После Мецаморской АЭС: Иран, Турция и Азербайджан меняют энергетический расчет Армении

Мецаморская АЭС оказалась в парадоксальном положении. Атомная станция, которую Ереван рано или поздно должен вывести из эксплуатации, одновременно остается одним из главных гарантов устойчивости национальной энергосистемы. Второй энергоблок, построенный еще в советский период, продолжает работать благодаря масштабной модернизации и продлению ресурса. Но время работает против него: полноценной замены АЭС у Армении пока нет.

По этой причине главный вопрос сегодня заключается уже не только в безопасности старого реактора. Важнее другое: успеет ли Ереван создать новую атомную генерацию до того, как дальнейшая эксплуатация действующего блока станет технически или экономически неоправданной?

История Мецаморской АЭС показывает, насколько сложно для Армении отказаться от этой мощности. Два энергоблока с реакторами ВВЭР-440 были введены в эксплуатацию в 1970-х годах. После Спитакского землетрясения 7 декабря 1988 года оба энергоблока были остановлены. Первый энергоблок так и не вернулся в строй, а второй был перезапущен в ноябре 1995 года на фоне энергетического кризиса и дефицита генерирующих мощностей.

С тех пор Мецаморская АЭС превратилась из временного решения в один из фундаментальных элементов армянской энергетики. Второй блок в разные годы обеспечивал около трети национальной выработки электроэнергии. Поэтому его остановка без заранее подготовленной замены означала бы необходимость быстро компенсировать крупный объем базовой генерации за счет тепловых станций, импорта, возобновляемых источников или новых мощностей.

При этом спор о безопасности станции нельзя сводить к ее возрасту. Мецаморская АЭС проектировалась с учетом сейсмических нагрузок, а после возобновления работы прошла несколько этапов модернизации. Однако старение оборудования остается объективным фактором риска. Для энергоблока такого возраста критическое значение имеют состояние металла и строительных конструкций, трубопроводов, кабельных систем, оборудования второго контура и систем безопасности. В 1982 году на втором блоке произошел крупный пожар в кабельных тоннелях, не ставший радиационной аварией, но продемонстрировавший важность надежности всей инфраструктуры станции.

Масштабная модернизация 2015–2021 годов при участии российской атомной отрасли существенно изменила техническое состояние блока. Были заменены и модернизированы ключевые элементы оборудования и систем безопасности, а электрическая мощность увеличена примерно до 440 МВт. В 2021 году проведен термический отжиг корпуса реактора, позволивший восстановить характеристики металла примерно до 85% от первоначального состояния.

Но модернизация не превратила старый реактор в новый. Она дала Армении время, которое сегодня пытаются использовать власти. Второй этап продления ресурса предусматривает обоснование дальнейшей безопасной эксплуатации блока до 2036 года. В апреле текущего года Мецаморская АЭС была выведена из энергосистемы для масштабного комплекса плановых ремонтных и модернизационных работ в рамках программы продления срока эксплуатации. Работы продолжались 153 дня и завершились в соответствии с графиком: 1 сентября второй энергоблок был перезапущен и подключен к единой энергосистеме Армении. Сейчас энергоблок работает в штатном режиме, а его мощность постепенно увеличивается.

Но при этом 2036 год нельзя рассматривать как автоматически гарантированный срок: дальнейшая эксплуатация зависит от выполнения технических требований и решений регулирующего органа. Более того, армянское руководство уже допускает продление работы станции до 2046 года. Однако здесь возникает стратегическая ловушка. Временная мера может превратиться в постоянную стратегию, если строительство нового реактора будет откладываться.

Европейский союз последовательно выступает за своевременный и безопасный вывод АЭС из эксплуатации, одновременно подчеркивая необходимость создания замещающих энергетических мощностей. Для Еревана это означает простую, но жесткую реальность: закрыть станцию технически возможно, но закрыть ее без замены значительной части генерации — гораздо сложнее.

Именно поэтому судьба Мецаморской АЭС уже выходит далеко за рамки внутренней энергетики Армении. Южный Кавказ формирует новую систему энергетических связей. Азербайджан усиливает позиции крупного поставщика и экспортера энергии, Турция превращается в ключевой энергетический и транспортный узел, а Иран остается для Армении важнейшим южным направлением.

Армяно-иранское сотрудничество имеет здесь особое значение. Ереван получает иранский газ, поставляя взамен электроэнергию по схеме «газ в обмен на электричество». Стороны также обсуждают расширение энергетического взаимодействия и развитие инфраструктуры трансграничной передачи. Для Армении это создает дополнительный канал балансировки энергосистемы и снижает зависимость от одного внешнего направления.

Но Иран не способен автоматически заменить Мецаморскую АЭС. Газ может поддерживать тепловую генерацию, а трансграничные линии — расширять возможности импорта и экспорта электроэнергии. Однако такая модель повышает зависимость Армении от внешних поставок, инфраструктуры и политической стабильности соседних государств. Иран дает Еревану пространство для маневра, но не полноценную замену собственной базовой генерации.

То же относится к формирующейся региональной энергетической системе с участием Азербайджана и Турции. Ее развитие предоставляет Армении потенциально больше возможностей для торговли энергией, но одновременно ставит перед ней принципиальный вопрос: останется ли страна самостоятельным производителем значительной части необходимой ей электроэнергии или постепенно превратится в потребителя регионального рынка.

На этом фоне Мецаморская АЭС становится не просто атомной станцией, а инструментом энергетической автономии. И здесь появляется российский фактор. Россия десятилетиями участвовала в эксплуатации, техническом сопровождении и модернизации станции. Пока действует нынешний реактор, российская технологическая цепочка сохраняет стратегическое значение для армянской атомной энергетики.

Но вопрос о новом энергоблоке способен полностью изменить эту конфигурацию. Армения рассматривает предложения России, США, Китая, Южной Кореи и Франции, а выбор технологии определит, кто получит долгосрочное присутствие в ее атомном секторе. Речь идет не только о строительстве реактора. Вместе с ним в страну приходят поставщики топлива, сервисные компании, специалисты, системы лицензирования, технические стандарты и многолетняя зависимость от конкретной технологической платформы. Поэтому борьба за новый армянский атомный проект — это борьба не только за рынок, но и за стратегическое влияние.

Особое значение получило американское направление. В феврале 2026 года премьер-министр Никол Пашинян и вице-президент США Джей Ди Вэнс подписали совместное заявление о завершении переговоров по соглашению о сотрудничестве в сфере мирного использования атомной энергии. Если американские технологии получат место в будущей армянской атомной энергетике, Вашингтон сможет закрепиться в одном из наиболее чувствительных секторов страны на десятилетия.

Для России это означает риск потери не просто контракта, а части технологического присутствия, которое Москва сохраняла в Армении даже на фоне общего ухудшения своих региональных позиций. Таким образом, вокруг Мецаморской АЭС пересекаются сразу несколько интересов. Россия стремится сохранить технологическую преемственность. США получают возможность предложить альтернативную атомную платформу. Китай и Южная Корея расширяют пространство выбора Еревана. Европа заинтересована в безопасном выводе старого блока. Одновременно Азербайджан и Турция перестраивают региональную энергетическую архитектуру, а Иран сохраняет для Армении значение южного энергетического канала.

Но вся эта геополитическая конкуренция упирается в один фактор — время. Ереван рассчитывает определиться с технологией нового атомного объекта в ближайшие годы, потенциально уже в 2027-м. Однако выбрать реактор значительно проще, чем построить его. Необходимы финансирование, лицензирование, инфраструктура, подготовка специалистов, производство оборудования и подключение к энергосистеме. Между политическим решением и первой электроэнергией могут пройти годы.

Особенно сложным остается вопрос малых модульных реакторов. Армения рассматривает SMR как один из вариантов будущей атомной генерации, однако мировая практика показывает, что технологическая перспективность еще не означает экономической готовности. Отмена проекта NuScale в США после существенного роста прогнозируемой стоимости стала наглядным примером того, насколько быстро первоначальные расчеты могут измениться.

Для Еревана это означает, что времени для экспериментов немного. Если к 2036 году новая генерация не будет готова, перед Арменией останется выбор между очередным продлением ресурса Мецаморской АЭС и более высокой зависимостью от тепловой генерации, импорта и внешних энергетических маршрутов.

Первый вариант увеличивает зависимость от стареющей инфраструктуры. Второй — от внешних поставок топлива, электроэнергии и политической устойчивости соседних систем. Именно здесь проявляется главный парадокс Мецаморской АЭС. Чем больше у Армении внешних энергетических возможностей — российское направление, иранский газ, региональная торговля, возобновляемая энергетика, потенциальный импорт, — тем легче ей пережить остановку старого реактора. Но одновременно тем больше факторов, определяющих устойчивость энергосистемы, оказывается за пределами непосредственного контроля Еревана.

Поэтому новая АЭС нужна Армении не только для замены старого блока. Она нужна для сохранения собственной энергетической субъектности. Мецаморская АЭС дает Еревану то, чего не может дать ни один внешний партнер, — крупный источник базовой генерации внутри страны. И именно поэтому вопрос о ее будущем неизбежно превращается в вопрос о будущем энергетического суверенитета Армении.

2036 год в этом смысле — не просто дата очередного продления ресурса. Это дедлайн, к которому Ереван должен создать новую энергетическую опору. Если этого не произойдет, страна окажется перед необходимостью выбирать между продлением старой инфраструктуры и расширением зависимости от внешних источников.

А значит, спор о Мецаморской АЭС на самом деле является вопросом о том, какой будет Армения после закрытия объекта. Она может сохранить атомную генерацию и получить нового технологического партнера. Может сделать ставку на газ, возобновляемые источники и региональную торговлю. Может попытаться объединить эти направления, используя Иран, региональные сети и новые мощности как взаимодополняющие элементы.

Но в любом случае выбор нового реактора будет иметь последствия далеко за пределами энергетики. Он покажет, насколько Армения готова сохранять самостоятельность в производстве электроэнергии, насколько глубоко она будет интегрироваться в энергетическую систему Южного Кавказа и какая внешняя технологическая сила получит долгосрочную опору в стране.

Мецаморская АЭС пережила советскую эпоху, землетрясение, остановку, энергетический кризис и несколько этапов модернизации. Теперь этот объект оказался в центре уже другой борьбы — за будущую географию энергетической зависимости Армении. Россия пытается сохранить технологическую базу. США получают возможность войти в армянский атомный сектор. Иран остается южным энергетическим каналом. Азербайджан усиливает роль экспортера энергии, а Турция — роль регионального энергетического узла.

На этом фоне старый реактор становится своеобразным счетчиком обратного отсчета. Каждый год продления дает Армении время — и одновременно сокращает пространство для промедления. Поэтому главный вопрос Мецаморской АЭС сегодня звучит уже не так: можно ли еще продлить жизнь старого реактора? Вопрос гораздо жестче: успеет ли Армения построить новый атомный фундамент до того, как старый перестанет ее поддерживать — и кто получит право заложить этот фундамент?

Заур Нурмамедов
Источник

Луна по американской ипотеке: зачем Трамп полез в космос

Дональд Трамп решил расширить принцип «America First» далеко за пределы земной атмосферы. Так, президент США опубликовал в Truth Social изображение Луны с американским флагом и надписью «The Moon Is Ours» — «Луна наша». Формально это всего лишь публикация в социальной сети. Политически же она выглядит как очередная попытка превратить географию в продолжение американского бренда.

Человечество десятилетиями заключало международные договоры, чтобы не допустить национального присвоения небесных тел. Договор о космосе 1967 года прямо устанавливает, что Луна и другие небесные тела не могут становиться территорией какого-либо государства. Но зачем тратить годы на дипломатические переговоры, если можно решить вопрос одной картинкой в Truth Social?

Правда, американским юристам пока не придется регистрировать лунные участки. Пост Трампа не создает никаких прав собственности. Зато он очень точно попадает в логику современной геополитики: космос все меньше воспринимается как нейтральная сфера науки и все больше — как следующая территория стратегического соперничества.

В XX веке США и СССР соревновались за право первыми отправить человека в космос и высадить его на Луне. Сегодня ставки изменились. Вопрос уже не только в том, кто первым поставит ботинок на лунную поверхность, а в том, кто сможет создать там устойчивое присутствие и превратить технологическое преимущество в политическое влияние.

Главным соперником Вашингтона становится Китай. Пекин последовательно развивает лунную программу и рассчитывает на долгосрочное присутствие за пределами Земли. США продвигают собственную программу возвращения человека на Луну. Новая космическая гонка поэтому будет измеряться не только количеством запусков и красивыми фотографиями астронавтов, но и станциями, энергетикой, связью, транспортом и возможностью обслуживать будущую космическую экономику.

Особое значение здесь приобретают лунные ресурсы. Водяной лед в полярных районах потенциально может использоваться не только для жизнеобеспечения, но и для получения водорода и кислорода — компонентов ракетного топлива. Если технологии добычи и переработки будут доведены до промышленного уровня, Луна способна превратиться в своеобразную космическую перевалочную базу между Землей и более дальними направлениями.

Тогда вопрос будет звучать уже не «кому принадлежит Луна?», а гораздо практичнее: кто первым получит возможность добывать ее ресурсы, строить станции и контролировать ключевые маршруты?

Именно здесь лозунг «America First» приобретает космический масштаб. Вашингтон заинтересован не просто в очередном национальном достижении, а в сохранении технологического преимущества там, где сегодня формируются правила завтрашней экономики. Если американские компании и государственные структуры окажутся первыми в создании лунной инфраструктуры, США получат возможность влиять на стандарты, логистику и доступ к новым рынкам.

Китай не заинтересован в том, чтобы эти правила писались исключительно в Вашингтоне. Поэтому лунная программа Пекина — это одновременно научный проект, технологическая инвестиция и элемент долгосрочного соперничества за статус ведущей космической державы.

И здесь возникает главный парадокс. Луну невозможно приватизировать в классическом смысле. Но для геополитического влияния формальная собственность вообще не обязательна. Достаточно первым создать инфраструктуру, обеспечить ее ресурсами и технологиями, а затем сделать так, чтобы без этой системы другим было трудно работать. Так территория превращается в сферу влияния без единого подписанного акта о присоединении.

Для остальных государств это означает неприятную перспективу. Они могут оказаться в положении стран, которые не участвовали в создании новой космической инфраструктуры, но вынуждены пользоваться уже установленными правилами. На Земле такая модель знакома давно. В космосе она только начинает приобретать очертания.

Поэтому фраза «The Moon Is Ours» интересна не столько как юридическая претензия, сколько как политический симптом. Трамп не способен сделать Луну американской территорией одним постом. Но США действительно стремятся сохранить лидерство в пространстве, которое постепенно превращается в новую арену конкуренции.

Земным риелторам, впрочем, пока рано открывать лунные офисы. Кадастровых номеров нет, ипотека не одобряется, а объявления вроде «уютный кратер, прекрасный вид на Землю, развитая инфраструктура» еще не появились. Хотя направление рынка уже понятно.

В XXI веке борьба идет не только за территории, которые можно обозначить на карте. Все важнее становится контроль над инфраструктурой, технологиями и ресурсами, которые позволяют определять правила игры. Трамп просто выразил эту логику в своей фирменной форме — максимально коротко и максимально по-хозяйски: «Луна наша!».

Остается надеяться, что до лунного кадастра дело не дойдет. Хотя если однажды на поверхности спутника действительно появится американская строительная бригада, человечеству останется только проверить мелкий шрифт договора. Возможно, там уже будет написано: «America First. Остальным — по предварительной записи».

Заур Нурмамедов
Источник

102-я российская военная база и передел Южного Кавказа: что стоит за спором Москвы и Еревана

102-я российская военная база в Гюмри стала одним из главных индикаторов того, как меняется баланс сил на Южном Кавказе. Размещенная здесь с 1995 года на основании межгосударственного договора и продленная в 2010 году до 2044-го, она долго воспринималась как нечто само собой разумеющееся — форпост российского военного присутствия на Южном Кавказе и одновременно главная внешняя гарантия безопасности Армении. Российские пограничники при этом десятилетиями оставались частью системы охраны армянских границ с Турцией и Ираном. Однако за последние годы эта очевидность растаяла: база из технического элемента обороны превратилась в предмет открытого политического торга, а недавние заявления вывели дискуссию на уровень высшего руководства двух стран.

Так, на пресс-конференции по итогам саммита ШОС в Бишкеке президент РФ Владимир Путин поставил вопрос прямо: если Армения считает базу ненужной, «мы уйдем хоть завтра», а если армянский народ хочет сохранить российское военное присутствие, Россия останется. Никол Пашинян на брифинге в Ереване ответил симметрично: вопрос вывода базы на встрече с Путиным не обсуждался, однако Ереван «не считает, что присутствие российской базы в Армении — жизненно важная необходимость». Этот замкнутый круг вежливых, но выверенных формул — показательная иллюстрация того, что база давно перестала быть просто военным объектом. Вокруг нее теперь идет спор о суверенитете Армении, ее внешнеполитическом выборе и о том, кто в конечном счете будет определять правила безопасности на Южном Кавказе.

Чтобы понять значение этой дискуссии, важно учитывать, как изменился сам баланс ценности базы для сторон. Для России 102-я база долгие годы оставалась одним из ключевых элементов военного присутствия на Южном Кавказе: инструментом сдерживания турецкого влияния, частью объединенной системы ПВО и одновременно символом того, что Москва сохраняет возможность непосредственно влиять на региональную безопасность. Объект имел значение не только как гарнизон, но и как материальное подтверждение российских претензий на роль одного из главных центров силы на Южном Кавказе.

Однако эта ценность постепенно изменилась. После появления российских военных объектов в других стратегически важных точках южного направления присутствие Москвы больше не сводится к базе в Гюмри. Как отмечает эксперт по безопасности Давид Арутюнов, это «в некотором смысле лишает Ереван козыря» в отношениях с Москвой: армянская сторона уже не может исходить из того, что Россия во что бы то ни стало будет держаться за конкретный гарнизон. Поэтому парадокс нынешней дискуссии заключается в том, что Москва может быть заинтересована не столько в самой базе, сколько в сохранении права определять условия своего присутствия.

Именно здесь российская позиция приобретает дополнительный политический смысл. Формула Путина «уйдем хоть завтра» выглядит как готовность отказаться от базы, но одновременно переносит ответственность за ее судьбу на Ереван. Москва фактически говорит: если российское присутствие больше не нужно, его можно прекратить, но тогда последствия этого решения становятся ответственностью самой Армении. Такой подход позволяет Кремлю сохранить пространство для маневра и одновременно не выглядеть стороной, цепляющейся за утраченное влияние. Для России база в Гюмри остается ценным плацдармом, однако еще ценнее может быть возможность не допустить, чтобы вопрос о базе превратился в односторонний рычаг давления со стороны Еревана.

Для Армении ситуация значительно сложнее. С одной стороны, сторонники сохранения военной базы исходят из простой геополитической логики: страна находится в сложном региональном окружении, пережила военное поражение и пока не располагает полноценной системой внешних гарантий безопасности. Равноценной альтернативы российскому военному присутствию на горизонте не просматривается. «Если есть равнозначная альтернатива, не нарушающая твой суверенитет и укрепляющая твою среду безопасности, — пожалуйста, давайте подумаем, но на данный момент этого не видно», — резюмирует бывший замминистра обороны Артак Закарян.

С другой стороны, проблема заключается в том, что сама российская гарантия в глазах значительной части армянского общества перестала восприниматься как безусловная. Второя Карабахская война, разочарование в ОДКБ и ощущение того, что Москва не обеспечила ожидаемую поддержку, превратили российское военное присутствие для части общества из потенциального щита в символ зависимости и ограниченного суверенитета. Поэтому формула Пашиняна о том, что база не является «жизненно важной необходимостью», звучит скорее как политический сигнал, чем как окончательный стратегический вывод. Внутри страны она демонстрирует способность власти проводить самостоятельный курс, а внешним партнерам — готовность Армении дистанцироваться от российской системы безопасности.

Но именно здесь возникает главный вопрос армянской стратегии: если Ереван хочет уменьшить зависимость от Москвы, чем он собирается ее заменить? Гражданская мониторинговая миссия Европейского союза (EUMA), французские поставки вооружений и политическая поддержка со стороны Запада способны укреплять армянский оборонный потенциал, но пока не создают полноценной системы коллективной безопасности. Ни Париж, ни Брюссель не предлагают Армении прямого аналога той военной роли, которую Россия выполняла на протяжении десятилетий. Вашингтон также заинтересован в расширении собственного политического присутствия на Южном Кавказе, однако американская вовлеченность не означает автоматического появления американских гарантий безопасности.

В этом и заключается главный риск нынешнего курса Еревана: демонтаж старой системы безопасности может происходить быстрее, чем создание новой. Армения получает больше свободы внешнеполитического маневра, но эта свобода не тождественна безопасности. Можно выйти из одной системы зависимости, но оказаться в ситуации, когда новая архитектура еще не создана, а прежняя уже перестает работать. Именно поэтому вопрос базы в Гюмри нельзя сводить к спору о российском военном контингенте. Речь идет о переходном периоде, в котором Армения пытается одновременно сохранить пространство для маневра и не остаться без внешнего фактора сдерживания.

Эта проблема выходит далеко за рамки армяно-российских отношений. Сокращение российского военного присутствия объективно расширяет пространство для самостоятельной политики Турции и Азербайджана на Южном Кавказе. Для Баку принципиально важно не только наличие или отсутствие конкретной российской базы, но и формирование такой региональной системы, в которой безопасность больше не определяется российским военным присутствием. Чем меньше внешних ограничителей, тем больше возможностей для самостоятельного выстраивания регионального баланса Азербайджаном и Турцией.

Для Анкары изменение ситуации вокруг базы в Гюмри также имеет стратегическое значение. Российская база в непосредственной близости от турецкой границы десятилетиями оставалась одним из факторов, ограничивавших пространство для турецкого военного и политического маневра на Южном Кавказе. Ее возможный уход не означает автоматического превращения Турции в главного гаранта безопасности Армении, однако он объективно меняет среду, в которой Анкара будет действовать. При этом для Турции гораздо важнее не сама судьба гарнизона, а то, какая региональная архитектура возникнет после ослабления российского фактора.

То же касается и Азербайджана. Для Баку новая конфигурация безопасности открывает возможности для дальнейшего укрепления собственной субъектности и развития связей с Турцией. В этом контексте вопрос базы в Гюмри пересекается с более широким процессом перестройки транспортных, политических и экономических связей Южного Кавказа. Чем меньше регион зависит от прежней российской системы, тем большее значение приобретают двусторонние отношения между странами региона и новые внешние партнерства.

Запад, в свою очередь, заинтересован в сокращении российских позиций на Южном Кавказе, но здесь также важно избегать упрощенной схемы «Россия уходит — Запад приходит». Франция, ЕС и США преследуют разные цели и используют разные инструменты. Париж делает ставку прежде всего на военно-политическое сотрудничество с Ереваном, ЕС — на институциональное присутствие и механизмы стабилизации, Вашингтон — на расширение стратегического влияния и участие в формировании новой региональной архитектуры. Ни один из этих факторов по отдельности пока не способен заменить российскую систему безопасности в полном объеме.

Именно поэтому вопрос, который сегодня стоит перед Арменией, заключается не столько в том, уйдет ли Россия из Гюмри, сколько в том, что придет после нее. Если российский гарнизон действительно начнет сокращаться или будет выведен, возникнет вакуум, который неизбежно попытаются заполнить другие игроки. Это может быть сочетание армянского военного потенциала, западной политической и военной поддержки, турецкого экономического и регионального влияния, а также новых механизмов международного присутствия. Но такая конструкция будет принципиально отличаться от прежней, где один внешний центр силы играл доминирующую роль.

За дискуссией о базе, таким образом, скрываются сразу несколько уровней политического торга. Первый — внутриармянский. Пашиняну необходимо удерживать баланс между группами, одна часть которых требует вывода российского контингента, а другая обвиняет власть в разрушении отношений с Москвой. В этом смысле база удобна как политический инструмент сразу для обеих сторон. Показательно, что, как констатирует Закарян, «мы не вышли ни из ОДКБ, ни из ЕАЭС»: риторика может становиться все жестче, но практические шаги остаются осторожными.

Второй уровень — армяно-российский. Ереван пытается извлекать дивиденды из противостояния крупных внешних игроков, расширяя пространство для маневра. Москва стремится зафиксировать иное правило: российское присутствие не должно становиться предметом эмоционального шантажа, а если оно действительно больше не нужно Армении, Россия готова уйти. В этой формуле одновременно присутствуют и давление, и демонстрация уверенности в собственной позиции.

Третий уровень — региональный. Здесь судьба базы в Гюмри становится частью более масштабного процесса: Южный Кавказ постепенно освобождается от прежней системы безопасности, но новая еще не приобрела окончательных очертаний. Турция и Азербайджан усиливают собственную субъектность, западные государства расширяют присутствие, а Россия пытается сохранить хотя бы те позиции, которые позволяют ей оставаться одним из участников регионального баланса. Поэтому речь идет уже не о простой смене одного внешнего партнера другим, а о борьбе за правила новой региональной системы.

Если отделить политический шум от реальных тенденций, наиболее вероятным сценарием в ближайшей перспективе остается сохранение базы, но уже в принципиально изменившемся политическом контексте. Для Еревана она остается одновременно фактором безопасности и рычагом давления на Москву. Для России — сравнительно недорогим и юридически легитимным плацдармом, статус которого закреплен договором до 2044 года. Обе стороны пока заинтересованы в том, чтобы не превращать спор о базе в необратимый конфликт.

Однако риск реального вывода будет расти по мере того, как политические сигналы начнут превращаться в практические решения. Если Ереван окончательно закрепится в европейской орбите, а Москва придет к выводу, что содержание гарнизона в политически недружественной среде обходится дороже его геополитической ценности, база действительно может быть свернута. Причем ее уход станет не просто двусторонним решением Москвы и Еревана. Он будет означать изменение всей системы регионального баланса.

Для Армении тогда возникнет гораздо более серьезный вопрос, чем судьба одного военного объекта. Как формулирует Закарян, в «турецкой среде безопасности» сама по себе ни одна база не способна обеспечить долгосрочную защиту. В конечном счете страна должна будет опираться на собственную систему сдерживания и балансирования. Но создание такой системы требует времени, ресурсов и политической устойчивости — именно того, чего в условиях быстро меняющегося Южного Кавказа может оказаться недостаточно.

Поэтому 102-я база в Гюмри сегодня является не столько российским гарнизоном, сколько последним материальным напоминанием о прежней системе безопасности Южного Кавказа. Ее возможный уход будет означать не просто сокращение российского присутствия. Он станет признанием того, что архитектура, сформированная после распада СССР, уступает место новой системе, в которой уже не существует единственного внешнего центра силы.

Дискуссия о базе в Гюмри — это, по сути, разговор о том, какой будет Армения и каким станет Южный Кавказ. Военная ценность гарнизона давно перестала быть единственным аргументом. Сегодня база одновременно является рычагом, политическим заложником и барометром отношений между Ереваном и Москвой. Но еще важнее другое: она показывает, насколько быстро меняется региональная архитектура и насколько трудно создать новую систему безопасности там, где старая еще не исчезла окончательно.

В конечном счете вопрос заключается не только в том, выведет ли Россия свою базу из Гюмри. Вопрос в том, кто и на каких условиях определит правила игры после ее ухода. Пока обе столицы ограничиваются калиброванными заявлениями, у этого уравнения остается решение. Оно исчезнет, когда кто-то из игроков решит, что торг дороже самого предмета торга.

Заур Нурмамедов
Источник

Сомалиленд как новая карта против Азербайджана: зачем Армении предлагают геополитический маневр

Армянский МИД поставил точку в спекуляциях о возможном признании Сомалиленда: 6 сентября Ереван заявил, что вопрос признания этого образования не входит во внешнеполитическую повестку Армении. Формально это снимает тему с текущей дипломатической повестки. Но политически история только становится интереснее. Потому что заявление армянского внешнеполитического ведомства не отменяет саму геополитическую идею, которую американский аналитик Майкл Рубин предложил Еревану, — использовать Сомалиленд как инструмент выхода Армении на новые международные площадки и одновременно как потенциальный рычаг давления на Турцию и Азербайджан.

Здесь важно отделять вопрос о том, собирается ли Армения действительно признавать Сомалиленд, от самой стратегической логики предложения. На сегодняшний день официального подтверждения такой политики нет. Но сам факт появления подобной инициативы и ее аргументация показывают, как некоторые американские аналитические круги видят возможную трансформацию армянской внешней политики: Еревану предлагают перестать ограничивать конкуренцию с Анкарой и поиск рычагов воздействия на Баку Южным Кавказом и искать точки приложения влияния далеко за пределами региона.

В статье, опубликованной в The Armenian Mirror-Spectator, Рубин предлагает Армении признать Сомалиленд, проводя параллели между историческим опытом армян и сомалилендцев. Но историческая риторика — лишь верхний слой его аргументации. Гораздо важнее стратегическая часть. Рубин прямо пишет о возможности создания новых точек соприкосновения между Арменией и Израилем и рассчитывает, что такой шаг способен подтолкнуть израильских стратегов к пересмотру отношений с Азербайджаном. Здесь Сомалиленд перестает быть африканской проблемой и превращается в элемент ближневосточной и кавказской геополитики.

Почему именно Сомалиленд? Потому что его значение определяется не только вопросом международного признания. Регион расположен у Аденского залива, в непосредственной близости от важнейших морских коммуникаций, связывающих Индийский океан с Красным морем. На фоне кризиса вокруг судоходства и растущего значения безопасности Красного моря эта география приобретает стратегическую ценность.

Для США и Израиля здесь важны безопасность морских маршрутов, противодействие угрозам в районе Красного моря и потенциальные логистические возможности. Для Турции — расширение влияния в Сомали и на Африканском Роге. Для государств региона — вопрос сохранения существующего баланса. А для Армении, если следовать логике Рубина, — возможность войти в пространство, где пересекаются интересы гораздо более крупных игроков.

Таким образом, Еревану фактически предлагают не просто признать Сомалиленд. Ему предлагают использовать географию Красного моря как дипломатический инструмент. В этом контексте заявление армянского МИД особенно показательно. Ереван мог бы проигнорировать публикацию Рубина, однако вместо этого официально сообщил, что вопрос признания Сомалиленда отсутствует в его внешнеполитической повестке. Это не означает, что Армения никогда не вернется к теме. Но на данном этапе Ереван явно не хочет брать на себя обязательства по инициативе, которая способна открыть сразу несколько новых фронтов внешнеполитической конкуренции.

Причины такой осторожности очевидны. Признание Сомалиленда означало бы для Армении не просто еще один дипломатический жест. Оно потребовало бы объяснять собственную позицию по территориальной целостности государств, самоопределению и международному праву. Особенно чувствительно это выглядело бы на фоне того, что Азербайджан занимает прямо противоположную позицию и официально поддерживает территориальную целостность Сомали.

Баку еще в декабре 2025 года заявил, что признавать Сомалиленд противоречит нормам международного права и Уставу ООН, а также подтвердил поддержку суверенитета и территориальной целостности Сомали. В январе 2026 года Азербайджан участвовал в чрезвычайном заседании Совета министров иностранных дел Организации исламского сотрудничества по ситуации вокруг Сомали и вновь подтвердил эту позицию.

Для Баку это принципиально неслучайная позиция. Азербайджан исходит из собственного опыта территориального конфликта и сепаратизма. Поэтому поддержка территориальной целостности Сомали вписывается в более широкую внешнеполитическую линию Баку. В случае же армянского признания Сомалиленда возникло бы прямое расхождение двух государств по еще одному международному вопросу. Однако здесь возникает более интересный вопрос: если Ереван пока не готов использовать эту карту, почему она вообще была предложена?

Ответ следует искать в изменившемся положении самой Армении. После изменения военно-политического баланса на Южном Кавказе Ереван располагает значительно меньшим набором инструментов прямого воздействия на Азербайджан. Карабахский фактор больше не позволяет армянской дипломатии использовать прежнюю систему международных аргументов, а региональная инфраструктура влияния постепенно перестраивается вокруг новых транспортных, энергетических и политических реалий.

В этих условиях естественным становится поиск асимметричных инструментов. Если невозможно конкурировать с Азербайджаном непосредственно по экономическим и геополитическим ресурсам, можно пытаться влиять на отношения Баку с его партнерами. Если нельзя изменить баланс интересов внутри Южного Кавказа, можно искать точки давления за его пределами.

Такую модель и предлагает Рубин. Его расчет на Израиль особенно показателен. Азербайджано-израильское партнерство невозможно объяснить одной политической конъюнктурой. Оно основано на конкретных интересах в области безопасности, обороны, энергетики, технологий и регионального баланса. Поэтому разрушить его одним армянским дипломатическим решением практически невозможно.

Но задача может быть иной. Не разрушить союз, а создать вокруг него дополнительное политическое давление. Не заставить Израиль отказаться от Баку, а предложить Тель-Авиву новые точки соприкосновения с Ереваном. Не заменить Азербайджан Арменией, а добиться ситуации, при которой армянские интересы начинают учитываться при формировании израильской политики.

В таком случае Сомалиленд становится удобным инструментом. Он позволяет Еревану выйти за пределы традиционной армяно-израильской повестки и предложить Тель-Авиву сотрудничество в сфере, где Израиль имеет собственные стратегические интересы.

Вторым элементом конструкции становится Турция. Рубин прямо представляет Турцию как одного из противников, которых объединяет предполагаемая солидарность Армении и Сомалиленда. Для Еревана это особенно привлекательная логика, поскольку Турция одновременно является главным стратегическим партнером Азербайджана. Следовательно, любое пространство, где можно создать дополнительные противоречия для Анкары, потенциально имеет значение и для Баку.

Но здесь сторонникам подобной стратегии приходится сталкиваться с реальностью. Турция имеет собственные интересы в Сомали и на Африканском Роге, а потому армянское признание Сомалиленда вряд ли останется для Анкары нейтральным дипломатическим событием. Ереван в таком случае рисковал бы получить еще один источник напряженности с Турцией, не имея гарантии, что взамен получит сопоставимый стратегический выигрыш.

Поэтому осторожность армянского МИД вполне объяснима. Речь идет о карте, которая потенциально может дать Еревану дополнительные связи с Вашингтоном и Тель-Авивом, но одновременно способна осложнить отношения с Турцией, Сомали и рядом других государств. Иными словами, цена такого шага пока может оказаться выше его непосредственной отдачи.

Но для Азербайджана важен не только сам вопрос о возможном признании. Гораздо важнее то, что подобные идеи вообще появляются. Они свидетельствуют о попытке вывести конкуренцию интересов между Ереваном и Баку из исключительно региональной плоскости в более широкое международное пространство. Южный Кавказ перестает рассматриваться как единственная площадка, где стороны могут продвигать свои интересы. На первый план выходят транспортные маршруты, энергетические цепочки, дипломатические коалиции, морская безопасность и отношения с государствами, находящимися за тысячи километров от Баку и Еревана. И здесь Сомалиленд становится своего рода пробным шаром.

Если такая модель когда-либо будет принята Ереваном, она может быть распространена и на другие географические направления. Армения может искать страны и международные площадки, где ее собственные интересы пересекаются с интересами США, Франции, Израиля или других крупных игроков, а затем превращать эти совпадения в политический капитал.

Это уже совершенно другая модель внешней политики. Вместо попытки напрямую изменить баланс сил Армения может стремиться создавать для Азербайджана дополнительные внешние ограничения. Баку, впрочем, располагает собственным ответом на такую стратегию — и он принципиально отличается от армянской модели. Азербайджан уже давно строит внешнюю политику через сеть взаимосвязей: Турция, Израиль, Центральная Азия, Европа, исламский мир, энергетические и транспортные партнеры. Поэтому появление новых дипломатических площадок против Баку не обязательно означает изменение общего баланса.

Но оно требует от Азербайджана постоянного расширения собственного присутствия. Особенно показательно, что вопрос Сомалиленда уже стал для Баку частью более широкой африканской и исламской дипломатии. Азербайджан не просто выступил с заявлением в поддержку Сомали, но и участвовал в работе ОИС по этому вопросу. В феврале 2026 года Баку также принимал первого постоянного посла Сомали в Азербайджане, а стороны обсуждали расширение политического, экономического, гуманитарного, энергетического и другого сотрудничества. Это означает, что у Баку уже существует собственная дипломатическая инфраструктура вокруг данной темы. И в этом заключается принципиальная разница.

Для Армении признание Сомалиленда могло бы стать попыткой создать новую внешнюю опору. Для Азербайджана вопрос Сомали уже вписывается в существующую систему международных связей и принципов внешней политики. Поэтому нынешнее заявление Еревана нельзя трактовать как победу одной стороны или окончательное закрытие темы. Скорее, оно показывает пределы готовности Армении идти на радикальные дипломатические эксперименты.

Рубин предложил Еревану довольно рискованную сделку: получить потенциальные бонусы на американском и израильском направлении в обмен на готовность войти в сложный конфликт вокруг статуса Сомалиленда и одновременно бросить вызов турецким интересам.

Армения пока от этой сделки отказывается. Но сама постановка вопроса уже важна. Она показывает, что в определенных внешнеполитических кругах существует запрос на поиск для Еревана новых инструментов взаимодействия с Анкарой и воздействия на позиции Баку. И если одна конкретная инициатива не будет реализована, это еще не означает исчезновения самой тенденции.

Для Азербайджана поэтому опасно смотреть на подобные предложения как на экзотику или личную инициативу отдельного аналитика. В современной геополитике идеи нередко становятся политикой именно после того, как проходят несколько стадий публичного обсуждения, экспертной апробации и дипломатического тестирования.

Сегодня Ереван говорит: вопроса признания Сомалиленда в его внешнеполитической повестке нет. Завтра сама конфигурация международных отношений может быть иной. Поэтому главный вывод для Баку состоит не в том, что Армения вот-вот признает Сомалиленд. Оснований для такого утверждения сейчас нет. Главный вывод в другом: конкуренция интересов между Азербайджаном и Арменией постепенно становится частью более широкой борьбы за международные связи, маршруты и стратегические партнерства.

В этой связи Баку должен следить не только за тем, что происходит в Ереване, но и за тем, какие внешние идеи вокруг Армении получают поддержку в Вашингтоне, Тель-Авиве и других центрах силы. Сомалиленд сегодня может не входить во внешнеполитическую повестку Армении. Но сама идея использовать его как инструмент против Турции и для изменения отношений Израиля с Азербайджаном уже прозвучала. И это, пожалуй, главный сигнал.

Потому что следующая геополитическая попытка давления на Баку может появиться уже не на Южном Кавказе — и не обязательно будет выглядеть как инициатива, непосредственно связанная с Азербайджаном.

Заур Нурмамедов
Источник

Окоп как «агрессия»: почему Sputnik Армения боится азербайджанской инфраструктуры

Публикация Sputnik Армения о якобы «расширении и укреплении азербайджанской военной позиции на территории Армении» — очередной пример того, как незавершённость армяно-азербайджанской делимитации используется для информационной атаки на Баку. Авторы материала, ссылаясь на спутниковые снимки и сопоставление карт, фактически предлагают принять собственную картографическую интерпретацию за установленный юридический факт. Однако наличие траншей, укреплений или подъездных путей ещё не отвечает на главный вопрос: где именно проходит государственная граница в конкретной точке.

Это принципиально важно, поскольку армяно-азербайджанская граница до сих пор не прошла полного процесса делимитации и демаркации. Стороны договорились определять её на основе границы между советскими республиками на момент распада СССР, а в 2024 году приступили к практическому оформлению отдельных участков. В районе Тавуша было согласовано около 12,6 километра границы и установлены пограничные столбы. То есть юридическое и физическое оформление линии продолжается, а не является завершённым фактом на всей её протяжённости.

Отсюда возникает ключевой вопрос к самой публикации Sputnik: может ли журналистское сопоставление спутниковых снимков и карт заменить межгосударственную процедуру установления границы? Очевидно, нет. Спутниковый снимок показывает расположение объекта, но не определяет его международно-правовой статус. Если конкретный участок действительно находится на территории Армении, это должно подтверждаться результатами согласованной сторонами делимитации, а не редакционной картой или измерением расстояния в Google Maps. До этого подобные утверждения остаются политической интерпретацией.

Тем более что вопрос границы уже несколько лет находится в центре официального переговорного процесса. 16 января 2025 года комиссии под руководством вице-премьеров Азербайджана и Армении Шахина Мустафаева и Мгера Григоряна договорились продолжать работу от точки стыка границ Азербайджана, Армении и Грузии в южном направлении. Именно этот механизм, а не медиапубликации, должен определить прохождение оставшихся участков.

На этом фоне характер подачи Sputnik выглядит особенно показательно. Вместо вопроса о том, как завершить делимитацию, авторы предлагают представить азербайджанскую военную инфраструктуру как свидетельство территориального продвижения. Иными словами, незавершённость юридического процесса превращается в аргумент против одной из сторон этого процесса.

При этом невозможно рассматривать нынешнюю ситуацию вне последствий войны 2020 года. Азербайджан восстановил контроль над своими международно признанными территориями и получил возможность заново организовать систему охраны государственной границы. Для государства, значительная часть территории которого десятилетиями находилась под армянской оккупацией, укрепление приграничных рубежей является естественной функцией национальной безопасности, а не экстраординарным политическим актом.

Дополнительный контекст дают события 2021 года, когда на армяно-азербайджанской границе происходили вооружённые инциденты. Азербайджан сообщал о попытках проникновения армянских военнослужащих, минировании отдельных участков и обстрелах своих позиций. Поэтому появление укреплённых опорных пунктов после этих событий нельзя автоматически объявлять подготовкой к наступлению. В горной местности инженерное оборудование позиций — траншеи, подъездные пути, укрепления — является стандартным средством наблюдения, защиты личного состава и контроля над подступами.

Получается очевидный парадокс: от Азербайджана требуют неукоснительно соблюдать границу, которая ещё не прошла полную процедуру делимитации, и одновременно осуждают его за создание инфраструктуры, необходимой для защиты своих рубежей. Между тем безопасность и делимитация — не взаимоисключающие процессы. Государство вправе обеспечивать безопасность сегодня, пока комиссии определяют юридическую линию границы на будущее.

Именно поэтому особенно важно обратить внимание не только на содержание нынешней публикации, но и на редакционную среду, в которой она появилась. Sputnik Армения далеко не впервые освещает Азербайджан через откровенно конфликтную и политизированную оптику. В его материалах на протяжении многих лет воспроизводится терминология и информационная рамка армянского дискурса вокруг карабахского конфликта. Показателен хотя бы тот факт, что ресурс продолжает использовать нарративы, связанные с так называемым «Арцахом», несмотря на радикально изменившуюся после 2020 года политико-правовую реальность.

Претензии Sputnik Армения на объективность при освещении армяно-азербайджанских отношений противоречат его фактической редакционной практике. Издание последовательно использует армянскую топонимику применительно к населенным пунктам и местностям Карабахского региона Азербайджана, а в материалах о судебных процессах в Баку над обвиняемыми в военных преступлениях гражданами Армении применяет предвзятые, оценочные формулировки, заранее формируя нужный подтекст у аудитории.

На этом фоне нынешняя статья о «позиции ВС Азербайджана на территории Армении» выглядит не отдельным нейтральным расследованием, а продолжением устойчивой информационной линии, в которой азербайджанская сторона заранее помещается в позицию потенциального нарушителя, а армянская — в позицию объекта угрозы. Особенно примечательно, что такой вывод делается до завершения официальной процедуры определения границы.

Однако Сюник важен не только как потенциальная зона военного соприкосновения. Его географическое положение делает регион одним из ключевых узлов будущей транспортной архитектуры Южного Кавказа. Через него может проходить маршрут, связывающий Азербайджан с Нахчываном, Турцией и далее с более широкими рынками. Поэтому безопасность этого пространства имеет значение не только для двух соседних государств, но и для всей региональной системы коммуникаций.

Для Баку восстановление транспортных связей — часть более масштабной стратегии превращения Южного Кавказа из пространства закрытых границ в транзитный узел между Каспием, Турцией, Ираном, Центральной Азией и Европой. В этом контексте обеспечение безопасности приграничных районов становится одновременно военной задачей сегодняшнего дня и условием реализации инфраструктурных проектов завтрашнего дня.

Именно поэтому попытка представить каждый новый окоп как доказательство агрессивных намерений выглядит политически мотивированной. В сложной горной местности, на ещё не полностью демаркированной границе и в регионе, где после войны уже происходили вооружённые инциденты, наличие инженерно оборудованных позиций само по себе не является доказательством подготовки наступления.

Настоящая проблема заключается в другом: Южный Кавказ находится между двумя реальностями. Старая система конфликта разрушена, но новая система окончательно оформленных государственных границ ещё не создана. В этой переходной зоне любое изменение на земле легко превращается в предмет информационной борьбы. Спутниковый снимок становится политическим аргументом, военная позиция — доказательством «агрессии», а незавершённая делимитация — удобным пространством для взаимных обвинений.

Устранить эту неопределённость можно только одним способом — завершить делимитацию и демаркацию. Тогда вопрос о принадлежности конкретного участка будет решаться не публикациями СМИ и не интерпретациями карт, а официально согласованной линией границы.

До этого момента Азербайджан имеет право обеспечивать безопасность своих военнослужащих и контролируемых им рубежей. Это не отменяет переговорного процесса, а, напротив, делает его практический результат ещё более необходимым.

Поэтому главный вопрос заключается не в том, почему Баку укрепляет свои позиции. Для государства, прошедшего через войну, оккупацию и последующее восстановление контроля над своими территориями, ответ очевиден: безопасность не может быть поставлена на паузу до тех пор, пока дипломатические комиссии не завершат работу. Гораздо важнее понять, почему обычную оборонительную инфраструктуру пытаются представить как доказательство территориальной экспансии.

В этом смысле публикация Sputnik Армения — не просто спор вокруг одной военной позиции. Она отражает более масштабную борьбу за интерпретацию новой реальности Южного Кавказа. Азербайджан стремится закрепить результаты войны, обеспечить безопасность своих границ, восстановить транспортные связи и перевести отношения с Арменией из режима конфликта в режим юридически оформленного мира. И чем быстрее граница будет определена на земле и закреплена документально, тем меньше пространства останется для информационных манипуляций.

Мир в регионе начинается не с отсутствия военных позиций. Он начинается с признанной границы, работающих механизмов безопасности и отказа превращать каждый пограничный объект в повод для новой конфронтации — в том числе информационной.

Заур Нурмамедов
Источник

«Вы мужчина или женщина?»: спор о 102-й базе обнажил кризис Москвы и Еревана

Иногда одна фраза способна точнее официального заявления показать реальное состояние двусторонних отношений. Реакция официального представителя МИД России Марии Захаровой на слова премьер-министра Армении Никола Пашиняна о 102-й российской военной базе — цитата из «Собачьего сердца» Михаила Булгакова: «Вы мужчина или женщина?» — именно такой случай.

На поверхности это выглядит как очередной выпад в адрес армянского премьера. Но за литературной иронией просматривается гораздо более серьёзная проблема: Москва всё меньше воспринимает Ереван как предсказуемого союзника. А спор вокруг российской базы в Гюмри становится не отдельным эпизодом дипломатической перепалки, а отражением гораздо более глубокого кризиса российско-армянских отношений.

Пашинян заявил, что Армения не считает присутствие 102-й российской военной базы жизненно необходимым. При этом он подчеркнул, что вопрос о её выводе с Россией не обсуждался, а если Москва сама примет решение покинуть Армению, Ереван возражать не будет. Формально это не требование о выводе российских военных. Но политический смысл заявления значительно шире. Армянское руководство фактически отказывается признавать российское военное присутствие безусловной основой собственной безопасности, одновременно не беря на себя ответственность за его прекращение.

Именно эта двойственность, по всей видимости, и стала объектом иронии Захаровой. Ещё в июле Пашинян говорил в Варшаве, что у Армении нет никаких планов и вопросов относительно присутствия 102-й базы. Спустя несколько недель формулировка уже иная: база не является жизненно необходимой, а её возможный вывод со стороны России Ереван готов принять. Для Москвы проблема заключается не только в изменении риторики. Гораздо важнее другое: Ереван оставляет за собой возможность менять политическую оценку российского присутствия, не делая окончательного выбора.

Булгаковская цитата в таком контексте превращается в политический упрёк: определитесь. Если российская база действительно больше не нужна, почему Армения сама не ставит вопрос о её выводе? Если же она сохраняет значение для безопасности страны, почему армянское руководство публично ставит под сомнение необходимость её присутствия? Речь, таким образом, идёт уже не только о судьбе конкретного военного объекта, а о последовательности всей внешнеполитической линии Еревана.

Эта последовательность в последние годы действительно становится всё более проблематичной для Москвы. Армения заморозила участие в работе ОДКБ, резко усилила взаимодействие с Европейским союзом и западными структурами, а армянское руководство всё чаще говорит о необходимости диверсифицировать внешние связи и систему безопасности. При этом формального разрыва с Россией не произошло. Сохраняются экономические и гуманитарные связи, а российское военное присутствие продолжает существовать.

Именно сочетание этих двух тенденций — политического дистанцирования от Москвы и сохранения значительной части прежних связей — и создаёт нынешнюю неопределённость. Ереван стремится расширить пространство для внешнеполитического манёвра, не закрывая окончательно российское направление. Москва же всё меньше готова воспринимать подобную модель как полноценное союзничество. Для неё союзник — это не просто государство, с которым поддерживаются дипломатические отношения. Это партнёр, чья стратегическая позиция должна быть относительно предсказуемой.

Отсюда и возникает главный конфликт интересов. Армения хочет уменьшить зависимость от России, не принимая при этом одномоментного решения о полном разрыве. Россия, напротив, заинтересована в сохранении не только формальных связей, но и своего стратегического присутствия. Поэтому каждое новое заявление Еревана о пересмотре прежних отношений Москва воспринимает уже не как отдельный политический сигнал, а как часть последовательного процесса вытеснения России из армянской системы безопасности.

В этом контексте 102-я база приобретает особое значение. Она является не просто военным объектом, а одним из наиболее заметных материальных символов российского присутствия в Армении. На протяжении десятилетий её существование было связано с военно-политическим союзничеством двух стран. Поэтому разговор о её будущем неизбежно выходит за рамки вопроса о размещении российских военнослужащих.

Если российская база действительно перестаёт быть необходимой Армении, возникает принципиальный вопрос: что приходит ей на смену? Отказаться от российского военного присутствия политически можно значительно быстрее, чем создать полноценную альтернативную систему безопасности. Западные страны способны расширять военное сотрудничество с Арменией, проводить совместные учения, помогать реформировать вооружённые силы и поставлять оборудование. Но всё это ещё не означает автоматического появления структуры, которая сможет в полном объёме заменить российский фактор.

Именно здесь проявляется главное противоречие нынешнего курса Еревана. Политически Армения получает больше свободы манёвра, дистанцируясь от Москвы. Но стратегически эта свобода требует новых гарантий и ресурсов. Внешнеполитическая диверсификация сама по себе не является системой безопасности. Она становится ею только тогда, когда за политическими декларациями появляются реальные военные, институциональные и союзнические механизмы.

Поэтому спор о 102-й базе имеет значение не только для Москвы и Еревана. Возможное сокращение российского военного присутствия в Армении неизбежно затронет весь Южный Кавказ. Если Россия теряет одну из своих ключевых опор в регионе, пространство получают другие центры силы — прежде всего Европейский союз, США и Турция. Азербайджан также оказывается важнейшим участником новой конфигурации, учитывая изменение регионального баланса и развитие собственных военно-политических и транспортных связей.

Для Москвы это означает потенциальное сокращение возможностей влиять на процессы в регионе, который ещё недавно во многом находился в зоне её стратегического присутствия. Для Еревана — необходимость доказать, что отход от прежней модели отношений с Россией способен обеспечить не только политическую самостоятельность, но и реальную безопасность. Для западных игроков — возможность закрепиться в ещё одной точке Южного Кавказа.

Как раз поэтому российская реакция на заявления Пашиняна становится всё более эмоциональной. Москва уже не ограничивается дипломатическими формулами и всё чаще переходит к публичной полемике. Ранее Захарова призывала армянского премьера «набраться мужества и рассказать всю правду» по теме российско-армянских отношений. Теперь в ход пошла булгаковская сатира.

Форма ответа здесь не менее важна, чем его содержание. Когда дипломатический спор переходит от традиционного языка заявлений к персональной иронии, это свидетельствует о снижении уровня доверия. Москва уже не столько пытается убедить Ереван сохранить прежнюю модель отношений, сколько публично фиксирует его непоследовательность и демонстрирует собственное раздражение.

Причём адресатом этой риторики является не только Пашинян. Такие заявления работают одновременно на несколько аудиторий — российскую, армянскую и международную. Москве важно показать, что изменение армянского курса не является, с её точки зрения, вынужденным следствием поведения России, а представляет собой самостоятельный политический выбор Еревана. Тем самым ответственность за возможное дальнейшее ухудшение отношений переносится на армянское руководство.

Однако и у российской позиции есть пределы. Публичная критика способна продемонстрировать раздражение, но не возвращает утраченное доверие. Если Москва хочет сохранить своё влияние в Армении, ей придётся отвечать не только на риторику Еревана, но и на более глубокий вопрос — почему армянское руководство пришло к выводу, что его безопасность больше не должна опираться преимущественно на российский фактор.

Ереван, в свою очередь, тоже сталкивается с неизбежным выбором. Невозможно бесконечно сохранять промежуточную модель, при которой российское присутствие объявляется необязательным, но одновременно окончательного решения о его будущем не принимается. Рано или поздно политическая формула должна получить практическое содержание.

Если Армения действительно считает российскую базу пережитком прежней системы безопасности, следующим шагом неизбежно станет формирование альтернативных механизмов. Если же Ереван заинтересован в сохранении российского присутствия, ему придётся объяснить, почему оно остаётся частью национальной системы безопасности после столь масштабного политического дистанцирования от Москвы.

Именно поэтому вопрос о 102-й базе сегодня важнее самой базы. Он показывает, что прежняя модель российско-армянского союзничества постепенно перестаёт работать. Москва требует определённости и сохранения стратегических обязательств. Ереван требует большей свободы действий и возможности самостоятельно определять конфигурацию своих внешних связей. Между этими позициями пока сохраняется пространство для манёвра, но оно становится всё уже.

В конечном счёте речь идёт уже не о том, сохранится ли российская база в Гюмри в её нынешнем виде. Вопрос гораздо шире: останется ли Россия ключевым элементом армянской системы безопасности или её место начнут постепенно занимать другие центры силы.

Поэтому булгаковское «Вы мужчина или женщина?» в данном случае звучит не просто как язвительная реплика в адрес Пашиняна. За литературной формулой скрывается вполне конкретный политический вопрос, который Москва всё настойчивее адресует Еревану: кто вы для России и кем хотите быть дальше?

И ответ на него будет иметь последствия далеко за пределами российско-армянских отношений. Если Ереван окончательно пересмотрит роль Москвы, речь пойдёт уже не о корректировке двусторонних связей, а о смене архитектуры безопасности Южного Кавказа. А значит, спор вокруг 102-й базы может оказаться не финальным эпизодом старого союзничества, а одним из первых признаков формирования совершенно нового регионального баланса.

Заур Нурмамедов
Источник

Поздравление Алиева Мелони: символ более широкого сближения Баку и Рима

Джорджа Мелони вышла на новый этап своей политической карьеры, закрепив за собой статус одного из наиболее устойчивых европейских лидеров последних лет. Для Италии, где правительства десятилетиями отличались нестабильностью, продолжительное пребывание одного кабинета у власти само по себе является серьезным политическим достижением. Неудивительно, что этот рубеж привлек внимание за пределами страны. Одним из первых Мелони поздравил президент Азербайджана Ильхам Алиев. Ответ итальянского премьера, в котором она подчеркнула «искреннюю дружбу народов» и заговорила о новых возможностях для сотрудничества, показателен уже не столько с точки зрения протокола, сколько с позиции геополитики.

За последние годы Баку и Рим выстроили отношения, которые заметно вышли за рамки традиционной двусторонней торговли. Энергетика стала их фундаментом, но сегодня она лишь часть более масштабной конструкции, включающей транспорт, инвестиции, инфраструктуру и региональную безопасность.

Для Италии Азербайджан представляет интерес прежде всего как надежный источник энергоресурсов. Страна остается одним из ключевых покупателей азербайджанского газа, поступающего в Европу по Трансадриатическому газопроводу — западному участку Южного газового коридора. После радикальной перестройки европейской энергетической политики значение этого маршрута существенно возросло. Поставки из Азербайджана вписались в стратегию сокращения зависимости Европы от российских энергоносителей и диверсификации источников импорта.

Для Рима это уже давно не просто коммерческий вопрос. Энергетическая безопасность превращается в один из инструментов внешней политики, а контроль над маршрутами поставок приобретает такое же значение, как доступ к самим ресурсам. Азербайджан в этой системе занимает особое положение: он соединяет Каспий с европейским энергетическим рынком и одновременно находится на пересечении нескольких перспективных транспортных направлений.

Для Баку европейский рынок также имеет стратегическое значение. Диверсификация экспорта снижает зависимость от отдельных направлений, а энергетическое партнерство с государствами ЕС создает дополнительный политический ресурс. Чем больше европейская инфраструктура оказывается связана с азербайджанским направлением, тем выше значение Баку в расчетах европейских столиц.

Но превращать отношения Баку и Рима исключительно в энергетический альянс уже недостаточно. Южный Кавказ быстро меняет свое значение для Европы. Регион становится частью более крупной системы, связывающей Каспий, Центральную Азию, Турцию и европейские рынки.

В этой конфигурации на первый план выходит транспорт. Азербайджан стремится закрепиться как один из ключевых узлов Среднего коридора — маршрута, связывающего Китай и Центральную Азию с Европой через Каспийское море, Южный Кавказ и Турцию. Для европейских государств это означает возможность получить дополнительные логистические каналы, менее зависимые от традиционных маршрутов через Россию. Для Баку — шанс превратить выгодное географическое положение в политический и экономический капитал.

Италия заинтересована в таком развитии не меньше других крупных европейских экономик. Рим получает возможность укреплять связи не только с Азербайджаном, но и с более широким евразийским пространством, которое постепенно становится важнее для европейской торговли и энергетической безопасности.

Особое значение здесь приобретает Турция. Азербайджано-турецкая связка уже создала инфраструктурную и энергетическую основу для выхода Каспийского региона на европейское направление. Италия, углубляя отношения с Баку, получает возможность взаимодействовать с этой системой через одного из ее ключевых участников. Поэтому формула Баку—Рим фактически существует внутри более широкой географии Азербайджан—Турция—Европа.

Это меняет и политический вес самого Азербайджана. Баку становится для Европы важен не только потому, что поставляет газ, но и потому, что способен участвовать в формировании маршрутов, связывающих европейское пространство с Каспием и Центральной Азией.

На этом фоне становится понятнее и итальянская стратегия. Рим получает возможность расширять собственное влияние на Южном Кавказе без необходимости превращать присутствие в политическое противостояние. Италия действует прежде всего через экономику — энергетику, инвестиции, транспорт и промышленную кооперацию. Такой подход позволяет ей постепенно наращивать влияние там, где европейская политика становится все более конкурентной.

Здесь особенно заметен контраст с Францией. Париж также стремится усилить свое присутствие на Южном Кавказе, но делает ставку на другую модель. Французская политика гораздо сильнее опирается на политическую и ценностную повестку, вопросы безопасности и поддержку Армении. Рим же выстраивает отношения с Баку преимущественно вокруг экономических и стратегических интересов.

Для Азербайджана эта разница принципиальна. Баку заинтересован в европейских партнерах, которые готовы обсуждать конкретные проекты и долгосрочные интересы, не превращая двусторонние отношения в постоянную политическую дискуссию. Поэтому прагматичная позиция Италии получает дополнительную ценность. В более широком смысле речь идет о конкуренции различных европейских подходов к Южному Кавказу. Франция стремится расширять политическое влияние, Италия — экономическое и энергетическое присутствие. Обе модели преследуют собственные интересы, но используют разные инструменты.

Для Азербайджана наличие нескольких европейских центров интереса к региону создает дополнительное пространство для дипломатического маневра. Баку получает возможность не просто реагировать на европейскую политику, а самому становиться одним из факторов, влияющих на ее формирование. И здесь проявляется еще одна важная особенность итало-азербайджанских отношений. Для Рима партнерство с Баку — это способ получить более прочные позиции в пространстве между Европой, Турцией, Каспием и Центральной Азией. Для Баку — возможность укрепить связи с одной из крупнейших экономик Евросоюза и одновременно усилить свое присутствие в европейской политической повестке.

Персональное доверие между Алиевым и Мелони в этой системе также приобретает практическое значение. Теплая реакция итальянского премьера на поздравление президента Азербайджана, включая формулу об «искренней дружбе народов», выходит за рамки обычного дипломатического протокола. Когда за отношениями лидеров стоят энергетические проекты, инвестиции и стратегические интересы, личные контакты становятся дополнительным механизмом продвижения конкретных решений.

Не случайно Мелони упомянула и «новые важные возможности для сотрудничества». За этой формулировкой может стоять дальнейшее расширение двусторонней повестки — от энергетики до транспорта, инфраструктуры и инвестиций. Особенно перспективным становится направление, связанное с ролью Азербайджана в новых евразийских маршрутах.

Таким образом, сводить итало-азербайджанские отношения к формуле «Италия покупает азербайджанский газ» уже невозможно. Газ стал отправной точкой, но значение партнерства определяется более широкой системой интересов.

Азербайджан предлагает Европе не только энергоресурсы. Он предлагает доступ к Каспию, участие в новых транспортных маршрутах и возможность укреплять связи с Центральной Азией через Южный Кавказ и Турцию. Италия, в свою очередь, стремится использовать эти возможности для укрепления собственной экономической и политической позиции внутри меняющейся европейской системы.

В этом и заключается главный геополитический смысл сближения Баку и Рима. Речь идет уже не просто о двустороннем партнерстве двух государств, а о формировании одного из элементов новой географии европейского влияния.

Если раньше Азербайджан воспринимался в Европе прежде всего как альтернативный поставщик энергоресурсов, то сегодня его значение постепенно расширяется. Энергетика, транспорт, Каспий и Средний коридор складываются в единую систему, в которой Баку получает гораздо больший стратегический вес.

Для Италии партнерство с Азербайджаном становится способом укрепить позиции на направлении, значение которого для Европы будет только расти. Для Азербайджана отношения с Римом — это возможность закрепить собственную роль в европейской архитектуре энергетики, торговли и транспортной связанности.

Поэтому за коротким обменом поздравлениями между Алиевым и Мелони просматривается гораздо более серьезная тенденция. Баку и Рим сближаются не вопреки геополитическим изменениям, а именно потому, что эти изменения создают для них новые точки пересечения интересов. И чем активнее Европа перестраивает энергетические и транспортные маршруты, тем выше стратегическая цена азербайджано-итальянского партнерства.

Заур Нурмамедов
Источник