образом, отношения уже давно вышли за рамки простой схемы «Турция хочет в ЕС, а Европа не хочет её принимать». Между сторонами сформировалась сложная система взаимозависимости, в которой отсутствие политической интеграции сочетается с высокой степенью экономического и стратегического взаимодействия.

Особенно отчётливо это проявляется в оборонной сфере. Созданный ЕС механизм Security Action for Europe — SAFE — предусматривает до 150 млрд евро займов для укрепления европейской оборонной промышленности и обороноспособности государств-членов. Турция выражала заинтересованность в участии в этом механизме, однако её возможное включение сталкивается с политическими и правовыми ограничениями. Вопрос непосредственно затрагивает отношения Анкары с Грецией и Кипром, а также более широкий спор о том, насколько глубоко страна, не являющаяся членом ЕС, может быть интегрирована в европейскую оборонную систему.

Именно здесь проявляется главное противоречие новой европейской политики. ЕС стремится увеличить производство вооружений, диверсифицировать цепочки поставок и укрепить собственную оборонную промышленность. Турция уже располагает крупным оборонно-промышленным сектором и производит широкий спектр вооружений и военной техники — от беспилотных систем и бронетехники до боеприпасов и электронных комплексов.

Но вовлечение Анкары в европейские оборонные механизмы неизбежно затрагивает политические вопросы, которые значительно сложнее обычного промышленного сотрудничества. Поэтому складывается формула, в которой Турция нужна Европе как военный, производственный и геополитический партнёр, но её полноценное включение в европейские институты остаётся политически проблематичным.

Анкара, в свою очередь, всё активнее использует эту взаимозависимость в качестве дипломатического ресурса. Если раньше основным аргументом Турции было то, что она сама соответствует европейским критериям и заслуживает членства, то теперь логика становится другой: Европа сама нуждается в Турции.

Это важное изменение переговорной позиции. Оно позволяет Анкаре говорить с Брюсселем не только о собственных требованиях, но и о стратегических потребностях самого ЕС. Турция находится на пересечении Европы, Чёрного моря, Южного Кавказа и Ближнего Востока, является членом НАТО, контролирует проливы и обладает развитой транспортной инфраструктурой. Её значение возрастает и на фоне стремления Европы диверсифицировать торговые, энергетические и логистические маршруты.

В этом контексте турецкий фактор невозможно рассматривать отдельно от Южного Кавказа и Каспийского региона. Если Турция постепенно превращается в один из ключевых европейских выходов в направлении Кавказа и Центральной Азии, то Азербайджан становится следующим важнейшим звеном этой цепочки — от Анатолии через Южный Кавказ к Каспийскому морю и далее в Центральную Азию.

Для Брюсселя эта конфигурация имеет одновременно энергетическое, транспортное и геополитическое значение. В июле 2026 года председатель Еврокомиссии Урсула фон дер Ляйен во время визита в Баку назвала Азербайджан страной, играющей центральную роль в региональной взаимосвязанности. ЕС объявил о предоставлении до 200 млн евро грантов в рамках Global Gateway с потенциальной мобилизацией до 2 млрд евро инвестиций в транспортные, энергетические и цифровые проекты. Среди возможных направлений была названа железнодорожная связь через Нахчыван и развитие Бакинского порта.

Ещё в январе 2026 года ЕС и Азербайджан договорились активизировать сотрудничество в рамках Global Gateway и Cross-Regional Connectivity Agenda. Отдельное внимание уделяется развитию Нахчыванской железной дороги как части Транскаспийского транспортного коридора, связывающего Европу и Центральную Азию.

В результате турецко-азербайджанская инфраструктурная связка приобретает значение, выходящее далеко за пределы двусторонних отношений. Для Анкары Азербайджан является естественным продолжением собственного пространства коммуникаций в направлении Каспия и Центральной Азии. Для Баку Турция представляет собой один из ключевых маршрутов выхода к европейским рынкам и транспортным системам. Для ЕС эта связка становится одним из элементов более широкой стратегии диверсификации энергетических и торговых маршрутов.

Именно поэтому отношения Европы с Турцией и Азербайджаном постепенно начинают складываться не только как отдельные двусторонние направления, но и как элементы единой системы региональной связанности. В этой системе значение Турции определяется уже не только её отношениями с Брюсселем, а её способностью связывать европейское пространство с Кавказом, Каспием и Центральной Азией. Значение Азербайджана, соответственно, определяется не только энергетическими поставками, но и его положением на пересечении транспортных маршрутов между Европой и Азией.

Более того, сама структура отношений постепенно подталкивает стороны к другой модели. Евросоюз получает от Турции торговые связи, транспортные возможности, сотрудничество в сфере безопасности, взаимодействие по миграции и доступ к более широкому региону. Турция, в свою очередь, получает доступ к европейскому рынку и возможность участвовать в формировании новых инфраструктурных и оборонных проектов. При этом обе стороны сохраняют возможность ограничивать политическую интеграцию там, где она сталкивается с наиболее чувствительными вопросами.

Именно поэтому формула «партнёрство без членства» всё точнее описывает сегодняшнюю динамику. Для Брюсселя она позволяет получать практические преимущества от сотрудничества с Анкарой, не решая наиболее конфликтные вопросы интеграции. Для Турции она создаёт возможность укреплять позиции в Европе без необходимости связывать каждое направление взаимодействия с перспективой вступления в ЕС.

Но у такой модели есть и пределы. Чем глубже становится сотрудничество, тем сложнее проводить жёсткую границу между «внутренней Европой» и её стратегическим окружением. Если европейская оборона, энергетика и транспорт всё больше зависят от партнёров за пределами ЕС, то вопрос о границах европейского стратегического пространства становится гораздо сложнее вопроса о формальном составе самого Союза.

В этом смысле выступление Эрдогана в ООН можно рассматривать как попытку закрепить новую политическую формулу. Анкара предлагает Европе исходить не из вопроса о том, заслуживает ли Турция членства, а из вопроса о том, насколько европейская безопасность и экономическая устойчивость могут обходиться без Турции.

Именно здесь пересекаются интересы Турции и Азербайджана. Турция стремится закрепить за собой роль одного из ключевых узлов европейской системы безопасности и коммуникаций, тогда как Азербайджан занимает всё более заметное место в связке между Южным Кавказом, Каспием и Центральной Азией. Вместе эти направления формируют для Европы дополнительное пространство транспортной, энергетической и экономической взаимосвязанности.

Поэтому вопрос будущего Турции в Европе всё меньше сводится к формуле «членство или отсутствие членства». Гораздо важнее становится вопрос о том, какое место Анкара займёт в формирующейся европейской системе безопасности и коммуникаций и насколько тесно эта система будет связана с Кавказом и Каспием.

Пока политическая перспектива вступления Турции в ЕС остаётся неопределённой, пространство практического взаимодействия, напротив, расширяется. И именно это противоречие — политическая дистанция при растущей стратегической взаимозависимости — может стать главным определяющим фактором отношений Турции и Европы в ближайшие годы.

Заур Нурмамедов
Источник

Гренландия, Каспий и Средний коридор: новая карта стратегических интересов

Подписанное 22 сентября в Нью-Йорке соглашение между США, Данией и Гренландией меняет не статус острова, а правила игры вокруг него. Вашингтон не получил территорию, которую Дональд Трамп в течение года называл стратегически необходимой для американской безопасности. Копенгаген сохранил суверенитет над Гренландией, а Нуук получил возможность непосредственно участвовать в принятии решений, касающихся безопасности острова. При этом США добились расширения возможностей для военного присутствия и развития инфраструктуры. Поэтому значение соглашения выходит далеко за рамки поправки к оборонному договору 1951 года: фактически стороны сформировали новую модель обеспечения безопасности в Арктике.

Документ стал результатом почти годового давления Вашингтона на Данию. Трамп неоднократно связывал необходимость усиления американского контроля над Гренландией с угрозами со стороны России и Китая и стратегическим значением острова. Копенгаген при этом настаивал на сохранении суверенитета и права гренландцев определять собственное будущее. В результате возник компромисс, в котором территориальный вопрос был отделён от вопросов безопасности: США получили расширенные военные возможности, но не получили права единолично распоряжаться островом.

Соглашение предусматривает модернизацию и развитие объекта Питуффик на северо-западе Гренландии, а также создание дополнительных оборонных зон в Нарсарсуаке на юге и Местерс-Виге на востоке. При этом расширение военной деятельности должно осуществляться с общего согласия сторон, а разногласия могут выноситься на более высокий политический уровень. Это ограничивает возможность односторонних действий Вашингтона, сохраняя за ним при этом возможность существенно расширить инфраструктуру.

Военное значение такой конфигурации определяется прежде всего географией. Питуффик уже является важным элементом американской системы раннего предупреждения о ракетном нападении и космического мониторинга. Нарсарсуак — бывшая американская база Bluie West One, действовавшая в годы Второй мировой и холодной войны. Местерс-Виг находится на восточном побережье и связан с деятельностью датского арктического патруля «Сириус». Таким образом, речь идёт о переходе от преимущественно сосредоточенного американского присутствия к более распределённой системе, способной обеспечивать наблюдение, логистику и оперативное реагирование на разных направлениях.

До окончания холодной войны американская инфраструктура в Гренландии была значительно масштабнее: на острове действовали многочисленные объекты, а численность контингента исчислялась тысячами военнослужащих. После сокращения военного присутствия основным американским узлом остался Питуффик. Теперь Вашингтон не возвращается к прежним масштабам, но вновь расширяет географию своего присутствия в регионе, который приобрёл новое значение из-за изменения военно-политической ситуации в Арктике.

Гренландия находится на пересечении Северной Америки, Северной Атлантики и европейской Арктики, поэтому её значение определяется не только собственными ресурсами и территорией, но и контролем коммуникаций между этими регионами. После вступления Финляндии и Швеции в НАТО северная Европа стала гораздо теснее интегрирована в систему коллективной обороны альянса. В 2026 году НАТО продолжило усиливать своё присутствие в Арктике и на северном фланге. В этой конфигурации Гренландия становится западным элементом более широкой системы, связывающей Северную Америку со странами Северной Европы.

Главным военным фактором для этой системы остаётся Россия. Её Северный флот, стратегические подводные силы, авиация и инфраструктура в Арктике определяют военное измерение конкуренции в регионе. Китай представляет другой тип вызова. Его интерес к Арктике связан прежде всего с инвестициями, инфраструктурой, технологиями и доступом к ресурсам. Поэтому соперничество вокруг Гренландии выходит за рамки размещения вооружённых сил и затрагивает будущие экономические цепочки.

Особое значение имеют критически важные минералы. Гренландия обладает значительным сырьевым потенциалом, что делает её привлекательной одновременно для США, Европы и Китая. В этих условиях инвестиции, инфраструктурные проекты и доступ к ресурсам становятся частью более широкой дискуссии о безопасности. Именно поэтому положение о недопустимости создания государствами, не входящими в НАТО, военных объектов или устойчивого военного присутствия без согласия трёх сторон имеет значение не только в военном контексте. При этом конкретное применение этой нормы к экономическим и инвестиционным проектам ещё предстоит определить.

Та же логика постепенно проявляется и далеко за пределами Арктики. Для Азербайджана происходящие изменения важны прежде всего потому, что транспортная, энергетическая и цифровая инфраструктура всё чаще рассматривается как часть стратегической безопасности. Географическое положение страны позволяет соединять Каспий, Центральную Азию и Южный Кавказ с Турцией и европейским рынком.

Ключевым элементом этой системы становится Средний коридор — Транскаспийский международный транспортный маршрут, связывающий Китай и Центральную Азию с Кавказом, Турцией и Европой. После 2022 года его значение выросло на фоне стремления диверсифицировать торговые маршруты между Европой и Азией. Азербайджан занимает в этой системе центральное положение: через Каспий, порт Баку и железнодорожные коммуникации с Грузией формируется важнейшая связка между Центральной Азией и европейским рынком.

Транспортное значение Каспия дополняется энергетическим. Азербайджанский газ поступает в Европу через Южный газовый коридор, проходящий через Грузию и Турцию, а затем через TANAP и TAP. Для ЕС этот маршрут является одним из инструментов диверсификации энергетических поставок. Турция при этом одновременно выступает транзитным центром для азербайджанского газа и важнейшим сухопутным продолжением Среднего коридора.

Следующий уровень связан с возобновляемой энергетикой. Азербайджан рассматривает потенциал Каспийского моря для офшорной ветроэнергетики и участвует в продвижении идеи «зелёного энергетического коридора» через Южный Кавказ и Чёрное море. Если эти проекты будут реализованы, значение страны для европейской энергетической системы будет связано уже не только с поставками газа, но и с экспортом электроэнергии из возобновляемых источников.

Таким образом, складывается единая инфраструктурная цепочка: Центральная Азия — Каспий — Азербайджан — Грузия — Турция — Европа. Её значение выходит за рамки торговли. Чем больше европейские государства заинтересованы в диверсификации поставок и маршрутов, тем выше стратегическая ценность государств, через которые проходят альтернативные энергетические и транспортные пути.

В этом контексте связь между Гренландией и Азербайджаном не является прямой военно-стратегической связью. Их функции различны: Гренландия становится элементом северной оборонной архитектуры США и НАТО, тогда как Азербайджан укрепляет позиции в евразийской транспортной и энергетической системе. Объединяет их более широкая тенденция — рост значения инфраструктуры как инструмента геополитики.

Именно поэтому соглашение по Гренландии следует рассматривать не изолированно, а как часть более масштабной перестройки пространства безопасности. На севере усиливается военное значение Арктики и Северной Атлантики, на юго-востоке Европы растёт роль Кавказа, Каспия и Турции. В обоих случаях государства стремятся снизить зависимость от уязвимых маршрутов и обеспечить контроль над критически важными коммуникациями и ресурсами.

Итоговое значение соглашения для каждой из сторон различается. Гренландия получает более непосредственную роль в вопросах собственной безопасности, США — дополнительные возможности для военного присутствия в стратегически важной части Арктики, а НАТО — усиление северного направления. Для Европы соглашение вписывается в более широкий процесс диверсификации транспортных и энергетических маршрутов. На этом фоне Азербайджан получает дополнительные возможности для укрепления своей роли в системе связей между Каспием, Центральной Азией, Турцией и европейскими рынками.

Однако окончательный эффект соглашения будет зависеть не от самого факта его подписания, а от реализации. Ещё предстоит определить конкретные параметры новых объектов, численность американского контингента, порядок строительства и механизм согласования спорных вопросов. Именно на этом этапе станет понятно, насколько далеко стороны готовы зайти в расширении американского присутствия.

В конечном счёте речь идёт не о возвращении к холодной войне и не о передаче Гренландии под американский контроль. Формируется новая модель, в которой военная инфраструктура, транспорт, энергетика, ресурсы и политические союзы становятся элементами одной системы. Гренландия в этой системе является стратегическим узлом Северной Атлантики, а Азербайджан — одним из ключевых узлов связности между Каспием, Центральной Азией, Турцией и Европой. Именно такое сочетание военной и инфраструктурной геополитики и определяет новую карту стратегических интересов XXI века.

Заур Нурмамедов
Источник

70 тысяч GPU и большая мечта Армении: станет ли Ереван ИИ-хабом Южного Кавказа?

В Армении появился проект, который способен изменить технологическую карту Южного Кавказа. В Раздане развивается AI factory Firebird, построенная на инфраструктуре Nvidia. К концу 2027 года заявлено масштабирование до более чем 70 тысяч GPU Nvidia Blackwell и Rubin и около 300 МВт IT-мощности.

Цифры звучат почти фантастически. Но именно поэтому к ним стоит относиться особенно внимательно. 70 тысяч GPU — это не сегодняшняя реальность, а заявленная конечная конфигурация. Первая фаза значительно меньше, а публичной информации о фактическом количестве работающих ускорителей и их загрузке пока недостаточно. Иными словами, перед нами не готовый гигантский вычислительный центр, а быстро разворачивающийся проект с очень амбициозной целью.

Это важное различие. Потому что построить инфраструктуру — ещё не значит создать вокруг неё экономику. Армения, конечно, не начинает с нуля. В стране сформировался заметный IT-сектор: его оборот в 2024 году достиг примерно $2,3 млрд, число компаний превысило 1 200, а количество специалистов приблизилось к 59 тысячам. Для экономики с населением около трёх миллионов человек это серьёзный технологический ресурс.

Но AI factory требует не просто программистов. Ей нужны инженеры по высокопроизводительным вычислениям, GPU-кластерам, сетям, охлаждению, энергетике и кибербезопасности. И чем масштабнее будет Firebird, тем острее станет вопрос не только о привлечении специалистов, но и об их удержании.

Ещё сложнее выглядит энергетический вопрос. Армения производит порядка 8–9 млрд кВт/ч электроэнергии в год. На этом фоне заявленные 300 МВт IT-нагрузки — огромная величина для страны такого размера. Это не означает, что дата-центр буквально будет потреблять треть всей электроэнергии страны, поскольку мощность и годовое производство — разные показатели. Но соотношение достаточно показательно: масштаб вычислительного проекта начинает сопоставляться с масштабом национальной энергосистемы.

Следовательно, вместе с AI factory Армении придётся развивать энергетику, сети и резервные мощности. Серверы можно заказать у Nvidia. Электроэнергию нельзя скачать из облака. Но даже если энергетический вопрос будет решён, остаётся главный: кто будет покупать все эти вычисления?

Внутренний армянский рынок не способен самостоятельно загрузить десятки тысяч GPU. Значит, Firebird по своей природе должен быть экспортной инфраструктурой, работающей на зарубежных клиентов. Для экономики это может быть вполне выгодно. Дата-центр способен приносить инвестиции, налоги, валютную выручку и рабочие места. Однако здесь проходит важная граница: экспорт вычислительной мощности ещё не означает экспорт собственных технологий.

Можно представить Армению как площадку, где иностранные компании арендуют GPU и создают продукты для глобального рынка. Это успешная модель цифровой инфраструктуры. Но существует и более амбициозный вариант — когда местные стартапы, университеты и исследовательские центры получают доступ к этим мощностям и используют их для разработки собственных моделей и продуктов. Тогда Firebird становится не просто серверной инфраструктурой, а основой технологической экосистемы.

Именно это и станет настоящим тестом армянского проекта. В этом контексте история Firebird выходит далеко за пределы Армении. Для всего Южного Кавказа начинается новая гонка — не обязательно за количество GPU, а за место в цепочке создания стоимости вокруг искусственного интеллекта.

Азербайджан в этой картине обладает другой комбинацией ресурсов. Баку располагает более крупной энергетической базой, развитой транспортной инфраструктурой, географическим положением между Каспийским регионом, Центральной Азией и другими рынками, а также собственными программами цифровизации и внедрения AI.

Это не означает, что Азербайджану необходимо копировать армянскую модель. Напротив, для Баку потенциально важнее определить собственную нишу — от дата-центров и облачных сервисов до применения искусственного интеллекта в энергетике, промышленности, логистике и государственном управлении.

В конечном счёте региону необязательно иметь один единственный «ИИ-хаб». Теоретически Южный Кавказ может сформировать несколько взаимодополняющих центров: один с крупными вычислительными мощностями, другой с энергетической и дата-центровой инфраструктурой, третий — с акцентом на исследования, программные продукты и стартапы.

Поэтому Firebird — это одновременно возможность и проверка. Для Армении — проверка того, сможет ли она превратить иностранный капитал и импортированные GPU в собственную технологическую экосистему. Для Азербайджана — сигнал о том, что новая экономика вычислений уже становится частью региональной конкуренции за инвестиции, кадры и технологии. А для Южного Кавказа в целом — вопрос о том, кто сможет получить максимальную экономическую отдачу от искусственного интеллекта.

Пока ответ не очевиден. Потому что страна становится ИИ-хабом не тогда, когда у неё появляется 70 тысяч GPU. Она становится им тогда, когда вокруг этих GPU появляются собственные компании, инженеры, исследовательские центры и продукты, которые нужны всему миру.

Заур Нурмамедов
Источник

Точка на карте, голос в ООН: почему Наоэро важно для Грузии

22 сентября 2026 года на полях 81-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке премьер-министр Грузии Ираклий Кобахидзе и президент Республики Наоэро Дэвид Адеанг подписали соглашение об установлении дипломатических отношений между двумя странами. Для Тбилиси это стало завершением дипломатического процесса, начавшегося летом, когда островное государство отказалось от признания Абхазии и Южной Осетии и прекратило дипломатические отношения с ними.

В этом месте стоит сделать небольшое уточнение, поскольку в международной хронике страна всё ещё часто фигурирует под привычным названием Науру. С 26 июня 2026 года в системе ООН официальным названием государства стало Naoero — по-русски Наоэро. Речь не идёт о появлении нового государства или изменении его государственного устройства: это национальное название страны, которое теперь используется в качестве официального краткого наименования. Правительство также последовательно использует формулировку «Republic of Naoero» в своих официальных документах и сообщениях.

Для международной прессы это изменение пока может выглядеть непривычно, однако именно под названием Наоэро страна в 2026 году приняла решение, которое привлекло внимание далеко за пределами Тихого океана. История особенно примечательна потому, что нынешний разворот представляет собой фактический пересмотр позиции, принятой почти 17 лет назад.

В 2009 году Наоэро стало четвёртым государством после России, Никарагуа и Венесуэлы, признавшим независимость Абхазии. Вскоре последовало признание Южной Осетии. Тогда решение небольшого тихоокеанского государства рассматривалось прежде всего через призму последствий российско-грузинской войны 2008 года и стремления Москвы расширить международную поддержку признания двух территорий.

Особое внимание привлекал финансовый контекст. Международные СМИ в то время сообщали о переговорах между Наоэро и Россией по поводу финансовой помощи. На этом фоне появилась характеристика подобных дипломатических шагов как «дипломатии чековой книжки». Однако представлять признание как доказанную сделку «деньги в обмен на дипломатическое решение» было бы слишком категорично: открытые источники фиксировали финансовые договорённости и сообщения о помощи, но не дают достаточных оснований утверждать, что признание было напрямую куплено.

Для Тбилиси значение решения 2009 года заключалось прежде всего в его международном эффекте. После войны 2008 года Грузия стремилась не допустить расширения круга государств, признающих Абхазию и Южную Осетию независимыми. Поэтому даже решение небольшого государства воспринималось как дополнительный дипломатический вызов.

Спустя годы эта ситуация изменилась. 21 июля 2026 года кабинет Республики Наоэро принял решение прекратить дипломатические отношения с Абхазией и Южной Осетией, а 30 июля правительство официально объявило, что отзывает признание обеих территорий как независимых государств и прекращает с ними дипломатические отношения. Решение вступило в силу немедленно.

Это был принципиальный шаг: Наоэро не просто сократило контакты с Сухумом и Цхинвалом, а официально пересмотрело собственную прежнюю позицию. Тем самым страна вышла из небольшого международного круга государств, которые признают Абхазию и Южную Осетию независимыми.

Грузия практически сразу приветствовала решение и заявила о готовности установить дипломатические отношения с Наоэро. Последующие контакты показали, что речь шла не только о символическом дипломатическом жесте. Стороны начали обсуждать сотрудничество в торговле, туризме, образовании, культуре, сельском хозяйстве, спорте и других сферах.

Поэтому соглашение, подписанное 22 сентября в Нью-Йорке, стало скорее завершением уже начавшегося процесса, чем неожиданным протокольным событием. Летний отказ Наоэро от признания Абхазии и Южной Осетии создал политическую основу для сближения с Тбилиси, а сентябрьская встреча на полях Генассамблеи ООН придала этому сближению официальную форму.

Практический эффект новых отношений, разумеется, будет ограниченным. Между двумя странами нет значительного торгового оборота, а появление разветвлённой дипломатической инфраструктуры маловероятно. Но в вопросах территориальных конфликтов дипломатия измеряется не только торговлей и количеством посольств.

Здесь важен сам факт изменения международной позиции. После решения Наоэро сократился круг государств, признающих Абхазию и Южную Осетию независимыми. По грузинским данным, среди сохраняющих такое признание остаются Россия, Никарагуа, Венесуэла и Сирия, тогда как Вануату и Тувалу ранее также признавали эти территории, но впоследствии отказались от такой позиции.

Особое значение имеет и то, что Наоэро является государством — членом ООН. В Генеральной Ассамблее голос небольшого островного государства формально равен голосу любой крупной державы. Разумеется, один голос не способен самостоятельно изменить результат важного международного голосования, однако совокупность позиций небольших государств формирует значительную часть дипломатической поддержки различных резолюций и инициатив.

Именно поэтому история Наоэро имеет значение не только для Грузии. Для Азербайджана она также вписывается в более широкую региональную картину. Баку последовательно поддерживает суверенитет и территориальную целостность Грузии в международно признанных границах, а отношения двух стран давно приобрели значение, выходящее далеко за пределы обычной двусторонней дипломатии.

Азербайджан и Грузия связаны энергетическими и транспортными проектами, которые являются частью более широкой инфраструктуры между Каспийским регионом, Турцией и европейскими рынками. Железная дорога Баку — Тбилиси — Карс, Южный газовый коридор, нефтегазовые маршруты и развитие Срединного коридора сделали стабильность Грузии непосредственным фактором для региональной экономической и транспортной связности.

 В 2026 году Баку и Тбилиси продолжили углублять это сотрудничество. В совместных документах и заявлениях двух стран подчёркивалось значение транспортных и энергетических проектов, а также необходимость поддержания региональной стабильности. Поэтому для Азербайджана грузинская территориальная целостность имеет не только дипломатическое, но и вполне практическое значение: через территорию Грузии проходят важнейшие маршруты, связывающие Азербайджан с Турцией и европейскими рынками.

На этом фоне решение Наоэро можно рассматривать как ещё один эпизод в международной дипломатии вокруг принципа территориальной целостности. При этом прямое отождествление грузино-абхазского конфликта с азербайджано-армянским было бы некорректным: исторические обстоятельства, политический контекст и правовые аспекты этих конфликтов различаются. Общим остаётся лишь более широкий вопрос о том, как государства относятся к попыткам изменения международно признанных границ и международной легитимации отделившихся территорий.

Именно поэтому для Баку история Наоэро представляет интерес не как отдельный азербайджано-наоэрский сюжет, а как часть более широкой международной дипломатии, в которой позиция даже небольшого государства может отражаться на общей системе поддержки принципа территориальной целостности.

Впрочем, было бы ошибкой переоценивать значение июльского решения Наоэро. Оно не изменило фактический контроль над Абхазией и Южной Осетией, не повлияло непосредственно на российское военное присутствие и само по себе не приблизило политическое урегулирование грузинского конфликта.

Его значение находится в другой плоскости — дипломатической. В 2009 году Наоэро стало одним из немногих государств, признавших Абхазию и Южную Осетию. В 2026 году оно отказалось от этой позиции. Причём практически сразу после этого Тбилиси начал оформлять с островным государством уже официальные двусторонние отношения.

Получилась своеобразная дипломатическая дуга: признание в 2009 году, почти 17 лет сохранения этой позиции, её пересмотр летом 2026-го и установление отношений с Грузией в сентябре. Тбилиси получает от этого не событие, способное изменить ситуацию на Кавказе, а конкретный дипломатический результат многолетней политики по сокращению международной поддержки признания Абхазии и Южной Осетии. Москва, в свою очередь, сталкивается с сокращением числа государств, признающих независимость этих двух территорий.

В азербайджанском контексте эта история становится ещё одним примером того, как принцип территориальной целостности продолжает занимать важное место в международной дипломатии, а решения малых государств могут вписываться в более широкую архитектуру региональных отношений.

Само Наоэро в этой истории демонстрирует, что географический масштаб государства далеко не всегда совпадает с масштабом его дипломатического решения.

На карте Тихого океана Наоэро остаётся небольшой точкой. Но в международной дипломатии даже такая точка способна изменить собственную позицию — и тем самым добавить новую строку в историю одного из самых сложных территориальных вопросов постсоветского пространства.

Заур Нурмамедов
Источник

Сможет ли Армения занять место на карте медицинского туризма?

Армения делает ставку на медицинский туризм как на направление, способное одновременно расширить туристический рынок и увеличить экспорт услуг. 22 сентября в Ереване открылся международный форум по медицинскому туризму, проходящий 21–23 сентября с участием представителей медицинского и туристического секторов, международных организаций, инвесторов и экспертов. Среди ключевых участников — генеральный секретарь Всемирной туристской организации ООН Шейха Аль-Нувайс. Организаторы рассматривают конференцию как площадку для обсуждения международных стандартов, цифровых решений и взаимодействия между медициной и туризмом.

Сам факт проведения такого мероприятия показывает, что Ереван пытается вывести медицинский туризм за рамки отдельных инициатив частных клиник и превратить его в самостоятельное направление экономической политики. Министр экономики Геворг Папоян заявил, что Армения располагает квалифицированными специалистами, современным оборудованием и необходимой инфраструктурой. Однако главный вопрос заключается в том, сможет ли страна превратить эти предпосылки в устойчивый международный рынок.

Задача вписывается в более широкую стратегию развития туризма. В январе 2026 года правительство утвердило стратегическую программу на 2026–2030 годы, предусматривающую рост числа туристических посещений до 3 млн в год и туристических расходов до $3,8 млрд. Это около $1,27 тыс. на одно посещение в среднем. Поэтому для Еревана важен не только рост количества приезжающих, но и увеличение экономической отдачи от каждого посетителя. Медицинский турист потенциально представляет особый интерес: помимо лечения он тратит средства на проживание, транспорт, питание и услуги сопровождающих.

При этом общий туристический поток пока не демонстрирует устойчивого роста. За январь–август 2026 года Армения приняла около 1,467 млн туристических посещений — на 2,5% меньше, чем годом ранее. Россия обеспечила около 40% потока, Грузия — 14%, Иран — 8%. Таким образом, медицинский туризм развивается в условиях конкуренции не только за пациентов, но и за те же региональные рынки.

У Армении уже есть определённая база. Среди потенциально востребованных у иностранных пациентов направлений — стоматология, репродуктивная медицина, пластическая хирургия и санаторно-курортное лечение. Дополнительный потенциал создаёт сочетание медицинских услуг с wellness и восстановлением на курортах Джермука и Арзни.

Но наличие квалифицированных врачей и относительно доступных цен ещё не формирует конкурентный международный продукт. Пациент сравнивает стоимость, квалификацию специалиста, репутацию клиники, стандарты качества, транспортную доступность, страховое покрытие и возможность наблюдения после лечения. Поэтому ключевой вопрос для Армении — не просто развивать медицинский туризм, а определить, какие именно услуги страна способна предлагать иностранным пациентам на конкурентоспособном уровне.

Конкуренция здесь уже весьма плотная. Турция располагает масштабной инфраструктурой медицинского туризма, Индия сочетает относительно низкую стоимость с большим рынком сложного лечения, страны Персидского залива инвестируют в премиальные медицинские центры. Но для Армении особенно важна конкуренция непосредственно в регионе — с Грузией, Азербайджаном и Ираном. Грузия обладает значительно более крупным туристическим рынком: в 2025 году страна приняла 5,52 млн международных туристических посещений, а доходы от международных поездок составили $4,69 млрд. Это означает наличие развитой гостиничной, транспортной и туристической инфраструктуры, которую можно использовать и для медицинского туризма. Кроме того, Грузия и Армения частично работают с одними и теми же рынками: грузинские граждане обеспечили 14% туристических посещений Армении за первые восемь месяцев 2026 года.

Азербайджан уже располагает заметным потоком иностранных получателей медицинских услуг. По данным TƏBIB, в 2023 году медицинские услуги в стране получили 59 011 иностранцев, в 2024-м — 57 077, а за январь–сентябрь 2025 года — 42 451. Среди основных групп назывались граждане России, Грузии, Турции, Ирана и Узбекистана. Эти данные охватывают всех иностранных получателей медицинских услуг и не равнозначны числу медицинских туристов, однако они показывают наличие сформировавшегося международного спроса.

Азербайджан одновременно развивает институциональную инфраструктуру этого направления. В 2025 году в Баку прошла международная конференция по wellness- и медицинскому туризму с участием около 250 представителей отрасли и зарубежных экспертов. Таким образом, медицинский туризм становится частью региональной туристической конкуренции, а не только отдельным направлением работы частных клиник.

Но особенно интересен в этом контексте Иран. Для Армении он одновременно является потенциальным рынком пациентов и страной, куда сами армянские граждане могут выезжать за медицинской помощью. Исследования медицинского туризма в Тебризе непосредственно фиксируют армянских пациентов среди иностранных медицинских туристов. При этом точной открытой статистики о том, сколько граждан Армении ежегодно приезжает в Иран именно на лечение, нет. Это не позволяет оценить масштаб потока в абсолютных цифрах, но сам факт его существования важен для понимания региональной конкуренции.

Иран располагает значительно более зрелой системой медицинского туризма. В 2019 году, согласно данным Министерства здравоохранения Ирана, больницы страны приняли 129 916 иностранных медицинских туристов. Значительная часть международного спроса приходится на соседние государства, а приграничные провинции играют заметную роль благодаря возможности наземного сообщения. Тебриз в этом отношении особенно важен для Армении: географическая близость снижает транспортные издержки и делает иранские клиники доступным вариантом для пациентов из региона.

Получается парадоксальная ситуация. Армения хочет перейти от роли страны, отправляющей пациентов за рубеж, к роли страны, которая сама привлекает иностранных пациентов. Но для этого ей придётся конкурировать не только за иностранного клиента, но и за собственного пациента. Если гражданин Армении выбирает лечение в Иране, Грузии, Турции или другой стране, это означает, что местная медицинская система в конкретном случае не предлагает ему сочетание цены, качества, специализации, доверия и доступности, которое он считает достаточным.

Именно поэтому развитие медицинского туризма нельзя рассматривать исключительно как маркетинговую задачу. Реклама способна привести пациента в страну один раз, но удержать его могут только качество лечения, репутация врача, прозрачность стоимости и понятная ответственность клиники. Иными словами, экспорт медицинских услуг начинается не с продвижения страны за рубежом, а с способности местной системы удерживать собственный спрос.

Эта проблема особенно важна для выбора специализации. Армении не обязательно пытаться конкурировать с Ираном, Турцией или Индией по всему спектру медицины. Гораздо реалистичнее определить несколько направлений, в которых местные клиники способны сформировать узнаваемый международный продукт. Это могут быть стоматология, репродуктивная медицина, отдельные виды хирургии, пластическая медицина, реабилитация или сочетание медицинских процедур с wellness-услугами. Но выбор таких ниш должен основываться не только на наличии специалистов, а на доказуемых результатах, инфраструктуре и способности обслуживать иностранного пациента по международным стандартам.

Именно доверие становится одним из главных элементов медицинского продукта. Международная аккредитация, прозрачные цены, подтверждённая квалификация врачей, понятные правила ответственности и сотрудничество со страховыми компаниями могут иметь не меньшее значение, чем стоимость процедуры. Для сложного лечения пациент покупает прежде всего предсказуемость результата и безопасность.

В этом контексте важным элементом стратегии должна стать цифровая платформа MEDam, призванная упростить иностранному пациенту поиск информации о специалистах и медицинских услугах. Но её эффективность будет зависеть от того, превратится ли она в полноценную систему сопровождения пациента или останется электронным каталогом. Иностранному клиенту нужны сведения не только о врачах, но и об аккредитации клиник, стоимости процедур, сроках лечения, стандартах безопасности и возможностях последующего наблюдения.

Ещё одна проблема — отсутствие полноценной статистики. Для оценки рынка необходимо отделять тех, кто специально приехал ради лечения, от иностранцев, уже живущих в Армении и пользующихся местной медициной. Нужны данные о количестве медицинских туристов, их странах происхождения, структуре процедур, среднем чеке, продолжительности пребывания и повторных обращениях. Но не менее важно учитывать и обратный поток — граждан Армении, выезжающих на лечение за рубеж. Только сопоставление двух потоков позволит понять, действительно ли страна становится нетто-поставщиком медицинских услуг иностранцам или пока остаётся частью более широкого регионального рынка медицинских поездок.

Не менее важна транспортная доступность. Близость к России, Ирану и Грузии даёт Армении естественное преимущество, но при выходе на более удалённые рынки стоимость авиаперелёта может нивелировать разницу в цене медицинской услуги. Поэтому развитие медицинского туризма напрямую связано с авиасообщением, визовой политикой и международным продвижением страны.

В конечном счёте армянская стратегия будет проверяться не количеством конференций и заявлений, а конкретными показателями: сколько иностранных пациентов приезжает именно ради лечения, какие услуги они выбирают, сколько средств оставляют в стране, какова доля повторных обращений и насколько меняется поток граждан Армении, выезжающих за медицинской помощью за рубеж.

У Армении есть определённые предпосылки — медицинская база, региональная доступность, туристическая инфраструктура и возможность конкурировать по стоимости отдельных процедур. Но теперь ей предстоит конкурировать не на пустом рынке. Рядом уже существуют крупные туристические и медицинские центры, а часть потенциальных клиентов — в том числе собственные граждане Армении — уже имеет опыт выбора зарубежных клиник.

Поэтому главный вопрос заключается не в том, сможет ли Армения объявить себя направлением медицинского туризма. Формально сделать это можно уже сегодня. Гораздо сложнее доказать пациенту, что ради лечения ему стоит ехать именно в Армению. И ответ на этот вопрос будет зависеть не от числа международных конференций, а от того, сможет ли страна создать несколько медицинских продуктов, которым будут доверять как иностранные пациенты, так и собственные граждане.

Заур Нурмамедов
Источник

Мир без оговорок: почему Конституция Армении стала частью азербайджанской повестки

Публичная дискуссия в Армении вокруг Декларации независимости всё меньше напоминает спор историков и всё больше становится вопросом о том, каким будет правовой фундамент мира на Южном Кавказе.

Поводом для очередного витка дискуссии стало выступление вице-спикера Национального собрания Армении Арама Вардеваняна 21 сентября, посвящённое Декларации независимости и «общенациональным интересам». Его аргумент понятен: Декларация рассматривается как часть исторического наследия армянской государственности, а требование изменить конституционный текст со стороны другого государства воспринимается как вмешательство во внутренние дела.

Но именно здесь возникает принципиальный вопрос: действительно ли речь идёт о попытке одного государства диктовать другому содержание его Конституции — или о требовании привести внутренний правовой порядок в соответствие с теми обязательствами по отказу от территориальных претензий, которые сама Армения уже взяла на себя в процессе нормализации с Азербайджаном?

Для Баку ответ очевиден. Декларация независимости Армении, принятая 23 августа 1990 года, является не просто историческим текстом. В ней содержится ссылка на решение от 1 декабря 1989 года о «воссоединении Армянской ССР и Нагорного Карабаха». Эта формула появилась в совершенно иной политической реальности — ещё до распада СССР и образования независимых Армении и Азербайджана. Но затем именно Декларация получила конституционное значение: преамбула действующей Конституции Армении 2015 года прямо говорит о фундаментальных принципах государственности и общенациональных целях, закреплённых в Декларации независимости.

Это обстоятельство само по себе ещё не означает, что каждая ссылка на Декларацию автоматически создаёт юридическое территориальное требование. Более того, Конституционный суд Армении в 2024 году трактовал эту ссылку ограничительно, указав, что она относится к тем положениям Декларации, которые получили закрепление в статьях самой Конституции. Премьер-министр Никол Пашинян неоднократно ссылался именно на эту позицию, утверждая, что в статьях Конституции нет прямого или косвенного упоминания Нагорного Карабаха.

Но именно поэтому спор нельзя сводить к вопросу о том, «есть ли в Конституции Армении статья о Карабахе». Его предмет шире. Вопрос заключается в том, соответствует ли сохранение конституционной отсылки к документу, содержащему историческую установку на «воссоединение» Армении и Нагорного Карабаха, новой политико-правовой реальности, в которой Армения и Азербайджан официально договорились строить отношения на признании суверенитета, территориальной целостности и нерушимости границ друг друга.

В опубликованном тексте согласованного мирного соглашения стороны прямо фиксируют, что границы бывших союзных республик СССР стали международными границами независимых государств, и подтверждают взаимное уважение суверенитета, территориальной целостности и неприкосновенности международных границ. Отдельной статьёй предусмотрено взаимное обязательство не иметь территориальных претензий друг к другу и не выдвигать их в будущем.

Вот где находится центр нынешнего спора. Не в праве армянского общества помнить собственную историю. Не в праве Армении иметь национальные символы. И даже не в вопросе о том, может ли Декларация 1990 года оставаться историческим документом.

Речь идёт о другом: должна ли Конституция государства, заключающего мир с соседом на основе взаимного отказа от территориальных претензий, содержать отсылку к документу, который был принят в период, когда такая территориальная повестка являлась частью государственной политики?

С точки зрения Баку, ответ отрицательный. Это не требование переписать армянскую историю. Это требование устранить двусмысленность из правовой конструкции, на которой должен строиться окончательный мир. И здесь особенно важно, что такую постановку вопроса сегодня невозможно представить исключительно как азербайджанскую.

Никол Пашинян сам заявил в августе 2026 года, что в новой Конституции не должно быть ссылки на Декларацию независимости. Его аргументация при этом примечательна: по словам премьера, сохранение такой ссылки означало бы возвращение к логике конфликта. Пашинян также заявил, что институционализация мира с Азербайджаном является приоритетом правительства.

Это важная деталь в данном процессе. Она показывает, что спор уже нельзя описывать исключительно как противостояние «Баку требует» — «Ереван сопротивляется». Внутри самой Армении существует позиция, согласно которой новый этап государственности должен быть отделён от прежней конфликтной логики.

Разногласие теперь в значительной степени касается не конечного принципа, а его политического и конституционного оформления. Именно здесь аргумент о суверенитете требует более аккуратного рассмотрения.

Безусловно, Конституция является внутренним делом государства. Никто не может лишить Армению права самостоятельно определять процедуру её изменения, проводить референдум и формулировать новый конституционный текст. Азербайджан не может принять Конституцию за Армению и не должен этого делать.

Но из этого не следует, что содержание внутреннего права не имеет значения для международных обязательств. В международном праве давно закреплён принцип, согласно которому государство не может ссылаться на нормы своего внутреннего права как на оправдание неисполнения международного договора. Именно это предусматривает статья 27 Венской конвенции о праве международных договоров. При этом сама статья не говорит, каким именно способом государство должно изменить Конституцию или законодательство: выбор конкретной внутренней процедуры остаётся за государством. Иными словами, суверенитет и международное обязательство здесь не противоречат друг другу.

Армения сохраняет полный суверенитет над процедурой конституционной реформы. Но если она принимает международное обязательство окончательно отказаться от территориальных претензий к Азербайджану, логичным становится вопрос о приведении внутреннего правового пространства в соответствие с этим обязательством.

Именно это и отличает требование о конституционной реформе от попытки вмешательства во внутреннюю политику. История международных мирных соглашений показывает, что подобные изменения вовсе не являются чем-то исключительным.

Наиболее показателен пример Ирландии. Белфастское соглашение 1998 года непосредственно предусматривало изменения Конституции Ирландии. Речь шла о статьях 2 и 3, которые до этого содержали территориальную формулировку в отношении всего острова. Соглашение закрепило необходимость конституционной реформы и проведения референдума. В результате прежняя конструкция была заменена положениями, основанными на принципе согласия и мирного достижения возможного объединения Ирландии.

Это особенно важно в контексте нынешнего спора. Ирландия не перестала быть Ирландией после изменения Конституции. Национальная идентичность не исчезла. Историческая память не была отменена. Изменился правовой способ выражения территориальной и национальной цели — в соответствии с новой архитектурой мирного урегулирования.

Есть и германский пример. Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии 1990 года закрепил окончательный характер внешних границ объединённой Германии и обязательство не выдвигать территориальных претензий в будущем. Одновременно была предусмотрена договорно-правовая фиксация границы с Польшей.

Разумеется, эти примеры нельзя механически переносить на Южный Кавказ: исторические обстоятельства и юридические конструкции различаются. Но они опровергают саму идею, будто конституционное изменение в контексте мирного урегулирования является по определению покушением на суверенитет. Иногда именно изменение внутреннего права становится способом сделать мирное соглашение убедительным и долговечным.

Для Азербайджана эта логика имеет особое значение. Баку исходит не только из содержания будущего договора, но и из опыта предыдущих десятилетий. Территориальный конфликт продолжался не из-за отсутствия международных документов как таковых. В 1993 году Совет Безопасности ООН принял резолюции 822, 853, 874 и 884, в которых подтверждались суверенитет и территориальная целостность Азербайджана, неприкосновенность международных границ и недопустимость приобретения территории силой; также содержались требования о прекращении боевых действий и выводе сил с оккупированных азербайджанских территорий.

Для Баку вывод из этого опыта очевиден: наличие международно-правовой формулы ещё не гарантирует её политической реализации. Поэтому сегодня речь идёт не только о том, что стороны готовы написать на бумаге. Речь идёт о том, насколько последовательно их внутренние правовые системы будут подтверждать эту новую реальность.

Именно здесь появляется понятие необратимости мира. После Вашингтонской встречи 8 августа 2025 года был сделан важный шаг к завершению многолетнего переговорного процесса. В тот же период был опубликован согласованный текст мирного соглашения, основанный на взаимном признании территориальной целостности и отказе от будущих территориальных претензий. Впоследствии по совместному обращению Армении и Азербайджана ОБСЕ завершила деятельность Минского процесса и связанных с ним структур. Процесс был официально закрыт 30 ноября 2025 года.

Это означает, что прежняя система урегулирования постепенно уступила место другой модели: двусторонним отношениям, признанию существующих международных границ, развитию коммуникаций и постепенному институциональному закреплению мира. В такой ситуации сохранение старых конфликтных формул приобретает уже не только историческое, но и политико-правовое значение.

Именно поэтому Баку рассматривает конституционный вопрос как часть мирного процесса. Оппоненты могут возразить: почему бы сначала не подписать мирный договор, а затем предоставить Армении возможность самостоятельно решить вопрос Конституции? Это серьёзный аргумент, и его нельзя просто отмахнуть.

С армянской точки зрения можно утверждать, что конституционная реформа должна быть результатом внутреннего политического процесса, а не условием, сформулированным соседним государством. Можно также утверждать, что сначала необходимо получить полноценные международные гарантии мира, а уже затем проводить референдум и менять Основной закон.

Но у этой позиции есть и обратная сторона. Если конституционная отсылка действительно не имеет никакого значения для территориальной политики современной Армении, устранение этой отсылки не должно восприниматься как отказ от национальной идентичности. А если сама армянская власть утверждает, что новый конституционный текст не должен возвращать страну к логике Карабахского движения, то возникает вполне практический вопрос: почему это должно быть принципиально неприемлемым именно в рамках мирного процесса?

Тем более что Пашинян уже публично заявил: новая Конституция не должна содержать ссылки на Декларацию независимости. Он объясняет это не требованием Баку, а необходимостью зафиксировать окончание карабахского конфликта. Таким образом, спор постепенно меняет предмет.

Раньше вопрос можно было сформулировать так: имеет ли Азербайджан право требовать изменения Конституции Армении? Сегодня более содержательный вопрос звучит иначе: какой конституционный фундамент нужен Армении и Азербайджану для того, чтобы взаимный отказ от территориальных претензий был не только политическим заявлением, но и устойчивой основой отношений?

С азербайджанской точки зрения ответ заключается в правовой определённости. Мир не должен зависеть от того, как через десять или двадцать лет будет интерпретирована историческая формула, оставшаяся в конституционном тексте. Он не должен оставлять пространство для утверждений о том, что территориальная повестка прошлого сохраняет конституционное значение. И тем более мир не должен строиться на взаимоисключающих правовых сигналах.

Поэтому конституционная реформа Армении не должна выглядеть как капитуляция перед внешним требованием. Если она состоится, оптимальная политическая рамка для неё — решение самой Армении, принятое её гражданами и оформленное в соответствии с её конституционными процедурами. Но содержание этого решения имеет прямое значение для будущего азербайджано-армянских отношений.

В этом и состоит главный парадокс нынешнего спора. Чем настойчивее утверждается, что Декларация — исключительно внутренний исторический символ, тем важнее становится вопрос, зачем сохранять её конституционную отсылку именно в тот момент, когда государство официально заявляет о завершении карабахского конфликта и переходе к миру.

История может оставаться историей. Национальная память может оставаться национальной памятью. Но мирное соглашение должно смотреть вперёд. Для Азербайджана сегодня недостаточно услышать от Еревана, что территориальных претензий больше нет. Необходимо, чтобы эта позиция была последовательно отражена в международных обязательствах, политике государства и, насколько это необходимо, его внутреннем праве.

Именно поэтому «декларационный вопрос» — не спор о символах и не попытка переписать армянскую историю. Это вопрос о том, будет ли новая эпоха отношений между Арменией и Азербайджаном построена на окончательном отказе от логики территориального конфликта или в ней останутся юридические и политические формулы, позволяющие будущим поколениям вновь интерпретировать прошлое как основание для территориальных требований.

После трёх десятилетий конфликта цена такой двусмысленности слишком высока. Если стороны действительно закрывают страницу войны, закрываться должна не история — закрываться должна возможность вернуть территориальный спор в будущее.

Заур Нурмамедов
Источник

Россия почти догнала Китай в торговле с Грузией — но за счет чего вырос оборот?

Россия почти сравнялась с Китаем по объему торговли с Грузией, однако за этой цифрой скрывается важная деталь: почти весь прирост обеспечили российские поставки на грузинский рынок. Поэтому речь идет не просто о росте товарооборота, а об изменении его структуры.

По данным Национальной службы статистики Грузии, товарооборот с Россией за январь–август 2026 года достиг $2,03 млрд, увеличившись на 19,1% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года.

Грузинский экспорт в Россию вырос лишь на 4,1% — до $500,7 млн. Российские поставки в Грузию увеличились значительно быстрее — на 24,9%, до $1,53 млрд. Из общего прироста примерно в $320–330 млн около $300 млн пришлось на российский импорт и лишь порядка $20 млн — на грузинский экспорт. Иными словами, более 90% увеличения товарооборота сформировали поставки из России.

Это усиливает уже существующий дисбаланс. Грузия покупает у России примерно втрое больше товаров, чем продает ей, а отрицательное сальдо превышает $1 млрд. При этом рост стоимости поставок не обязательно означает сопоставимое увеличение физических объемов: на итоговые показатели могут влиять цены и изменение спроса на отдельные категории товаров.

Особенно важно понять, за счет чего именно растет российский импорт. Если основную динамику формируют топливо, зерно, металлы, строительные материалы и другие товары массового спроса, значение России для грузинского рынка может увеличиваться прежде всего как поставщика, а не как экспортного направления для грузинского бизнеса.

Именно здесь проходит главное различие между простым ростом товарооборота и изменением экономической зависимости. Сам по себе показатель $2 млрд не говорит о том, насколько устойчивой является эта тенденция и какие последствия она может иметь для внутреннего рынка Грузии.

На фоне этих показателей Россия вплотную приблизилась к Китаю. За восемь месяцев Турция остается крупнейшим отдельным торговым партнером Грузии с оборотом $2,25 млрд, Китай занимает второе место с $2,04 млрд, Россия — третье с $2,03 млрд. Разрыв между Москвой и Пекином составляет всего около $10 млн.

Если нынешняя динамика сохранится, Россия может обойти Китай по итогам года. Но само изменение места в рейтинге не отражает различий в структуре торговли. Российский показатель растет главным образом за счет экспорта в Грузию, тогда как грузинские поставки в Россию увеличиваются значительно медленнее.

При этом рост российского направления нельзя автоматически объяснять политическим сближением Москвы и Тбилиси. Для оценки причин необходима товарная структура: увеличение импорта может быть связано с ценами, спросом на отдельные товары, конкурентоспособностью российских поставщиков и изменением логистических маршрутов. Статистика товарооборота сама по себе не позволяет определить, какой из факторов является главным.

Эта тенденция развивается на фоне более сложной внешнеэкономической конфигурации Грузии. Тбилиси одновременно сохраняет масштабные торговые связи с Европейским союзом, углубляет отношения с Китаем и остается тесно связанным с Турцией и Азербайджаном.

При этом сравнивать Россию, Китай или Турцию непосредственно с ЕС некорректно: первые являются отдельными государствами, а Евросоюз — торговым блоком. По данным Еврокомиссии, товарооборот товарами между ЕС и Грузией в 2025 году составлял около €5,2 млрд, что значительно больше торговли Грузии с любой отдельно взятой страной.

Поэтому рост торговли с Россией не означает замены европейского направления. Скорее речь идет об изменении положения отдельных торговых партнеров внутри более широкой системы внешних экономических связей Грузии.

Российское направление при этом имеет особую политическую специфику. Экономические отношения развиваются на фоне нерешенных вопросов, связанных с Абхазией и Южной Осетией, а также международного санкционного режима. Поэтому для Тбилиси имеют значение не только объемы торговли, но и происхождение товаров, финансовые каналы и характер взаимодействия с российскими контрагентами.

Важен и транспортный фактор. Грузия остается частью региональной системы, связывающей Черное море с Турцией, Азербайджаном, Каспийским регионом и Центральной Азией. Изменение торговых потоков влияет не только на двусторонние отношения, но и на роль страны в региональной логистике.

На этом фоне нынешняя статистика скорее говорит не о переходе Грузии в одну экономическую орбиту, а о формировании более сложной системы внешних связей. Россия усиливает позиции среди отдельных торговых партнеров Грузии, прежде всего как поставщик товаров на внутренний рынок. Одновременно ЕС сохраняет значительно больший совокупный торговый масштаб, а Китай, Турция и Азербайджан остаются важными направлениями экономического и транспортного сотрудничества.

Поэтому главным показателем для конца 2026 года станет не то, окажется ли Россия выше Китая в торговом рейтинге. Гораздо важнее, сохранится ли нынешняя модель, при которой российские поставки растут значительно быстрее грузинского экспорта. Если да, то увеличение товарооборота будет означать не столько расширение взаимной торговли, сколько дальнейшее усиление роли России как поставщика для грузинского рынка.

В таком случае ключевым вопросом станет уже товарная структура этой зависимости: какие категории обеспечивают рост, насколько легко заменить российские поставки альтернативными источниками и сможет ли грузинский экспорт компенсировать растущий импорт. Именно ответы на эти вопросы покажут, является ли нынешний всплеск торговли временной статистической тенденцией или началом более устойчивого изменения экономической географии Грузии.

Заур Нурмамедов
Источник