Пезешкиан становится главным испытанием новой власти Ирана

Попытка отправить в отставку министра иностранных дел Ирана Аббаса Арагчи — это гораздо больше, чем очередной конфликт между парламентом и правительством. Зарегистрированный 6 октября запрос на его импичмент показывает, что после войны и смены верховного лидера внутри Ирана идет борьба за самое важное — за право определять внешнюю политику, пределы переговоров с США и ответственность за последствия конфликта. Формально претензия к Арагчи связана с его контактом с американским спецпредставителем Стивом Уиткоффом в Нью-Йорке. Ультраконсервативные депутаты утверждают, что министр действовал без разрешения Моджтабы Хаменеи и Высшего совета национальной безопасности. Но секретарь Совета Мохсен Резаи заявил обратное: условия Ирана должны были быть переданы посредникам, то есть дипломатический канал существовал с ведома руководства.

Именно это противоречие и является главным в истории. Если Арагчи действительно получил санкцию на контакты, его пытаются наказать не за нарушение государственной линии, а за сам факт ведения переговоров с американцами. Если же министр вышел за установленные рамки, возникает вопрос о том, насколько четко сегодня работает вертикаль принятия решений. В обоих случаях проблема одна: после смерти Али Хаменеи внутри Ирана меняется не только состав руководства, но и механизм согласования стратегических решений.

Аналитики все чаще описывают эту систему не как прямой переход к власти военных, а как формирование новой «коалиции безопасности». Так, Хамидреза Азизи отмечает, что КСИР действительно стал влиятельнее, однако не вытеснил остальные институты: президент по-прежнему возглавляет Высший совет национальной безопасности, парламент сохраняет политический вес, Арагчи отвечает за формальную дипломатию, а верховный лидер остается главным источником кадровых назначений в силовом блоке. Поэтому речь пока идет не о военной диктатуре, а о более коллективной и силовой модели принятия решений.

Но эта оговорка не должна скрывать главного изменения. Война объективно усилила тех, кто контролирует силовой ресурс. Аналитики Critical Threats Group отмечают, что Моджтаба Хаменеи в августе провел серию назначений в высшем военном руководстве, выдвинув новое поколение жестких представителей КСИР. По их оценке, именно эти фигуры формируют новое ядро принятия решений и во многом связаны с приходом Моджтабы к власти.

Еще жестче ситуацию описывает ISW/CTP: аналитики фиксировали противостояние между командующим КСИР Ахмадом Вахиди и его окружением, с одной стороны, и более прагматичным блоком, в который входят Пезешкиан, Арагчи и спикер парламента Мохаммад Багер Галибаф, — с другой. В их оценке, силовое крыло пыталось ограничивать полномочия переговорной команды и не допускать, чтобы дипломаты самостоятельно определяли параметры возможного соглашения с Вашингтоном.

Именно поэтому Арагчи оказался в эпицентре конфликта. Он одновременно необходим системе и неудобен для ее наиболее жесткой части. Ирану нужен человек, способный разговаривать с американцами, потому что даже после войны Тегеран нуждается в экономической передышке, восстановлении нефтяных доходов и снижении риска нового конфликта. Но для силового крыла дипломатия допустима только как продолжение стратегии давления. Переговорщик должен иметь возможность говорить с противником, но не должен получать самостоятельного права определять, где заканчиваются требования Ирана.

Показательно, что после встречи Арагчи с американскими представителями критика пришла не только от депутатов. Агентство Tasnim, связанное с КСИР, обвинило министра в переговорах без разрешения и потребовало от него извинений. Патрик Клоусон из Washington Institute обращает внимание именно на этот эпизод как на признак того, что конфликт вокруг дипломатии проходит непосредственно через силовой информационный контур. Эксперт Али Альфонех, анализируя реакцию иранских СМИ на встречу Арагчи с американцами, также отмечает четкое расхождение: реформаторские и технократические медиа оценили переговоры положительно, тогда как жесткие и связанные с КСИР ресурсы назвали их ненужными и контрпродуктивными.

Это уже не спор о внешней политике. Это спор о том, кто внутри государства имеет право определять внешнюю политику.

На этом фоне особенно важна судьба Масуда Пезешкиана. Его положение значительно сложнее, чем может показаться. Он не является центром силовой политики Ирана, но именно его правительство несет основную политическую ответственность за экономику, социальную ситуацию и работу государственного аппарата. В результате президент превращается в своеобразный буфер между обществом и теми структурами, которые принимают стратегические решения в сфере безопасности.

Именно поэтому вопрос о Пезешкиане нельзя сводить к тому, является ли он «слабым президентом». Его проблема институциональная: он отвечает за последствия решений, которые не всегда принимает сам. Если переговоры с США провалятся, давление обрушится на правительство. Если экономика продолжит ухудшаться, виновным окажется кабинет. Если же переговоры дадут результат, радикальная часть системы может представить его как чрезмерную уступчивость.

Эксперт Алекс Ватанка из Middle East Institute обращает внимание на особенно показательный эпизод: слухи о возможной отставке Пезешкиана летом стали настолько серьезными, что их были вынуждены публично опровергать и его администрация, и офис Моджтабы Хаменеи. По мнению Ватанки, сама судьба президента стала своеобразным индикатором борьбы за направление Ирана после войны.

При этом Пезешкиан не обязательно является пассивной фигурой. Его угроза отставкой в случае блокирования дипломатических договоренностей, о которой сообщали различные источники, могла быть не только проявлением слабости, но и попыткой заставить верховное руководство разделить ответственность за выбранный курс. Если президент уходит, проблема не исчезает — она возвращается к тем институтам, которые фактически определяют стратегию государства. Поэтому сохранение Пезешкиана может быть выгодно и самому силовому центру: пока он остается президентом, значительная часть экономической и политической ответственности остается на гражданском правительстве.

В этом смысле кадровая борьба вокруг Арагчи может быть лишь первым уровнем более масштабного процесса. Отставка министра нефти Мохсена Пакнежада, произошедшая 4 октября, сама по себе не доказывает политической чистки: официально речь идет о личных обстоятельствах и ранее поданном прошении. Но совпадение по времени показательно. Нефть и дипломатия — два главных ресурса, которые необходимы Ирану после войны: первая обеспечивает государство деньгами, вторая создает возможность получить экономическую передышку.

Поэтому происходящее можно рассматривать как поиск новой системы ответственности. Кто отвечает за переговоры? Кто отвечает за нефтяные доходы? Кто отвечает за последствия войны? И кто в конечном итоге должен объяснять населению, почему страна оказалась в нынешнем положении?

Для Азербайджана этот процесс имеет непосредственное значение. Любое перераспределение влияния внутри Тегерана неизбежно отражается на северном направлении и на отношении Ирана к Баку. В марте Баку и Тегеран уже столкнулись с серьезным кризисом после атак беспилотников с территории Ирана по Нахчывану; азербайджанская сторона потребовала расследования. При этом Баку одновременно продолжал дипломатические контакты с Арагчи и подчеркивал необходимость прекращения военной эскалации и сохранения стабильности в регионе.

Для Азербайджана здесь особенно важен не сам факт усиления КСИР, а то, какая часть новой иранской системы получит больше влияния на политику в отношении соседей. Если верх возьмут прагматики, заинтересованные в восстановлении торговли, транзита и снижении региональной напряженности, Баку получит больше пространства для дипломатического маневра. Если же усилится логика постоянной мобилизации, подозрительности и поиска внешних угроз, отношения с соседями будут все чаще рассматриваться через призму безопасности.

При этом ослабление гражданского правительства в Иране не обязательно означает усиление влияния соседних государств. Напротив, более фрагментированная система может быть менее предсказуемой: отдельные силовые центры получают больше возможностей проводить собственную линию. Для Азербайджана это означает необходимость одновременно поддерживать политический канал с Тегераном и внимательно отслеживать действия силового аппарата, особенно в приграничном пространстве.

В итоге история с Арагчи показывает не распад иранской системы, а ее перестройку. Моджтаба Хаменеи формирует собственную вертикаль, КСИР получает больший вес, парламентские радикалы пытаются контролировать дипломатический аппарат, а Пезешкиан пытается сохранить для гражданского правительства пространство, необходимое для управления экономикой и переговоров.

Поэтому вопрос заключается не столько в том, уйдет ли Арагчи. Гораздо важнее, сохранится ли в Иране возможность проводить дипломатию как инструмент государственной политики, а не как исключительную прерогативу силового аппарата.

Если Тегерану потребуется экономическая передышка, Арагчи и Пезешкиан еще будут нужны системе. Если же руководство решит, что для сохранения режима важнее новая мобилизация и максимальная жесткость, давление на гражданский блок будет усиливаться.

И тогда кадровая борьба вокруг одного министра станет лишь первым признаком более глубокого изменения. Иран сейчас решает не вопрос о том, кто будет министром иностранных дел. Он решает, кто после войны будет иметь право говорить от имени государства — дипломат, президент, парламент, КСИР или новый верховный лидер. От ответа на этот вопрос будет зависеть не только будущее самой Исламской Республики, но и безопасность всего Южного Кавказа.

Заур Нурмамедов
Источник

Москва признала ведущую роль Азербайджана на Южном Кавказе

Отношения России и Азербайджана после серьезного кризиса, вызванного катастрофой самолета AZAL, постепенно входят в новую фазу. Однако происходящее сегодня правильнее воспринимать не как возвращение к прежней модели, а как формирование нового формата взаимодействия — более прагматичного, основанного на взаимных интересах и учитывающего возросшую самостоятельность Баку.

Показательно, что Москва публично обозначает принципы, на которых, по ее оценке, строятся отношения с Азербайджаном. Директор четвертого департамента стран СНГ МИД России Михаил Калугин заявил, что российско-азербайджанские связи развиваются на основе добрососедства, взаимоуважения и учета интересов друг друга. По его словам, сторонам удалось «перевернуть страницу», связанную с авиакатастрофой декабря 2024 года, а развитие западного ответвления международного транспортного коридора «Север — Юг» будет продолжено.

Эта дипломатическая формула имеет более глубокий смысл, чем может показаться. Москва фактически признает, что устойчивое взаимодействие с Баку невозможно без учета его национальных приоритетов. В свою очередь, Азербайджан демонстрирует готовность сохранять тесные связи с Россией там, где они отвечают его собственным интересам. Речь идет уже не о восстановлении прежней системы, а о поиске более равновесной модели.

В этом контексте особое значение приобретает заявление президента Ильхама Алиева на VIII съезде партии «Ени Азербайджан» 2 октября. Глава государства подчеркнул, что внешняя политика должна исключать вмешательство во внутренние дела страны, и заявил, что Азербайджан не нуждается в чьем-либо покровительстве. Одновременно он отметил наличие стратегического партнерства Баку как с США, так и с Китаем.

Таким образом, российская формула о взаимоуважении и азербайджанский тезис об отсутствии необходимости в покровительстве фактически отражают одну тенденцию: Баку готов сотрудничать, но не принимать зависимость за партнерство. Для Москвы это означает необходимость адаптироваться к новой субъектности Азербайджана. Для Баку — возможность сохранять российское направление, не превращая его в исключительную внешнеполитическую опору.

Изменение баланса особенно заметно в экономике и логистике. Географическое положение Азербайджана превращает его в ключевое звено российского выхода к Ирану, Южной Азии и рынкам Персидского залива. Поэтому «Север — Юг» имеет значение далеко за пределами обычного транспортного проекта. Он связывает Россию, Азербайджан и Иран в единую инфраструктурную систему и одновременно повышает стратегическую ценность каждого из трех участников.

Для Москвы этот маршрут создает дополнительный выход на южные рынки. Для Баку — укрепляет статус транзитного узла и расширяет экономические возможности. Для Тегерана — открывает более устойчивый канал связи с Россией и евразийским пространством. В результате транспортная инфраструктура становится не только экономическим, но и геополитическим фактором, способным повышать устойчивость отношений между тремя странами.

Именно поэтому Иран занимает центральное место в новой конфигурации российско-азербайджанских связей. Его значение не ограничивается соседством: вокруг Ирана сходятся транспортные, энергетические и стратегические интересы Москвы и Баку. Любая серьезная эскалация вокруг Тегерана создает риски для «Севера — Юга», региональной торговли и безопасности Азербайджана. Следовательно, для Баку сохранение собственной территории и инфраструктуры вне военных сценариев, способных втянуть страну в конфликт, является не только вопросом внешней политики, но и условием экономической стабильности.

При этом российское направление существует в более широкой системе связей. Турция остается главным стратегическим союзником Азербайджана, Китай усиливает экономическое присутствие в регионе, а европейские страны заинтересованы в азербайджанских энергетических и транспортных возможностях. Развитие Среднего коридора одновременно повышает роль Баку для Анкары и Пекина, тогда как «Север — Юг» укрепляет его значение для Москвы и Тегерана.

В этом заключается главный ресурс азербайджанской внешней политики. Баку уже не столько балансирует между центрами силы, сколько стремится соединить различные экономические и транспортные системы на собственной территории. Чем больше внешних игроков заинтересовано в стабильности Азербайджана, тем выше пространство для его самостоятельного маневра. Поэтому конкуренция за влияние постепенно превращается в конкуренцию за участие в проектах, маршрутах и процессах, проходящих через страну.

Для Москвы это означает, что историческая инерция больше не может служить достаточной основой для сохранения политического веса. Российское присутствие будет зависеть от его практической востребованности — от торговли, инвестиций, транспортных проектов, приграничного сотрудничества и участия в региональной безопасности. Попытка опираться на представление об исключительной сфере влияния способна дать обратный эффект и ускорить дистанцирование Баку.

Для Азербайджана, в свою очередь, сотрудничество с Россией остается объективно выгодным, но должно вписываться в более широкую систему внешних связей. Баку не заинтересован ни в конфронтации с Москвой, ни в зависимости от нее. Его задача — сохранить одновременно рабочие отношения с Россией и Турцией, развивать связи с Китаем и Западом и поддерживать стабильный диалог с Ираном. Такая конфигурация требует постоянного баланса, но именно она дает стране максимальное пространство для самостоятельной политики.

Наиболее вероятным сценарием на ближайшие годы поэтому остается прагматическая стабилизация. Москва и Баку будут избегать новой политической эскалации и концентрироваться на направлениях, где совпадают экономические интересы. Ключевыми сферами станут транспорт, торговля, инвестиции, энергетика и приграничное сотрудничество. Главным индикатором устойчивости отношений станет не количество политических деклараций, а способность сторон создавать такие экономические связи, разрушение которых было бы невыгодно обеим сторонам.

При благоприятном развитии событий «Север — Юг» может стать одним из центральных проектов российско-азербайджанского взаимодействия, одновременно укрепляя трехстороннюю связку Москва — Баку — Тегеран. Это особенно важно на фоне растущей геополитической напряженности вокруг Ирана: чем глубже будут связаны транспортные и торговые интересы трех государств, тем выше будет их общая заинтересованность в сохранении стабильности.

Главный стратегический вывод заключается в том, что российско-азербайджанские отношения больше нельзя измерять прежними категориями «особой близости» или политической зависимости. Их будущее определяется новой географией интересов, в которой Азербайджан становится самостоятельным узлом пересечения российских, турецких, иранских, китайских и европейских стратегий.

Для Баку это возможность укреплять суверенитет без изоляции. Для Москвы — необходимость перейти от логики сохранения исключительного влияния к модели равноправного и прагматичного партнерства. В противном случае российское присутствие будет постепенно уступать место тем игрокам, которые быстрее адаптируются к изменившейся региональной реальности.

Поэтому нынешняя нормализация — это не возврат к прошлому, а проверка способности обеих сторон выстроить отношения нового поколения. Их устойчивость будет зависеть от трех факторов: уважения политической самостоятельности Азербайджана, расширения взаимовыгодных экономических связей и сохранения стабильности на направлении Россия — Азербайджан — Иран. Если эти условия сохранятся, сотрудничество сможет выйти из логики периодических кризисов и превратиться в устойчивое равновесное партнерство — без патронажа, без зависимости и без необходимости для Баку выбирать между центрами силы.

Заур Нурмамедов
Источник

Станет ли Алжир конкурентом Азербайджану за европейский энергорынок?

Подписание Алжиром, Тунисом, Италией, Австрией и Германией совместного заявления о политических намерениях в сфере «зелёного» водорода стало очередным шагом в формировании нового энергетического маршрута между Северной Африкой и Европой. В центре договорённостей находится SoutH2 Corridor — проект, предусматривающий производство водорода из возобновляемых источников в Северной Африке и его транспортировку в Италию, Австрию и Германию.

Проект предполагает создание около 3,3 тыс. километров водородных трубопроводов, при этом значительная часть маршрута должна быть сформирована за счёт переоборудования существующей газовой инфраструктуры. Потенциальная мощность коридора оценивается примерно в 4 млн тонн водорода в год, а первые поставки ожидаются в начале 2030-х годов. Таким образом, речь идёт не просто о строительстве новой энергетической магистрали, а о попытке использовать инфраструктуру газовой эпохи для формирования следующей модели европейского энергоснабжения.

Для Алжира это имеет особое значение. Страна десятилетиями играла важную роль на европейском газовом рынке, а её энергетические связи с Италией и другими государствами Европы уже сформированы. Теперь перед Алжиром встаёт вопрос, как сохранить своё значение по мере изменения структуры европейского спроса. Производство «зелёного» водорода позволяет рассматривать эту трансформацию не как отказ от прежней энергетической роли, а как её возможное переосмысление.

В пользу Алжира играет сочетание географии и природных ресурсов. Северная Африка обладает значительным потенциалом солнечной и ветровой энергетики, а близость к Южной Европе сокращает логистическое плечо по сравнению с более удалёнными поставщиками. Если производство возобновляемой энергии и водорода удастся масштабировать, Алжир сможет предложить Европе относительно близкий источник низкоуглеродной энергии, опирающийся при этом на уже существующие энергетические связи.

Однако именно здесь начинается новая конкуренция. Европа не заинтересована в зависимости от одного поставщика водорода и формирует несколько потенциальных направлений импорта. Поэтому природного потенциала Алжира будет недостаточно: стране предстоит конкурировать за инвестиции, долгосрочные контракты и место в европейской инфраструктуре.

Причём конкуренция возникает не только между поставщиками, но и внутри самой Европы. Италия, Германия и Австрия поддерживают общий проект, однако их интересы не полностью совпадают. Для Рима SoutH2 Corridor означает возможность укрепить положение Италии как главного южного входа североафриканской энергии в европейскую систему. Для Германии приоритетом является получение крупных и стабильных объёмов водорода для промышленности, прежде всего для отраслей, где прямая электрификация остаётся сложной. Австрия заинтересована в том, чтобы южный маршрут был встроен в более широкую центральноевропейскую энергетическую сеть.

Это различие интересов может иметь принципиальное значение по мере развития европейского рынка. Для Италии важен статус транзитного узла, для Германии — гарантированный доступ к ресурсу, а для других стран ЕС — возможность подключиться к новым источникам энергии и инфраструктуре. Поэтому в перспективе конкурировать между собой могут не только отдельные государства, но и сами энергетические коридоры — за инвестиции, государственную поддержку и доступ к промышленным потребителям.

В этом отношении Алжир оказывается лишь одним из участников гораздо более масштабной перестройки европейского энергетического рынка. Его потенциальными конкурентами становятся другие страны Северной Африки, государства Ближнего Востока и другие регионы с высоким потенциалом возобновляемой энергетики. Главный вопрос будет заключаться уже не в том, способен ли Алжир производить водород, а в том, сможет ли он делать это в необходимых объёмах и поставлять его в Европу по конкурентоспособной цене.

Именно поэтому инфраструктура становится не менее важной, чем наличие природных ресурсов. Политическое соглашение должно быть дополнено инвестициями в генерацию, электролизёры, системы хранения и транспортировки, а также долгосрочными контрактами с европейскими потребителями. Отдельное значение будет иметь сертификация, поскольку европейскому рынку необходимо подтверждение происхождения водорода и соответствия его производства установленным требованиям.

На этом фоне особенно интересным становится сравнение Алжира с Азербайджаном. Обе страны традиционно связаны с европейским рынком через экспорт углеводородов и теперь сталкиваются с похожей стратегической задачей: сохранить энергетическую значимость в условиях перехода Европы к низкоуглеродной модели. Но их география и инфраструктурные стратегии различаются.

Алжир располагается непосредственно напротив Южной Европы и может использовать средиземноморское направление и существующие газовые связи. Азербайджан находится дальше от европейских рынков, однако располагает сформированной системой энергетических маршрутов через Южный Кавказ и Турцию. Южный газовый коридор уже обеспечил стране выход на европейский рынок, а теперь эта инфраструктурная и политическая база может стать основой для расширения сотрудничества в области возобновляемой энергетики.

Баку одновременно развивает потенциал Каспийского региона и проекты по передаче возобновляемой электроэнергии в Европу. Одним из таких направлений является Каспийско-Черноморско-Европейский зелёный энергетический коридор, предусматривающий передачу электроэнергии из возобновляемых источников через Азербайджан, Грузию и Чёрное море в европейскую энергосистему.

Таким образом, формируются две разные модели выхода на европейский рынок. Алжир предлагает связку «Северная Африка — Италия — Центральная Европа», основанную прежде всего на производстве и транспортировке водорода. Азербайджан развивает связку «Каспий — Южный Кавказ — Чёрное море — Европа», первоначально делая акцент на передаче электроэнергии. Технологически это разные проекты, однако стратегически они решают сходную задачу — соединить регионы с большим потенциалом возобновляемой энергетики с европейскими потребителями.

Поэтому говорить о прямой конкуренции между Алжиром и Азербайджаном за один и тот же водородный рынок пока было бы преждевременно. Но более широкая конкуренция уже просматривается — за место в будущей энергетической системе Европы. Для европейских потребителей значение будут иметь не только объёмы энергии, но и цена её производства, стоимость доставки, надёжность маршрута, возможность масштабирования и соответствие экологическим требованиям.

Именно здесь преимущества двух стран выглядят по-разному. Алжир получает выигрыш от географической близости к Южной Европе и возможности использовать часть существующей газовой инфраструктуры. Азербайджан располагает преимуществом уже действующего энергетического коридора через Южный Кавказ и Турцию, а также возможностью развивать несколько направлений — от экспорта электроэнергии до производства низкоуглеродного водорода.

Для Европы наличие таких альтернатив само по себе становится преимуществом. Чем больше маршрутов и поставщиков, тем больше возможностей диверсифицировать энергоснабжение и снизить зависимость от отдельных направлений. Однако одновременно возникает необходимость координировать национальные интересы европейских государств. Италия заинтересована в усилении средиземноморского направления, Германия — в обеспечении своей промышленности крупными объёмами водорода, тогда как другие страны могут продвигать собственные инфраструктурные проекты.

В результате новая энергетическая конкуренция будет разворачиваться не только между производителями, но и между маршрутами. Вопрос будет заключаться в том, какой коридор сможет наиболее эффективно связать дешёвую возобновляемую генерацию на юге с промышленным спросом в Европе.

В этом смысле Алжир и Азербайджан находятся в сопоставимой стратегической ситуации. Оба пытаются превратить традиционное энергетическое преимущество в актив эпохи декарбонизации. Алжир делает ставку на средиземноморскую близость и водород, Азербайджан — на каспийский потенциал, Южный Кавказ и развитие энергетических связей с Европой.

SoutH2 Corridor поэтому следует рассматривать шире, чем просто проект транспортировки водорода. Он отражает формирование новой энергетической географии, в которой Северная Африка, Каспийский регион и другие территории с высоким потенциалом возобновляемой энергетики получают возможность занять место в европейской системе уже не только как поставщики нефти и газа.

Если эта модель будет реализована, энергетическая карта Европы следующего десятилетия будет определяться не одним доминирующим маршрутом, а конкуренцией нескольких энергетических коридоров и платформ. В этой системе Алжир и Азербайджан предлагают разные пути к одной цели — стать для Европы долгосрочными поставщиками доступной и низкоуглеродной энергии.

Заур Нурмамедов
Источник

Опиум уходит, наркотики остаются: новая угроза из Афганистана

Афганистан больше не является тем гигантским производителем опиума, каким он был еще несколько лет назад. Но говорить о победе над наркотиками рано. Кабул фактически разрушил прежнюю модель производства опиума, однако сама наркоэкономика никуда не исчезла — она меняет форму, маршруты и, вероятно, набор основных продуктов. Для Центральной Азии, Каспийского региона и Южного Кавказа это может оказаться куда более серьезным вызовом, чем кажется на первый взгляд.

После введения талибами запрета на выращивание мака в 2022 году площадь посевов в Афганистане сократилась более чем на 95% по сравнению с прежними масштабами. Это беспрецедентное падение для страны, которая десятилетиями обеспечивала значительную часть мирового рынка опиума. Однако принципиально важно не подменять сокращение производства его полным исчезновением. Мак продолжает выращиваться, опиум продолжает производиться, а накопленные запасы позволяют поддерживать незаконные поставки даже после обвала новых урожаев.

Иными словами, афганская опиумная машина не остановилась — она резко сбавила обороты. Для мирового наркотического рынка это означает начало периода неопределенности. Когда крупнейший источник сырья сокращает производство, криминальные сети не исчезают вместе с ним. Они ищут замену. Это может быть другое место производства, другой маршрут или другой наркотик.

Последний вариант выглядит особенно тревожно. Афганистан уже сталкивается с производством синтетических наркотиков, прежде всего метамфетамина. Для его производства не нужны огромные площади маковых полей. Небольшая подпольная лаборатория способна заменить значительную часть традиционной сельскохозяйственной инфраструктуры, а производство можно приблизить непосредственно к маршрутам сбыта.

В этом и заключается главный парадокс нынешней ситуации. Успех в уничтожении маковых полей не обязательно означает пропорциональное снижение наркотической угрозы. В определенных условиях он способен ускорить переход рынка от растительного сырья к синтетике.

Для региона это особенно важно. На протяжении десятилетий один из основных маршрутов афганских опиатов проходил через Центральную Азию. Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Узбекистан и Туркменистан оказывались частью сложной системы транзита, связывавшей афганское производство с российским и европейским рынками. Сокращение афганского производства объективно снижает потенциал этого маршрута, но одновременно создает стимул для его перестройки.

Криминальная логистика редко исчезает — она адаптируется. Если традиционные партии героина становятся менее доступными или более дорогими, организованная преступность будет искать более компактные и рентабельные грузы. Синтетические наркотики в этом отношении обладают очевидными преимуществами: их легче производить небольшими партиями, хранить, скрывать и перемещать через границы.

И здесь в поле зрения оказывается Южный Кавказ. Азербайджан не является главным направлением афганского наркотрафика, однако его географическое положение делает страну частью более широкой региональной транспортной системы. Каспийское море связывает Центральную Азию с Кавказом, а далее транспортные коридоры ведут в Турцию и Европу. Чем активнее будет перестраиваться наркотрафик после сокращения афганского опийного производства, тем выше значение таких транспортных узлов.

Особенно важно, что речь идет уже не только о классическом транзите наркотиков. Современный наркотрафик все чаще связан с перемещением химических прекурсоров, оборудования, финансов и отдельных компонентов производственных цепочек. Производство может быть распределено между несколькими странами, а конечный продукт — собираться непосредственно ближе к рынку сбыта.

Это делает традиционную модель контроля границ менее эффективной. Таможенная служба, которая ищет крупную партию героина, сталкивается с совершенно другой задачей, когда вместо нее через границу перемещаются небольшие партии синтетических веществ или химические компоненты, которые сами по себе могут иметь легальное промышленное применение.

Но у афганской проблемы есть еще один слой — экономический. Мак был для миллионов жителей страны не абстрактным символом преступности, а источником дохода. Запрет лишил многих фермеров одной из самых прибыльных сельскохозяйственных культур. Если государство не сможет предложить им сопоставимую экономическую альтернативу, запрет будет постоянно сталкиваться с угрозой обратного отката.

Именно поэтому нынешний результат Кабула нельзя считать окончательным. Афганские власти могут уничтожать поля, закрывать лаборатории и задерживать контрабандистов. Но пока в сельской местности сохраняется бедность, а легальные культуры не дают сопоставимого дохода, экономическая база для возвращения к наркопроизводству остается.

Есть и еще одна проблема: запасы уже произведенного опиума. Они позволяют рынку некоторое время компенсировать сокращение новых урожаев. Поэтому эффект от нынешнего падения производства будет проявляться постепенно. Исчезновение афганского опиума с мирового рынка — если оно вообще произойдет — не будет одномоментным событием.

Для Кабула борьба с наркотиками одновременно становится инструментом внешней политики. В условиях международной изоляции возможность показать резкое сокращение производства опиума дает афганским властям важный аргумент в диалоге с внешним миром. Но международному сообществу предстоит оценивать не заявления, а устойчивость результата: насколько долго сохранится запрет, насколько сократится весь наркорынок и сможет ли государство предотвратить переход производителей к синтетическим наркотикам.

Поэтому нынешний афганский эксперимент следует рассматривать шире, чем просто кампанию по уничтожению маковых полей. На глазах происходит демонтаж одной из крупнейших в мире нелегальных сельскохозяйственных экономик. Но демонтаж старой системы еще не означает исчезновения рынка. Деньги, спрос, криминальные сети и транспортная инфраструктура остаются.

Меняется лишь товар. И именно это может стать главным вызовом следующего этапа. Если афганский опиум действительно станет дефицитным, регион может столкнуться не с исчезновением наркотрафика, а с его технологическим обновлением. Вместо караванов с опиатами — небольшие партии синтетики. Вместо огромных маковых плантаций — подпольные лаборатории. Вместо одного центра производства — распределенная трансграничная сеть.

Для Азербайджана это означает необходимость смотреть на проблему не только через призму классического наркотрафика. Меняющаяся структура афганского рынка способна изменить и риски для Каспийского региона. И здесь вопрос уже не в том, исчезнет ли афганский опиум. Вопрос в том, какой наркотик и по какому маршруту придет ему на смену. Ответ на него будет иметь значение далеко за пределами Афганистана.

Заур Нурмамедов
Источник

Мекканский договор проходит боевое крещение и меняет систему безопасности региона

Решение Саудовской Аравии, Турции и Пакистана перейти к практической реализации обязательств по совместной обороне означает, что Мекканское соглашение впервые выходит за рамки политической декларации. Развертывание согласованных военных сил на территории королевства происходит на фоне нового витка противостояния с йеменскими хуситами и фактически становится испытанием всей созданной трехсторонней конструкции.

Формальным поводом для активации механизма стали участившиеся атаки хуситов на Саудовскую Аравию. Но рассматривать происходящее исключительно через призму йеменского конфликта было бы ошибкой. Эр-Рияд решает более масштабную задачу — формирует дополнительный контур безопасности, который должен снизить зависимость королевства от собственных ресурсов и исключительно внешних гарантий.

Мекканское соглашение, подписанное 7 августа, предусматривает принцип коллективной обороны: вооруженное нападение на одну из трех стран рассматривается как нападение на всех. В последующие недели стороны начали создавать институциональную основу соглашения, включая постоянный секретариат, координацию военных структур и развитие оборонно-промышленного сотрудничества. Теперь речь идет уже о практическом применении этих механизмов.

Причина очевидна. Саудовская Аравия сталкивается с угрозой, которую трудно локализовать только в пределах йеменской границы. Ракетные и беспилотные атаки затрагивают территорию королевства, энергетическую и транспортную инфраструктуру, а действия хуситов в районе Красного моря создают риски для международного судоходства. Баб-эль-Мандебский пролив в этой системе имеет особое значение: любой устойчивый кризис здесь способен одновременно ударить по безопасности Саудовской Аравии и мировой торговле.

Но главная особенность нынешнего момента состоит в том, что саудовско-хуситское противостояние начинает приобретать характер более масштабной региональной кампании. Поддерживаемые Эр-Риядом силы международно признанного правительства Йемена перешли к наступательным действиям в районе стратегического пролива, а саудовская авиация наносит удары по позициям хуситов. В таких условиях понятие «коллективная оборона» неизбежно сталкивается с практическим вопросом: где заканчивается защита Саудовской Аравии и начинается участие в войне на территории Йемена?

От ответа на него во многом зависит будущее соглашения. Если турецкие и пакистанские силы будут заниматься противовоздушной обороной, разведкой, охраной стратегических объектов и подготовкой военнослужащих, Мекканский договор останется прежде всего инструментом сдерживания. Если же речь пойдет о непосредственном участии в боевых операциях, новый альянс начнет превращаться в механизм ведения войны. В этом случае увеличится не только военный потенциал Саудовской Аравии, но и риск расширения конфликта.

Выбор именно Турции и Пакистана также имеет стратегический смысл. Турция располагает крупной армией, развитой оборонной промышленностью и опытом применения беспилотных систем, разведки и других технологий на внешних театрах. Пакистан обладает значительными вооруженными силами и многолетними военно-политическими связями с Саудовской Аравией. Эр-Рияд получает таким образом два разных, но взаимодополняющих ресурса — технологический и оперативный потенциал Турции и военный ресурс Пакистана.

Однако гораздо важнее то, что три страны начинают соединять различные центры силы исламского мира в единую сеть оборонных связей. Это еще не военно-политический блок уровня НАТО и не означает формирования жесткой оси. Но постепенно появляется инфраструктура, позволяющая координировать действия государств, находящихся в разных географических пространствах — от Аравийского полуострова до Южной Азии.

Именно поэтому происходящее имеет значение и для Азербайджана. Баку не является участником Мекканского соглашения, однако Турция и Пакистан уже входят в число его наиболее тесных партнеров в военно-политической сфере. Формирование более плотного турецко-пакистано-саудовского взаимодействия создает дополнительные точки пересечения между существующими партнерскими сетями. Речь не идет о появлении нового четырехстороннего военного блока с участием Азербайджана. Скорее формируется более сложная система, в которой одни и те же государства связаны между собой различными форматами сотрудничества.

Для Баку это особенно важно с учетом географии. Азербайджан находится на пересечении Южного Кавказа, Каспийского региона и маршрутов, соединяющих Центральную Азию с Турцией и Европой. Саудовская Аравия, в свою очередь, контролирует важнейший участок пространства между Персидским заливом и Красным морем. Турция связывает эти направления политически и транспортно, а Пакистан открывает выход к Южной Азии и Индийскому океану.

В результате усиление взаимодействия между четырьмя географическими зонами может иметь последствия далеко за пределами военной сферы. Здесь возникает и связь со Средним коридором: чем стабильнее транспортные маршруты между Каспием, Центральной Азией, Турцией и Ближним Востоком, тем выше экономическая ценность этой связности. Для Азербайджана это означает потенциальное расширение пространства для транспортного, энергетического и торгового сотрудничества.

При этом Баку объективно заинтересован не в жесткой блоковой конфронтации, а в сохранении возможности одновременно взаимодействовать с различными центрами силы. Поэтому наиболее выгодной для Азербайджана выглядит не трансформация Мекканского соглашения в закрытый военно-политический блок, а его развитие как одного из элементов более широкой системы взаимосвязанных партнерств.

Еще один важный фактор — Иран. Саудовская Аравия рассматривает угрозу со стороны хуситов в контексте более широкого регионального соперничества, в котором Тегеран сохраняет влияние на ряд вооруженных группировок. При этом степень прямого контроля Ирана над решениями хуситов нельзя автоматически считать доказанной. Но с точки зрения Эр-Рияда сама возможность использования подконтрольных или дружественных Тегерану сил для давления на саудовскую территорию является стратегической угрозой.

Поэтому Мекканский договор одновременно решает две задачи. Непосредственно он повышает цену атак на Саудовскую Аравию. Стратегически — демонстрирует, что Эр-Рияд способен формировать собственные региональные механизмы безопасности, не отказываясь при этом от сотрудничества с США.

Это важное изменение. Вашингтон по-прежнему остается одним из главных внешних партнеров арабских монархий в сфере безопасности, однако Саудовская Аравия стремится диверсифицировать источники военной поддержки. Турция и Пакистан в таком случае становятся не заменой США, а дополнительными опорами. Для Эр-Рияда это означает больше пространства для самостоятельной политики и меньше зависимости от одного внешнего гаранта.

Есть и экономический расчет. Саудовская программа Vision 2030 требует долгосрочной стабильности. Туризм, логистика, энергетика, новые города и масштабные инфраструктурные проекты уязвимы перед ракетными и беспилотными атаками. Поэтому военная безопасность для королевства все теснее связана с экономической безопасностью. Защищая территорию, Эр-Рияд одновременно защищает инвестиционную модель, которую пытается построить.

Но именно здесь возникает главный парадокс. Чем эффективнее становится коллективная оборона, тем выше может оказаться риск эскалации. Укрепление ПВО и разведки повышает цену нападения и потенциально сдерживает противника. Но присутствие иностранных войск и расширение военной координации одновременно создают больше участников, которые могут оказаться втянутыми в ответные действия. Если оборонительная миссия перерастет в совместную операцию в Йемене, локальный конфликт получит новые измерения.

Поэтому нынешний шаг нельзя оценивать только как усиление Саудовской Аравии. Это одновременно попытка создать новую систему сдерживания и проверка способности трех государств контролировать последствия собственного военного сближения.

В этом и заключается главный тест Мекканского соглашения. Его эффективность будет определяться не тем, насколько быстро союз способен перебросить войска, а тем, сможет ли он остановить противника, не расширяя при этом сам конфликт. Если Турция и Пакистан помогут надежно закрыть уязвимости Саудовской Аравии, не превращаясь в участников йеменской войны, соглашение получит устойчивую стратегическую функцию. Если же принцип «нападение на одного — нападение на всех» приведет к автоматическому расширению военных действий, механизм коллективной обороны может стать фактором дальнейшей региональной эскалации.

Именно поэтому нынешняя переброска войск — больше чем ответ на атаки хуситов. Это момент, когда Эр-Рияд пытается превратить разрозненные партнерства в новую архитектуру безопасности. Ее последствия будут ощущаться не только на Аравийском полуострове: через Турцию и Пакистан они могут затронуть Южный Кавказ, Центральную Азию и транспортные маршруты между Азией и Европой.

Мекканский договор таким образом проходит не просто военное, а стратегическое испытание. Если он научится обеспечивать сдерживание без расширения войны, у Ближнего Востока появится новый самостоятельный элемент системы безопасности. Если же коллективная оборона станет механизмом втягивания новых государств в конфликт, соглашение может изменить регион не как инструмент стабилизации, а как один из факторов его дальнейшей милитаризации.

Заур Нурмамедов
Источник

Две сверхдержавы, а Россия? Почему слова Алиева задели Москву

Заявление президента Азербайджана Ильхама Алиева о том, что в мире существуют только две сверхдержавы — США и Китай, — вызвало заметную реакцию в российском информационном пространстве. Алиев сделал это заявление на VIII съезде партии «Ени Азербайджан», говоря о стратегическом партнерстве Баку с Вашингтоном и Пекином. «Это две сверхдержавы мира, третьей нет», — сказал он.

Формально Алиев не упомянул Россию. Однако именно отсутствие Москвы в этом списке российские СМИ восприняли как политический сигнал. Издание EADaily озаглавило публикацию «Третьей нет: Алиев вычеркнул Россию из числа сверхдержав», а «Военное обозрение» — «Алиев считает, что в мире только две сверхдержавы и России среди них нет». Еще жестче высказалось «Мировое политическое шоу», заявившее, что это «геополитическая позиция», определяющая, кого Баку считает «хозяином мира».

Такая реакция показательна сама по себе. Для Москвы статус сверхдержавы — это не просто академическая категория, а часть представления о месте России в мировой системе. Поэтому заявление Алиева оказалось чувствительным не столько из-за самого определения, сколько из-за того, что оно прозвучало на фоне заметного сближения Баку с Вашингтоном и Пекином.

Чтобы понять спор, важно определить, что вообще означает быть сверхдержавой. Это не просто наличие ядерного оружия или крупной армии. Сверхдержава должна обладать совокупностью ресурсов, позволяющих ей проецировать влияние в глобальном масштабе: иметь мощную экономику, технологическую базу, развитую финансовую систему, военный потенциал, сеть союзников и способность влиять на международные правила.

США соответствуют этому критерию благодаря сочетанию военной мощи, крупнейшей сети союзов, роли доллара в мировой финансовой системе и технологического лидерства. Китай — благодаря масштабу экономики и промышленности, центральной роли в глобальных цепочках поставок, растущему военному потенциалу и технологическим возможностям. Их конкуренция охватывает торговлю, полупроводники, искусственный интеллект, космос, энергетику и безопасность.

Россия обладает важными элементами сверхдержавного потенциала. Она остается ядерной державой, постоянным членом Совета Безопасности ООН, имеет крупные вооруженные силы, значительные природные ресурсы и способность проецировать военную силу за пределами своих границ. Но здесь возникает закономерный вопрос: если статус сверхдержавы определяется прежде всего военной мощью, то почему Россия, обладающая одним из крупнейших военных потенциалов в мире, уже несколько лет не может добиться решающего результата в войне против Украины? Затянувшийся конфликт показывает, что военная мощь на бумаге и способность быстро достигать стратегических целей — не одно и то же.

Поэтому по совокупному экономическому и технологическому потенциалу Россия существенно уступает США и Китаю. Если главным критерием считать ядерный арсенал и способность вести крупную войну, Россию вполне можно назвать сверхдержавой. Если же учитывать способность формировать мировую экономическую и технологическую повестку, контролировать финансовые инструменты, создавать глобальные цепочки поставок и привлекать союзников, положение выглядит иначе.

В этом смысле слова Алиева можно рассматривать как отражение более глубокого изменения мировой системы. После распада СССР Россия сохранила статус одного из главных военных центров силы, но ее экономический вес относительно США и Китая значительно меньше.

При этом значение заявления Алиева выходит далеко за пределы спора о терминах. Он говорил о двух странах именно в контексте внешнеполитических достижений Азербайджана: Баку заключил декларацию о всеобъемлющем стратегическом партнерстве с Китаем и Стратегическую хартию с США. Алиев фактически продемонстрировал, что Азербайджан способен одновременно выстраивать стратегические отношения с двумя конкурирующими центрами мировой силы.

Для Южного Кавказа это особенно важно. Регион, который долгое время воспринимался как зона преимущественного российского влияния, сегодня становится пространством конкуренции нескольких сил — России, Турции, Ирана, США, ЕС и Китая. Азербайджан использует это соперничество для расширения пространства собственной внешнеполитической маневренности.

Поэтому российская реакция на слова Алиева отражает не только уязвимость вокруг самого понятия «сверхдержава». Она показывает более глубокую проблему — изменение российской роли на Южном Кавказе. Если раньше Москва могла рассчитывать на то, что ее статус главного внешнего центра силы в регионе практически не оспаривается, то сегодня Баку демонстрирует готовность напрямую взаимодействовать с несколькими глобальными игроками.

Показательно и то, что похожую оценку американо-китайского баланса ранее давал президент США Дональд Трамп, называвший США и Китай двумя сверхдержавами. При этом бывший председатель Комитета начальников штабов США Марк Милли, напротив, говорил о трех сверхдержавах — США, Китае и России, что EADaily использовало как аргумент против позиции Алиева.

Таким образом, спор идет не столько о том, «сильна» ли Россия. Она остается одной из наиболее влиятельных военных держав мира. Вопрос в другом: обладает ли она сегодня тем же комплексом экономических, технологических, финансовых и политических ресурсов, который позволяет США и Китаю определять глобальную повестку.

Именно поэтому фраза Алиева оказалась политически значимой. Она одновременно описывает его собственное видение мировой иерархии и демонстрирует новую внешнеполитическую реальность Азербайджана: Баку стремится строить отношения не вокруг одного центра силы, а сразу с несколькими ключевыми игроками. Для Москвы это означает, что ее влияние в регионе больше нельзя воспринимать как безусловное.

Заур Нурмамедов
Источник

Йеменский фронт меняет расклад вокруг Азербайджана

4 октября глава йеменского Президентского совета Рашад аль-Алими объявил о начале крупной военной операции против хуситов, заявив о намерении вернуть территории, находящиеся под их контролем. Наступление поддерживает Саудовская Аравия, а основную наземную роль должны играть йеменские силы. Поводом для операции стали не только новые успехи хуситов, но и изменение всей стратегической обстановки вокруг Красного моря.

Главный вопрос здесь — не столько очередной виток гражданской войны в Йемене, сколько контроль над одним из важнейших энергетических маршрутов мира. После ограничения судоходства через Ормуз значение альтернативного маршрута из Персидского залива через саудовский порт Янбу, Красное море и Баб-эль-Мандеб резко возросло. Именно поэтому продвижение хуситов к побережью и их контроль над участками западного Йемена приобрели для Эр-Рияда значение, выходящее далеко за рамки внутреннего конфликта.

Для Саудовской Аравии возникает стратегический парадокс. Пытаясь снизить зависимость от уязвимого Персидского залива, она получает новую угрозу уже на другом конце маршрута. Хуситы способны воздействовать на судоходство в Баб-эль-Мандебе и тем самым создавать давление на экспортную инфраструктуру и страховые расходы перевозчиков. Даже без полного физического перекрытия пролива сама угроза способна изменить маршруты и стоимость доставки.

Поэтому нынешняя операция выглядит как попытка Эр-Рияда не просто оттеснить хуситов, а восстановить контроль над прибрежной зоной и не допустить превращения Баб-эль-Мандеба в устойчивый рычаг давления со стороны Ирана и его союзников. Reuters ранее сообщал, что среди рассматриваемых Саудовской Аравией вариантов был именно удар вдоль побережья с целью обеспечения безопасности судоходства в Красном море.

Но важнейшая особенность нынешнего кризиса заключается в том, что нестабильность одновременно нарастает по обе стороны Красного моря. В северной Эфиопии возобновились тяжелые бои между федеральными силами и силами Тыграя. 4 октября правительственные и союзные им формирования вошли в Мэкэле после отхода сил Тыграйского народно-освободительного фронта. Еще более серьезным сигналом стало резкое ухудшение отношений между Аддис-Абебой и Асмэрой: Эфиопия закрыла свое посольство в Эритрее и выслала эритрейских дипломатов, после чего Эритрея объявила о разрыве дипломатических отношений.

Это пока не означает начала полномасштабной эфиопо-эритрейской войны, однако риск ее перерастания из косвенного противостояния в прямой межгосударственный конфликт заметно вырос. Важен и географический фактор: Эфиопия не имеет выхода к морю, а вопрос доступа к эритрейским портам, прежде всего Ассабу, остается одним из наиболее чувствительных в отношениях двух стран. На этом фоне конфликт в Тыграе перестает быть исключительно внутренней проблемой Эфиопии. Он все теснее связан с борьбой за влияние на Африканском Роге и безопасность западного побережья Красного моря.

В результате вокруг Баб-эль-Мандеба формируется своеобразная дуга нестабильности. На аравийской стороне хуситы стремятся использовать контроль над побережьем и угрозу судоходству как инструмент регионального давления. На африканской стороне обострение между Эфиопией и Эритреей накладывается на противоречия вокруг Судана, Египта и доступа к портам. Эти конфликты пока не образуют единого фронта, но их пересечение делает Красное море гораздо более сложной зоной безопасности, чем несколько лет назад. Эксперты уже рассматривают ситуацию как совокупность взаимосвязанных конфликтов по обе стороны пролива.

Для Саудовской Аравии это означает необходимость одновременно решать две задачи: защищать морской энергетический маршрут и не допустить формирования в непосредственной близости от него новой региональной коалиции или цепочки конфликтов. Поэтому военная операция в Йемене имеет и оборонительное, и геополитическое измерение. Ее результат будет зависеть не только от того, удастся ли оттеснить хуситов, но и от того, насколько далеко распространится кризис на африканский берег.

В этой системе Турция оказывается заинтересованной стороной прежде всего с точки зрения безопасности судоходства и региональной логистики. Анкара выступает против угроз свободе судоходства, а ее отношения с Саудовской Аравией в последние годы приобрели более прагматичный характер. Одновременно Турция остается конечным узлом Среднего коридора — маршрута, который связывает Центральную Азию через Каспийское море, Азербайджан и Грузию с турецкой транспортной системой.

И здесь появляется азербайджанский фактор. Азербайджан не является участником йеменского конфликта и не может рассматриваться как его непосредственная сторона. Его значение возникает в другой плоскости — как одного из ключевых звеньев альтернативной евразийской логистики. Чем выше риски на маршруте Персидский залив — Красное море — Баб-эль-Мандеб, тем важнее для международной торговли наличие направлений, не зависящих от этой цепочки.

Средний коридор в таком случае приобретает не просто коммерческое, а стратегическое значение. Он соединяет Центральную Азию с Каспием, Азербайджаном, Грузией и Турцией, позволяя диверсифицировать транспортные потоки между Азией и Европой. Это не означает, что грузы автоматически начнут уходить из Красного моря через Азербайджан. Речь о другом: рост рисков на южных морских маршрутах повышает ценность инфраструктуры, которая обеспечивает возможность выбора.

Именно поэтому нынешний кризис следует рассматривать шире йеменской войны. Ормуз, Красное море и Баб-эль-Мандеб оказываются связанными в одну энергетическую систему, а конфликты в Йемене, Эфиопии и Эритрее — в одну систему региональной безопасности. На другом конце этой географии находятся Турция и Азербайджан, через которые проходит один из альтернативных сухопутных маршрутов между Азией и Европой.

Для Баку это означает прежде всего рост стратегической ценности транспортной устойчивости. Чем больше угроз возникает вокруг традиционных морских коридоров, тем важнее становятся Каспий, порты Азербайджана, железнодорожная инфраструктура и связка с Грузией и Турцией. В этом смысле война в Йемене и обострение на Африканском Роге могут иметь для Азербайджана последствия, которые находятся далеко от поля боя: они способны изменить само представление о том, какие транспортные маршруты считаются надежными.

Поэтому главный вопрос сейчас заключается не только в том, сможет ли Саудовская Аравия оттеснить хуситов. Гораздо важнее, удастся ли избежать превращения всего пространства от Аравийского полуострова до Африканского Рога в непрерывную зону нестабильности. Если этого не произойдет, значение альтернативных маршрутов — от Каспия и Южного Кавказа до Турции — будет расти уже не как вопрос экономической эффективности, а как элемент региональной безопасности.

Заур Нурмамедов
Источник