Пашинян зачищает поле: Царукян стал главным трофеем после выборов

 

Утром 6 июля в особняк одного из самых узнаваемых людей Армении — миллиардера, экс-борца и многолетнего кингмейкера армянской политики Гагика Царукяна — нагрянули с обыском. Двенадцать часов силовики перебирали документы, а из вольеров на территории особняка увозили усыплённых львов и тигров: животных, ставших почти таким же символом царукяновской империи, как и его партия «Процветающая Армения». К вечеру следующего дня, 7 июля, суд Еревана заключил Царукяна под стражу на два месяца. Человека, которого два десятилетия называли «неприкасаемым», вывели из здания Следственного комитета в наручниках.

То, что ещё год назад выглядело бы политической сенсацией, летом 2026 года стало лишь очередным эпизодом в цепи событий. Но именно масштаб фигуры — не рядовой оппозиционер, а один из богатейших людей страны, глава Национального олимпийского комитета, лидер партии с двадцатилетней историей — заставляет разбираться, что на самом деле произошло и зачем.

По версии Следственного комитета Армении, в 2022–2024 годах Царукян с сообщниками организовал схему хищения товаров, техники и топлива у иранских компаний под видом развития армяно-иранской логистики и торговли — с ущербом порядка 22 млн долларов, которые затем были легализованы. Отдельный эпизод касается ещё одной сделки на 934 тысячи долларов, а параллельно возбуждено дело о незаконной охоте — с той самой историей про львов и тигров и почти двумя сотнями чучел животных, изъятых при обыске. Ранее, в июне, против бизнесмена уже завели дело об уклонении от уплаты налогов в особо крупном размере. Сам Царукян и его адвокаты называют обвинения сфабрикованными: защита утверждает, что материалы иранской стороны были использованы избирательно — там, где Царукяна должны были признать пострадавшим, его сделали обвиняемым. Из СИЗО политик обратился с посланием, заявив, что арест не изменит его взглядов и что он намерен «бороться до конца ради страны и граждан».

Понять логику этого дела невозможно без более широкого контекста. Арест случился ровно через месяц после досрочных парламентских выборов 7 июня 2026 года, на которых партия власти Никола Пашиняна «Гражданский договор» одержала уверенную победу, а «Процветающая Армения» Царукяна не смогла преодолеть проходной барьер, уступив всего несколько десятков голосов. В ходе предвыборной кампании Пашинян прямо обещал избирателям отправить в тюрьму оппозиционных лидеров — Царукяна, Роберта Кочаряна и Самвела Карапетяна, — назвав их «криминальной олигархической системой». Дела против всех троих действительно были возбуждены, но под стражу отправили пока только Царукяна. И это часть ещё более широкой картины: по данным правозащитного портала «Кавказский узел», с середины 2025 года в Армении идёт серия арестов и уголовных дел против политических оппонентов власти — от рядовых активистов до глав оппозиционных блоков. Кочаряна лишили неприкосновенности, Карапетян почти год находится под домашним арестом, у экс-президента Сержа Саргсяна собираются конфисковать имущество.

На этом фоне закономерно встаёт вопрос: почему именно Царукян и что это даёт Пашиняну — и здесь мнения наблюдателей заметно расходятся. Версия власти и её сторонников проста: речь о борьбе с коррупцией и «олигархической системой», доставшейся Армении в наследство от прежних элит, а закон в данном случае применяется избирательно ровно в том смысле, что раньше эти фигуры были неприкасаемы, а теперь — нет. Версия оппозиции и критиков сводится к тому, что суды и следствие используются как инструмент политической расправы, а цель — окончательно зачистить политическое поле от конкурентов, которые сохраняют финансовые и организационные ресурсы даже после проигранных выборов; ряд армянских изданий прямо называет происходящее демонтажем независимой судебной системы и сигналом всему бизнес-сообществу, что любая лояльность оппозиции или даже нейтралитет чреваты уголовным преследованием и потерей активов. Третья версия, которую высказывает часть политологов, добавляет ещё один слой: аналитик Акоп Бадалян в комментарии Sputnik Армения обратил внимание на символическое совпадение — массовые обыски и арест Царукяна пришлись на тот же день, когда Пашинян отправился в Москву на встречу с премьером России Михаилом Мишустиным, притом что структуры Царукяна («Мульти Груп») и его политическая линия традиционно связывались с пророссийским лагерем. По этой версии, дело имеет не только внутриполитическое, но и внешнеполитическое измерение — демонстрацию того, кто в Армении расставляет приоритеты. При этом сам Бадалян отмечает, что реальной угрозы правящей партии на внутриполитической арене Царукян уже не представлял: его партия и без ареста осталась за бортом парламента.

Практический политический выигрыш для Пашиняна, если суммировать разные оценки, складывается, судя по всему, из нескольких элементов сразу: устранение потенциального спонсора и организационного ресурса для будущей консолидации оппозиции, демонстрация избирателям решимости в борьбе со «старыми элитами», сигнал бизнес-сообществу о цене нелояльности и, по мнению части аналитиков, жест во внешнеполитическом контексте. Ни один из этих мотивов не исключает остальных, и именно поэтому дело так трудно свести к одной простой причине.

Что касается дальнейшего хода событий, официально у Царукяна есть два месяца до следующего судебного решения о мере пресечения — типичный срок для дальнейшего продления или, в теории, освобождения при апелляции. Защита уже заявила о намерении обжаловать арест, указывая на процедурные нарушения. Опыт параллельных дел — прежде всего многократно продлевавшийся домашний арест Самвела Карапетяна — говорит о том, что в армянской практике последних месяцев подобные меры пресечения склонны затягиваться, а не сворачиваться. Ключевых сценариев на среднесрочную перспективу, по сути, три. Первый — дело доводится до суда и обвинительного приговора, что окончательно выводит Царукяна из активной политики и, вероятно, ставит вопрос о судьбе его бизнес-империи «Мульти Груп», о национализации отдельных активов которой уже заговорили официальные лица. Второй — дело буксует, но арест продлевается почти автоматически, превращая Царукяна в затянувшегося политзаключённого — сценарий, отчасти реализуемый в отношении Карапетяна. Третий, наименее вероятный при нынешней конфигурации сил, — освобождение под давлением апелляции, международной реакции или изменения политической конъюнктуры. Показательно, что сколько-нибудь заметной реакции западных партнёров Армении на волну арестов оппозиции пока не последовало и это обстоятельство само по себе будет влиять на то, какой из сценариев реализуется, поскольку внешнее давление в подобных делах на постсоветском пространстве нередко оказывается решающим фактором.

Так или иначе, дело Царукяна уже вышло за рамки истории одного бизнесмена. Это тест на то, останется ли в армянской политике место для системной, ресурсной оппозиции — или страна движется к политическому полю, где конкуренцию Николу Пашиняну составляют исключительно те силы, которые он сам сочтёт для себя приемлемыми.

Заур Нурмамедов
Источник

Франция и Азербайджан: дипломатия упущенных возможностей

14 июля Франция отмечает свой главный национальный праздник — День взятия Бастилии. Для французов эта дата транслирует не просто историческое событие, а живой символ свободы, гражданских прав и триумфа республиканских ценностей. Однако в 2026 году торжества проходят на фоне глубоких внутриполитических, экономических и геополитических испытаний. Перед Пятой республикой всё острее встаёт фундаментальный вопрос: удалось ли Парижу сохранить тот международный вес, которым он обладал ещё несколько десятилетий назад?

На протяжении веков Франция неизменно входила в авангард мировых держав. Колониальное прошлое, охватывавшее обширные территории в Африке, Азии и Америке, статус французского языка как главного инструмента мировой дипломатии и непреходящий авторитет Парижа веками формировали глобальную повестку. Однако вторая половина XX века запустила необратимый процесс сужения французского влияния: деколонизация, тектонические сдвиги в балансе сил и постепенное становление многополярной архитектуры шаг за шагом ограничивали возможности Парижа проводить суверенную глобальную политику.

В последние годы это угасание геополитического влияния проявилось особенно рельефно. Череда военных переворотов в Мали, Буркина-Фасо и Нигере привела к вынужденному выводу французских контингентов, демонтажу прежней архитектуры безопасности и лавинообразному росту антифранцузских настроений в регионе Сахеля. Для государства, десятилетиями позиционировавшего Африку как зону своих эксклюзивных интересов, эти события стали наиболее болезненным внешнеполитическим поражением со времён деколонизации.

Геополитическое отступление на внешней арене усугубляется глубоким внутренним кризисом. Оставаясь второй экономикой Европейского союза, Франция тем не менее сталкивается с хроническим бюджетным дефицитом и стремительно растущим государственным долгом, перевалившим за отметку в 117% ВВП и составившим колоссальные 3,5 триллиона евро. Расходы на обслуживание этого долга уже сопоставимы с крупнейшими статьями государственного бюджета, а Счётная палата открыто предупреждает о долгосрочных рисках для финансовой стабильности страны.

Когда в 2017 году к власти пришёл Эммануэль Макрон, французское общество связывало с ним надежды на глубокую модернизацию экономики и триумфальное возвращение Франции на мировую арену. Однако спустя почти десятилетие итоги его правления выглядят неоднозначно. Волна протестов «жёлтых жилетов», затяжные манифестации против пенсионной реформы, экономические шоки пандемии, энергетический кризис и беспрецедентный рост популярности правых партий существенно ослабили позиции власти.

Особенно показательным стал электоральный успех «Национального объединения» на выборах 2024 года: партия Марин Ле Пен впервые вплотную приблизилась к порогу парламентского большинства, обнажив глубину раскола французского общества и исчерпанность центристского проекта Макрона. Решение президента распустить Национальное собрание в 2024 году лишь усугубило ситуацию: последовавшая министерская чехарда и глубокая фрагментация парламента превратили исполнительную власть в заложника бесконечного тушения внутриполитических пожаров, неизбежно снизив качество и последовательность внешней политики.

Именно сквозь призму этой внутренней турбулентности следует рассматривать динамику отношений Парижа с Баку — как показательный пример того, как сиюминутная электоральная конъюнктура способна подрывать долгосрочные национальные интересы.

На протяжении долгого времени Франция выступала одним из ключевых европейских инвесторов в Азербайджане: французский капитал успешно оперировал в энергетическом секторе, транспортной инфраструктуре, строительстве и телекоммуникациях. Баку являлся главным торгово-экономическим партнёром Парижа на Южном Кавказе и рассматривался им как критически важный элемент стратегии энергетической диверсификации Европы. Однако после окончания Второй Карабахской войны этот многолетний фундамент начал стремительно разрушаться. Резкие резолюции Национального собрания и Сената, однобокая риторика политического истеблишмента и безоговорочная поддержка Еревана окончательно лишили Францию статуса беспристрастного посредника в глазах Баку.

Особенно показательна роль Парижа в контексте армяно-азербайджанского мирного процесса. Франция входила в Минскую группу ОБСЕ в качестве сопредседателя на протяжении почти трёх десятилетий — и всё это время так и не смогла приблизить стороны к реальному урегулированию. После 2020 года, когда формат Минской группы фактически утратил свою актуальность, Париж предпринял попытку позиционировать себя как самостоятельную переговорную площадку. Однако вместо взвешенного посредничества французская сторона избрала путь открытой политической поддержки Еревана — поставки вооружений, декларативные заявления в поддержку армянского суверенитета, антиазербайджанские резолюции парламента. Итог оказался предсказуем: Баку последовательно отказывался рассматривать Францию в качестве приемлемого медиатора, а реальный переговорный процесс сместился на другие площадки — в Брюссель, Москву и Вашингтон. Франция, претендовавшая на роль архитектора южнокавказского мира, в решающий момент оказалась на скамейке наблюдателей.

Политическое охлаждение незамедлительно повлекло за собой сужение экономических горизонтов для французского бизнеса. В то время как Азербайджан развернул масштабные многомиллиардные программы восстановления и модернизации освобождённых территорий, французские компании оказались фактически вытеснены из этих перспективных проектов. Речь идёт не только об утраченных строительных подрядах: под вопросом оказалось участие французского капитала в перспективных энергетических и логистических инициативах — от расширения Южного газового коридора до проектов в рамках Среднего коридора, объём грузопотока по которому устойчиво растёт год от года.

Показательно, что на фоне французского отступления именно Италия и Германия сумели выстроить качественно иную модель взаимодействия с Баку. Рим, существенно расширивший в 2024 году стратегическое партнёрство с Азербайджаном в русле своей энергетической политики в Средиземноморье, последовательно наращивает присутствие итальянского бизнеса в регионе, включая инфраструктурные и энергетические проекты на освобождённых территориях.

Берлин, несмотря на сохраняющиеся политические разногласия с Баку, также сохранил каналы прагматичного диалога и участие немецких компаний в отдельных энергетических и технологических проектах. Так, Siemens Energy продолжает обсуждать с азербайджанской стороной перспективы сотрудничества в области энергетического перехода и модернизации энергетической инфраструктуры.

Оба примера свидетельствуют о том, что ведущие европейские государства способны отделять политические разногласия от долгосрочных экономических интересов — качества, которого французской политике на азербайджанском направлении в последние годы явно недоставало.

Безусловно, форсированное сближение с Ереваном принесло Елисейскому дворцу определённые внутриполитические дивиденды и обеспечило лояльность влиятельной армянской диаспоры. Однако тактический выигрыш обернулся стратегическим проигрышем: Париж так и не стал ведущим модератором армяно-азербайджанского урегулирования, но при этом критически ослабил своё влияние на Южном Кавказе и испортил отношения с ключевым игроком региона — государством, играющим центральную роль в обеспечении энергетической безопасности Европы, развитии трансъевразийских транспортных коридоров и реализации инициатив Среднего коридора.

В этом кейсе наиболее рельефно проступает главное противоречие современной французской дипломатии. Декларируя амбициозный курс на «стратегическую автономию Европы», Париж на практике оказывается заложником внутренних электоральных расчётов. Когда важнейшие внешнеполитические решения начинают диктоваться давлением лоббистских групп и погоней за голосами избирателей, дипломатия утрачивает свою первородную функцию — защиту фундаментальных стратегических интересов государства.

Кризис в отношениях с Азербайджаном — это не изолированный дипломатический инцидент, а симптоматичное проявление масштабной трансформации, при которой французская внешняя политика всё труднее адаптируется к жёстким реалиям многополярного мира. Франция по-прежнему располагает колоссальным политическим, экономическим и военным потенциалом, оставаясь одним из столпов европейской архитектуры. Однако удержать эти позиции в многополярную эпоху можно лишь через возврат к дипломатии, основанной на реальном балансе интересов, — а не на демонстративных жестах и внутриполитическом популизме.

Конкретным шагом в этом направлении могло бы стать переосмысление политики Парижа на Южном Кавказе: восстановление рабочего диалога с Баку на прагматичной основе — в интересах как двусторонних отношений, так и европейской энергетической безопасности в целом.

Празднуя День взятия Бастилии, Франция по праву может гордиться своим великим прошлым. Но величие — это не рента с истории, а ежедневная работа со стратегическим горизонтом. Опыт отношений с Азербайджаном напоминает об этом с предельной ясностью: державы начинают утрачивать своё влияние не тогда, когда иссякают их экономические или военные ресурсы, а тогда, когда их дипломатия перестаёт быть искусством долгосрочной стратегии и превращается в инструмент обслуживания сиюминутных политических выгод. Для Франции — родины великих дипломатических традиций — этот урок звучит сегодня как никогда актуально.

Заур Нурмамедов
Источник

Крепость духа: как Шуша вновь стала голосом Азербайджана на мировой арене

Есть города, которые становятся не просто точками на карте, а трибунами, откуда звучат слова, меняющие тон целых эпох. Шуша — древняя карабахская столица, еще недавно лежавшая в руинах оккупации, — за последние годы превратилась именно в такую трибуну, где политическая воля соединяется с культурным наследием. В свое время азербайджанский поэт и визирь Карабахского ханства Молла Панах Вагиф, защищая этот неприступный город-крепость, написал знаменитые строки: «Меня стеклом Создатель окружил, но в крепкий камень он стекло вложил», напоминая, что за внешней хрупкостью Шуши всегда скрывался несокрушимый дух. Этот поэтический образ удивительно точно отражает и современную реальность, ведь 13 июля 2026 года здесь в четвертый раз собрались около 160 представителей СМИ, экспертов и официальных лиц из 53 стран мира, чтобы обсудить тему «Миссия медиа в продвижении мира: восстановление правды и возрождение доверия». И если раньше подобные мероприятия воспринимались как локальная инициатива региональной державы, то в этот раз, судя по реакции мировой прессы, форум прозвучал как заявление страны, уверенно претендующей на статус самостоятельного центра силы в международной политике.

Формально Шушинский форум считается медийной площадкой, но фактически он давно перерос рамки дискуссий о журналистике и дезинформации. С каждым годом список участников расширяется, а вместе с ним растет и политический вес события, притягивающего руководителей международных организаций, представителей правительств и ведущих аналитиков из Европы, Азии и Африки. Российский политолог Алексей Наумов, сравнивший Азербайджан со «Швейцарией Южного Кавказа», обратил внимание на то, как выступление президента страны задает тон всему форуму и мгновенно расходится на цитаты и видеофрагменты по всему миру. Это точное наблюдение подтверждает, что форум работает не только как площадка обмена мнениями, но и как эффективный инструмент «мягкой силы» — способ говорить с миром на своих условиях, в своем городе, символизирующем возвращение справедливости после десятилетий оккупации. Для самого Азербайджана значение форума выходит далеко за пределы имиджевых дивидендов, поскольку он дает возможность собрать в некогда закрытом для внешнего мира регионе сотни иностранных журналистов и показать им масштабные восстановительные работы своими глазами. Участники мероприятия посетили Парк Победы в Ханкенди и Мемориал Ходжалинского геноцида, увидели улицы возрожденной Шуши, что позволило Баку формулировать свою внешнеполитическую повестку напрямую, без посредников и искажающих фильтров западных медиа.

Центральным событием форума традиционно стало выступление президента Ильхама Алиева на церемонии открытия, и в этот раз оно оказалось особенно насыщенным. Глава государства подробно остановился на теме мирного урегулирования с Арменией, подчеркнув приверженность Баку скорейшему подписанию окончательного договора на основе взаимного признания суверенитета и напомнив, что Азербайджан в одностороннем порядке предпринял ряд важных шагов для деэскалации. Именно с этой конструктивной позицией Алиев связал требование к Конгрессу США окончательно отменить 907-ю поправку — ограничение, введенное еще в 1992 году и полностью утратившее актуальность в новых реалиях. Президент также отметил, что отношения между Баку и Вашингтоном демонстрируют динамику стратегического партнерства, а конструктивное взаимодействие с американской администрацией остается важным фактором для стабильности в регионе. Не менее резонансным стало заявление о Совете Европы, в котором Алиев дал понять, что Азербайджан рассматривает не просто приостановку деятельности, а полный выход из организации, добавив, что внутри страны такой шаг мало кто заметит, хотя дверь для нормализации отношений с ПАСЕ и Европарламентом остается приоткрытой при условии, что первый шаг навстречу сделают они сами.

В этом сочетании жесткости и прагматизма считывается ключевой посыл всего выступления, ведь Азербайджан выстраивает диалог с миром на основе взаимного уважения и равноправия, а не одностороннего давления, и готов пересматривать даже многолетние институциональные связи, если они перестают отвечать этому принципу. Отдельное место в речи заняли соседи и партнеры, включая подтверждение особой значимости союзнических отношений с Турцией, выведенных на новый уровень подписанной пять лет назад именно здесь Шушинской декларацией. Президент говорил о развитии транспортной связности региона, росте значения Среднего коридора, объемы грузоперевозок по которому выросли почти в пять раз по сравнению с 2019 годом, о нормализации отношений с Россией и о видении Южного Кавказа как пространства, свободного от геополитического соперничества. Дополняли картину заявления о цифровой трансформации и развитии искусственного интеллекта как приоритетах национальной повестки, что стало сигналом о намерении страны конкурировать не только в дипломатии, но и в технологической гонке. Взятые вместе, эти тезисы складываются в цельное послание, в котором мировому сообществу заявляется о завершении конфликта на условиях международного права, региональным соседям предлагается прочный мир, требующий зеркальных шагов, а западным институтам дается понять, что эпоха давления прошла.

Именно в этом и заключается главный итог четвертого Шушинского форума, который Азербайджан использовал для того, чтобы заявить о себе не как о стране, ищущей признания, а как о состоявшемся региональном игроке, самостоятельно определяющем повестку и расставляющем приоритеты. Шуша, город, который еще недавно нужно было отвоевывать и восстанавливать из руин, сегодня отвоевывает для страны право говорить с миром первым голосом, а не вторить чужим формулировкам, и судя по тому, как быстро произнесенные здесь слова расходятся по мировым информационным лентам, эта стратегия начинает работать.

Заур Нурмамедов
Источник

Дроны, границы и версии: почему Азербайджан и Казахстан оказались в центре подозрений

6 июля в Омской области впервые за время конфликта была объявлена воздушная тревога в связи с угрозой атаки беспилотников. По сообщению губернатора Омской области Виталия Хоценко, БПЛА атаковали Омский нефтеперерабатывающий завод — один из крупнейших в России. Казалось бы, это был очередной эпизод в череде атак на российскую топливную инфраструктуру. Однако географическое положение Омска, расположенного вблизи границы с Казахстаном, породило волну предположений о том, что беспилотники могли быть запущены не с украинской территории, а с территории соседнего государства. Уже на следующий день в ряде российских СМИ и телеграм-каналов появились предположения о возможном использовании казахстанской территории для этих целей, на что последовала быстрая реакция Астаны. Министерство иностранных дел Казахстана заявило, что подобные утверждения не подтверждаются имеющимися данными, назвав их необоснованными инсинуациями, способными исказить характер двусторонних отношений, и подчеркнуло, что инфраструктура страны не может использоваться против других государств.

Подобные географические параллели в отношении Казахстана возникали и ранее, когда в апреле 2024 года Министерство обороны республики уже опровергало сообщения о возможном запуске с ее территории дронов, атаковавших Татарстан. Однако сторонники «казахстанского следа» как тогда, так и сейчас часто игнорируют ключевой фактор — стремительную эволюцию тактико-технических характеристик современных БПЛА. К 2026 году украинские дроны-камикадзе большой дальности, такие как флагманский Ан-196 «Лютый» или беспилотные модификации легкомоторных самолетов Аэропракт А-22, существенно нарастили автономность за счет облегченных композитных фюзеляжей и оптимизации расхода топлива. Их подтвержденная эффективная дальность достигла 1500–2000 километров. Расстояние от подконтрольных Украине территорий до Омска по прямой составляет около 1800 километров, что полностью укладывается в предельные возможности современных аппаратов и делает конспирологические версии о запуске из сопредельных стран избыточными.

Тем не менее, логика приграничных подозрений работает одинаково на разных направлениях, и похожие предположения ранее высказывались в отношении Азербайджана. После атаки беспилотников на Дагестан в апреле 2026 года военный эксперт, генерал-майор Владимир Попов, допускал несколько сценариев полета, среди которых фигурировали движение на малой высоте над Каспийским морем, запуск с гражданского судна, а также потенциальное использование территории Казахстана или Азербайджана. В контексте военной географии Каспийское море действительно представляет собой колоссальную «серую зону» с точки зрения радиолокационного покрытия на сверхмалых высотах, поэтому запуск с палубы зафрахтованного гражданского судна в нейтральных водах выглядит куда более выполнимым сценарием, нежели использование территории суверенного Баку, жестко контролирующего свои границы.

Однако в атмосфере взаимного недоверия любые подобные версии быстро приобретают политический окрас. Отношения Баку и Москвы в 2025–2026 годах и без того переживают серьезное напряжение — от кризиса после катастрофы рейса AZAL в конце 2024 года до взаимных задержаний граждан и протестов Азербайджана в июле 2026 года из-за ударов российских БПЛА по объектам компании SOCAR на территории Украины. На этом фоне экспертные предположения об «азербайджанском следе» воспринимаются как прямое продолжение политического конфликта, хотя они, как и в случае с Казахстаном, не подкреплены никакими техническими данными.

 

Внутри самого Казахстана подобные обвинения вызывают аргументированную критику. Казахстанский политолог Газиз Абишев, призывая не делать выводов на основании слухов, отмечал, что российские государственные органы не выступали с официальными заявлениями на этот счет. Эксперт подчеркивал, что Астана не заинтересована в подобных инцидентах, способных ударить по региональному топливному рынку, и напоминал о высоком уровне военного сотрудничества между странами, включая совместную систему ПВО и функционирование российских военных объектов на территории республики.

Опасность подобных ситуаций кроется в том, что в условиях кризиса непроверенная информация распространяется быстрее официальных сводок, запуская цепную реакцию. Ярким примером стала тревога, объявленная в Новосибирской области вслед за событиями в Омске. Позже региональные власти пояснили, что решение принималось оперативно на основе анализа ситуации у соседей, но проверка не выявила никаких опасных летательных аппаратов. Этот эпизод наглядно иллюстрирует, как первичный испуг и оперативные, но не всегда точные шаги ведомств формируют устойчивый тревожный фон, на который затем легко проецируются любые геополитические интерпретации.

Сама по себе практика обвинения приграничных государств в периоды военных кризисов не нова и имеет четкие исторические прецеденты. Схожие претензии в разные годы звучали в адрес Азербайджана со стороны Ирана. После ряда диверсий на территории Исламской Республики ее военное руководство и близкие к властям СМИ регулярно заявляли, что Израиль мог использовать азербайджанскую территорию для подготовки операций. Баку последовательно и жестко отвергал эти нападки, заявляя о принципе невмешательства, и поскольку Тегеран так и не представил публике никаких проверяемых доказательств, этот пример доказывает: подобные обвинения чаще служат инструментом давления в моменты высокой региональной напряженности, нежели опираются на реальные факты.

В конечном счете ни в одном из рассмотренных инцидентов вокруг Омска или Дагестана официальные органы России не публиковали материалов объективного контроля — будь то треки радиолокационных станций, данные ПВО или телеметрия сбитых аппаратов, — которые позволили бы независимо подтвердить запуск с территории Казахстана или Азербайджана. В соответствии с общепринятыми стандартами журналистики такие версии обязаны четко отделяться от установленных фактов. Каждый глубокий удар беспилотника вблизи государственной границы неизбежно будет порождать подозрения в адрес соседей, даже если современные тактико-технические характеристики дронов позволяют выполнять эти миссии напрямую. Пока технические данные остаются засекреченными, для Астаны и Баку такие инциденты будут нести прежде всего серьезные репутационные риски, оставаясь предметом затяжных политических дискуссий, а не доказанной реальностью.

Заур Нурмамедов
Источник

Зачем Азербайджану Плющенко, а Плющенко — Азербайджан?

Иногда самое откровенное признание звучит не в интервью специально подготовленному журналисту, а между делом, в разговоре, который должен был выглядеть просто семейной историей. Именно так и получилось у Евгения Плющенко: рассказывая о переходе 13-летнего сына Александра под флаг Азербайджана, он произнёс фразу, которая звучит куда громче, чем обычное родительское объяснение — «здесь он никому не нужен был». За этим признанием стоит не просто судьба одного подростка, а показательный кейс того, как устроена современная спортивная миграция и почему она становится всё более выгодным инструментом для стран, желающих быстро закрыть пробелы в своей олимпийской программе.

Формально всё уже случилось. Ещё в мае Александр получил спортивное гражданство Азербайджана сроком на пять лет, а уже в сентябре ему предстоит дебютировать на юниорских этапах Гран-при в Турции и Грузии. Отец объяснил решение без обиняков: внутри российской системы, по его словам, сын не выдерживал конкуренции со сверстниками, а без звёздной фамилии переход вообще остался бы незамеченным. Добавил Плющенко и более острую претензию — к самой системе подготовки, назвав деградацией практику разъездов по региональным сборам вместо системной работы на международном уровне.

И здесь как раз начинается самое интересное — потому что за этой личной драмой скрывается вполне рациональный расчёт, выгодный принимающей стороне. Фигурное катание никогда не входило в число традиционно сильных для Азербайджана видов спорта: страна почти не была представлена на детском и юниорском уровне. Готовый спортсмен с сильной родословной и доступом к топовым тренерским ресурсам закрывает эту нишу без многолетних инвестиций в собственную школу — причём закрывает мгновенно, минуя годы кропотливого выращивания резерва. К этому добавляется и медийный эффект: фамилия Плющенко — это узнаваемость, которая сама по себе привлекает внимание международных СМИ и болельщиков к стране, о которой в контексте фигурного катания раньше почти не писали. Более того, вместе со спортсменом обычно приходит вся сопутствующая инфраструктура — тренер, хореограф, финансирование костюмов и постановок, — так что Азербайджан получает не просто фамилию, а готовый высококлассный проект. А если карьера сложится удачно, страна обретает реального кандидата на олимпийские очки в дисциплине, где ещё недавно таких перспектив попросту не существовало.

Но у этой медали, как водится, есть и обратная сторона. Мотивация перехода — не привязанность к новой стране, а невозможность пробиться в старой, и это классическая сделка, а не выбор по убеждению. Гражданство оформлено всего на пять лет, а значит, при появлении более выгодного варианта или при изменении обстоятельств в России спортсмен теоретически может уйти так же легко, как пришёл. Использование натурализованных атлетов вместо развития собственной системы регулярно вызывает и репутационные издержки — обвинения в «покупке» флагов и медалей звучат в олимпийском спорте нередко, и Азербайджану вряд ли удастся полностью их избежать. Куда серьёзнее и более долгосрочная проблема: успех одного натурализованного спортсмена сам по себе не создаёт инфраструктуры для местных детей, которые тренируются в стране с нуля, — если ставка делается только на «импорт» готовых кадров, локальная база фигурного катания продолжит отставать так же, как отставала раньше. Добавляет неопределённости и возраст: в 13 лет даже самый перспективный юниор не гарантирует будущих результатов, а травмы, смена приоритетов и конкуренция на взрослом уровне способны обнулить ожидания задолго до какой-либо Олимпиады. Наконец, публичные высказывания Плющенко о «деградации» российского спорта могут восприниматься в России болезненно и превратить чисто спортивный переход в предмет политической риторики — а это уже риск, за который Азербайджану придётся отвечать, даже не будучи инициатором конфликта.

В итоге история с Александром Плющенко оказывается почти хрестоматийным примером сделки «результат здесь и сейчас в обмен на устойчивость в перспективе». Она способна дать Азербайджану быстрый прорыв в виде спорта, где раньше не было заметных достижений, и ощутимый медийный резонанс, несоразмерный масштабу инвестиций. Но без параллельного развития собственной школы фигурного катания этот успех рискует остаться точечным и хрупким — построенным на решении одной семьи, а не на институциональном фундаменте, который переживёт смену интересов даже самого именитого воспитанника.

Заур Нурмамедов
Источник

Путь Марин Ле Пен к президентству сулит Азербайджану жесткий курс со стороны Парижа

«Франция не может быть Францией без величия», — говорил Шарль де Голль, имея в виду не только военную мощь или международный престиж, но и способность государства сохранять политическую субъектность в эпоху перемен. Спустя десятилетия этот афоризм вновь приобретает особое звучание. Пока традиционные партии переживают затяжной кризис, а общество все глубже раскалывается по вопросам миграции, безопасности, экономики и европейской интеграции, именно лидер «Национального объединения» Марин Ле Пен оказывается политиком, которому доверяет крупнейшая часть французских избирателей. Новые данные социологов лишь подтверждают тенденцию, которая еще несколько лет назад казалась невероятной: лидер «Национального объединения» уже не воспринимается как протестный кандидат — она становится главным претендентом на Елисейский дворец.

Опрос OpinionWay, согласно которому Ле Пен набирает от 34 до 36 процентов голосов в первом туре президентских выборов, свидетельствует не столько о личном успехе политика, сколько о глубоком кризисе всей французской политической системы. После завершения эпохи Эмманюэля Макрона страна фактически лишилась бесспорного центристского лидера, способного объединить умеренный электорат. Социалисты давно утратили влияние, республиканцы переживают многолетний упадок, а левый блок остается раздробленным и вызывает настороженность у значительной части среднего класса. На этом фоне «Национальное объединение» постепенно превратилось из партии политического протеста в силу, претендующую на статус новой системной партии.

Еще десять-пятнадцать лет назад фамилия Ле Пен ассоциировалась прежде всего с радикализмом ее отца Жан-Мари Ле Пена. Однако Марин Ле Пен последовательно проводила политику так называемой «дедемонализации» партии, избавляясь от наиболее одиозных фигур, смягчая риторику и смещая акценты с идеологических лозунгов на повседневные проблемы французов.

Важнейшим этапом этой стратегии стало выдвижение на первый план молодого и медийного председателя партии Жордана Барделла. Став вторым лицом движения, Барделла привнес в него технократический лоск, позволивший партии окончательно избавиться от маргинального имиджа и завоевать голоса молодежи и респектабельного среднего класса, которые прежде опасались голосовать за «старых» правых. Сегодня в центре программы Ле Пен и Барделла находятся борьба с нелегальной миграцией, усиление контроля над границами, обеспечение общественной безопасности, защита покупательной способности населения, поддержка национального бизнеса и сокращение влияния наднациональных структур Европейского союза на внутреннюю политику Франции.

Именно сочетание социального популизма с жесткой позицией по вопросам миграции стало главным источником популярности Ле Пен. За последние годы Франция столкнулась с целой серией террористических атак, ростом преступности в отдельных пригородах, регулярными массовыми беспорядками и усиливающимся ощущением кризиса интеграции мигрантов. Для миллионов французов эти проблемы перестали быть предметом политических дискуссий и превратились в часть повседневной жизни. Когда традиционные партии предлагают осторожные компромиссы, Ле Пен обещает быстрые и понятные решения, что делает ее привлекательной для широкого круга избирателей.

Немаловажную роль играет и экономический фактор. Инфляция последних лет, рост стоимости жизни, энергетические проблемы и снижение реальных доходов населения усилили недовольство политикой действующих властей. Ле Пен сумела убедить значительную часть рабочих, служащих и жителей небольших городов в том, что именно глобализация и чрезмерная интеграция в общеевропейские механизмы стали причиной ухудшения их положения. В результате электоральная база «Национального объединения» значительно расширилась, выйдя далеко за пределы традиционного правого электората.

Долгое время над кампанией Ле Пен висел жесткий юридический риск: обвинение в нецелевом использовании средств Европарламента грозило ей немедленным лишением права занимать выборные должности. 7 июля 2026 года Апелляционный суд Парижа вынес окончательное решение по этому делу, и оно оказалось для политика скорее благоприятным, чем губительным. Суд подтвердил её вину, но сократил срок лишения пассивного избирательного права с пяти лет до 45 месяцев — из них 30 условно, а отсчет ведется с приговора суда первой инстанции, вынесенного еще в марте 2025 года. Формально это означает, что запрет уже истек, и Ле Пен вправе участвовать в президентских выборах 2027 года. При этом сама она приговорена к трем годам лишения свободы, один из которых ей предстоит провести под домашним арестом с электронным браслетом. Несмотря на это ограничение, в тот же вечер Ле Пен подтвердила, что идет на выборы, объявив о запуске кампании в тандеме с председателем партии Жорданом Барделлой.

Показательно и то, что громкое судебное разбирательство по делу о помощниках депутатов Европарламента, вопреки ожиданиям оппонентов, не нанесло серьезного ущерба рейтингу политика. Напротив, многие сторонники Ле Пен восприняли происходящее как попытку политического давления со стороны истеблишмента — эффект, который уже наблюдался в других западных демократиях, где уголовные процессы против популярных лидеров лишь усиливали мобилизацию их сторонников. Как показывают приведенные выше данные опроса OpinionWay, именно после приговора и официального объявления о выдвижении её рейтинг пошел вверх.

Тем не менее реальность такова, что «Национальное объединение» уже сегодня интегрировано в структуру власти как никогда прежде. После досрочных выборов в Национальное собрание французский парламент оказался расколот на три непримиримых лагеря, погрузив страну в затяжной политический клинч. Имея мощнейшую фракцию, Ле Пен фактически обладает правом вето на решения правительства. Ситуация, в которой выживание любого кабинета министров зависит от того, проголосуют ли против него правые, приучает французское общество к мысли о неизбежности и системности этой силы.

Если нынешняя динамика сохранится и Марин Ле Пен выберут президентом, Францию могут ожидать заметные изменения как во внутренней, так и во внешней политике. Внутри страны вероятно существенное ужесточение миграционного законодательства, расширение полномочий полиции, пересмотр правил предоставления убежища и социальных выплат иностранцам, усиление контроля над границами и ускорение процедур депортации нелегальных мигрантов. Одновременно можно ожидать более активной поддержки французской промышленности, стимулирования локального производства и пересмотра некоторых экологических инициатив, которые, по мнению правых, наносят ущерб конкурентоспособности экономики.

Не менее серьезные последствия возможны и для Европейского союза. Хотя Ле Пен давно отказалась от идеи выхода Франции из ЕС и еврозоны, она выступает за существенное ограничение полномочий Брюсселя, возвращение части суверенных функций национальным государствам и пересмотр общеевропейской миграционной политики. В случае ее избрания Париж, вероятно, станет главным союзником тех стран ЕС, которые выступают за более сильную роль национальных правительств и менее централизованную модель европейской интеграции.

Во внешней политике Ле Пен также может изменить привычный курс Франции. Она традиционно выступает за более независимую дипломатию, соответствующую голлистской концепции стратегической автономии. Это вовсе не означает автоматического разрыва отношений с союзниками по НАТО или Европейскому союзу, однако Париж, вероятно, станет гораздо активнее отстаивать собственные национальные интересы даже в случае расхождения позиций с Вашингтоном или Брюсселем. При этом вероятно усиление внимания к вопросам оборонного суверенитета, развитию национального военно-промышленного комплекса и снижению зависимости от внешних партнеров в критически важных отраслях.

Особое место в электоральной картине Франции занимает многочисленная армянская община, которая традиционно отличается высокой политической активностью. Несмотря на отсутствие единой электоральной линии, в последние годы часть французских армян стала внимательнее относиться к политической повестке Марин Ле Пен. Во многом это связано с её жесткой и однозначной позицией по ситуации на Южном Кавказе.

В отличие от Эмманюэля Макрона, который, несмотря на проармянскую риторику, пытался сохранять за Парижем роль посредника в диалоге с Баку, Ле Пен и её соратники по «Национальному объединению» занимают гораздо более радикальную позицию. Отношения с Азербайджаном рассматриваются правыми силами не через призму прагматической дипломатии, а через идеологический фильтр. Ле Пен неоднократно выступала с резкой критикой официального Баку, обвиняя его в силовом решении карабахского конфликта, и открыто призывала к введению жестких европейских санкций против Азербайджана.

Более того, в дискурс «Национального объединения» Баку прочно вписан как стратегический союзник Турции. Для Ле Пен противодействие влиянию Анкары является одним из столпов её внешнеполитической доктрины. В этом контексте поддержка Армении преподносится её партией не просто как защита суверенного государства, а как цивилизационная миссия Франции по «защите восточнохристианского форпоста» от давления со стороны Баку и Анкары.

Подобные заявления находят отклик у той части армянской диаспоры, которая разочарована осторожной политикой Брюсселя и Елисейского дворца в отношении Азербайджана. Для этих избирателей обещания Ле Пен занять бескомпромиссную позицию в отношении Баку становятся весомым аргументом.

Однако говорить о безусловной поддержке Марин Ле Пен со стороны французских армян было бы неверно. Значительная часть диаспоры по-прежнему ориентируется на центристские и правоцентристские силы, традиционно игравшие ведущую роль во французской политике, а многие представители армянского сообщества с настороженностью относятся к националистической риторике, опасаясь усиления общественной поляризации. Поэтому отношение армянской общины к лидеру «Национального объединения» остается неоднозначным: симпатии к её внешнеполитическим заявлениям далеко не всегда означают готовность поддержать её программу в целом. Тем не менее очевидно, что по сравнению с предыдущими президентскими кампаниями Марин Ле Пен сегодня пользуется среди части армянского электората значительно большим вниманием, чем прежде.

Главная интрига президентской гонки заключается уже не в том, способна ли Марин Ле Пен выйти во второй тур — этот сценарий сегодня выглядит практически базовым. Вопрос в том, кто сможет противостоять ей на решающем этапе и сработает ли традиционный «республиканский барьер», когда избиратели самых разных взглядов объединяются против кандидата от националистов.

Поскольку Эмманюэль Макрон по конституции не может баллотироваться на третий срок, умеренный центр находится в поиске преемника — среди возможных кандидатов называют экс-премьера Габриэля Атталя и Эдуара Филиппа. Однако на фоне глубокого раскола среди центристов и амбиций левого блока во главе с Жан-Люком Меланшоном выстраивание единого фронта против Ле Пен становится беспрецедентно сложной задачей.

Если этот защитный механизм французской демократии окончательно откажет, Франция окажется на пороге крупнейшей политической трансформации со времен основания Пятой республики. И тогда слова де Голля о величии Франции вновь станут предметом ожесточенных споров — только теперь речь будет идти уже не о сохранении привычного порядка, а о том, какой именно должна быть Франция в XXI веке и кто сможет определить ее новое место в Европе и мире.

Заур Нурмамедов
Источник

Горький вкус Европы для аграрного сектора Армении

Ереван долгое время воспринимал Москву как главный экономический тыл — крупнейший рынок сбыта, ключевой транзитный коридор и важнейший источник капитала. Однако весна и лето 2026 года разрушили эту модель буквально за несколько недель. То, что начиналось как локальные фитосанитарные претензии к армянским цветочным хозяйствам, к середине июня переросло в почти тотальную блокаду продовольственного экспорта в Россию. Сегодня вопрос, определяющий судьбу одной из ключевых отраслей армянской экономики, звучит предельно просто: способна ли аграрная Армения пережить столь резкий разрыв с основным рынком сбыта и какой ценой?

Хронология событий указывает скорее на последовательную эскалацию, чем на цепочку случайных совпадений. 20 мая Россельхознадзор ограничил ввоз цветов из Армении, сославшись на карантинные объекты. При поставках 96,2 миллиона единиц продукции ведомство зафиксировало 135 нарушений — это 77% от всех подобных случаев за весь прошлый год. Уже 30 мая под запрет попали свежие томаты, огурцы, перец, зелень и клубника. Со 2 июня ограничения распространились на косточковые фрукты, виноград и рыбную продукцию: прекратилась сертификация живой рыбы и рыбопродуктов, предназначенных для российского рынка. Наконец, 12 июня Россельхознадзор фактически поставил точку, запретив ввоз и транзит всей подкарантинной продукции из Армении в другие страны Евразийского экономического союза. Почти одновременно Роспотребнадзор заблокировал продажи армянского алкоголя и минеральной воды «Джермук».

Формально ведомства ссылались на санитарные требования, но их решения слишком явно совпали с резким разворотом внешнеполитического курса Еревана. Заморозка участия Армении в ОДКБ, подписание декларации о стратегическом партнёрстве с Францией, одобренный правительством законопроект о начале процесса вступления в Европейский союз и парламентские выборы 7 июня сформировали фон, на котором даже премьер-министр Никол Пашинян назвал действия России политизированными.

Выбор объекта для давления оказался бьющим по самому живому месту, ведь сельское хозяйство традиционно остается наиболее уязвимым сегментом армянской экономики. В отличие от промышленных товаров, свежие овощи, ягоды, фрукты, цветы и рыба быстро портятся. Они требуют бесперебойной логистики и не позволяют переждать кризис на складах. Любая задержка на границе мгновенно превращается в прямые убытки, обрушивает закупочные цены внутри страны и лишает доходов тысячи фермеров. Именно поэтому аграрные санкции бьют больнее, чем пошлины на промышленную продукцию.

Подобный сценарий Россия уже не раз тестировала на соседях. В разные годы под санитарные запреты попадали грузинские вина и минеральная вода, молдавский алкоголь и белорусские молочные продукты. Всякий раз Москва ссылалась на технические регламенты, однако жесткий политический контекст превращал торговые барьеры в очевидный инструмент внешнеполитического давления.

При этом для российской экономики последствия нынешних мер останутся незаметными. Общий импорт фруктов и овощей в Россию превышает шесть миллионов тонн в год, а доля Армении в нем составляет лишь около полутора процентов. Дефицита на прилавках не будет: освободившуюся нишу быстро займут внутренние производители и поставщики из других стран.

Для Армении же ситуация выглядит зеркально противоположной. Россия исторически скупала около 85% армянского экспорта фруктов и овощей, а в аграрном секторе страны занято порядка 320 тысяч фермерских хозяйств. Настолько масштабную зависимость невозможно компенсировать ни внутренним потреблением, ни быстрой переориентацией на новые направления — даже профильные эксперты признают, что поиск сопоставимых рынков займет годы.

В результате избыток скоропортящейся продукции хлынет на внутренний рынок, что обрушит закупочные цены и ударит по доходам мелких хозяйств, многие из которых и без того балансируют на грани рентабельности. В аграрных регионах это грозит ростом безработицы, новой волной трудовой миграции и депопуляцией сел, превращая внешнеторговый кризис в серьезный социальный вызов для властей.

Экономисты еще только подсчитывают масштаб потерь, и их оценки заметно расходятся. Еще в 2025 году российский вице-премьер Алексей Оверчук предупреждал, что взаимный товарооборот может сократиться на сумму до шести миллиардов долларов. Эти прогнозы отчасти подтвердились: торговля, выросшая почти впятеро в 2024 году за счет реэкспорта в обход западных санкций, уже к 2025 году упала почти вдвое — до 6,4 миллиарда долларов.

Особенно примечательно, что совсем недавно именно российское направление разогревало армянскую экономику. После 2022 года приток капитала, релокация бизнеса и реэкспорт обеспечили Армении дополнительный прирост ВВП примерно на три миллиарда долларов. Теперь этот фактор меняет знак: прямые ежегодные потери от сокращения торговли с Россией могут составить не менее двух процентов ВВП, или 520–600 миллионов долларов, что ощутимо замедлит экономический рост.

На этом фоне Ереван закономерно ищет спасения у Европейского союза, который поспешил протянуть руку помощи. В начале июня глава Еврокомиссии Урсула фон дер Ляйен анонсировала пакет экстренной поддержки. Уже 19 июня Брюссель выделил армянским экспортерам 34 миллиона евро на компенсацию убытков и 18 миллионов на поиск новых рынков. Второго июля Еврокомиссия сделала следующий шаг, открыв беспошлинный доступ для 80% товаров армянского экспорта, включая почти все свежие овощи, фрукты и цветы, а также для 90% алкоголя и напитков. Дополнительно ЕС выделил 80 миллионов евро на развитие транспортной инфраструктуры.

Однако при ближайшем рассмотрении эти меры выглядят скорее пластырем на глубокую рану, чем решением проблемы. Совокупная европейская помощь на 2025–2027 годы составляет около 270 миллионов евро — примерно по 67,5 миллиона ежегодно. На фоне полумиллиардных ежегодных потерь от разрыва с Россией европейские деньги смогут лишь частично смягчить удар, но не заменят утраченную экономическую базу.

К тому же европейский рынок устроен принципиально иначе. Армянским экспортерам придется с нуля адаптироваться к жестким санитарным требованиям, внедрять дорогие стандарты упаковки, проходить сертификацию и пробиваться в европейские торговые сети. Для небольших хозяйств, десятилетиями работавших по простым российским правилам, такая трансформация требует огромных инвестиций, которых у них просто нет.

Даже Соглашение о всеобъемлющем и расширенном партнерстве с ЕС, действующее с 2021 года, не смогло кардинально изменить структуру армянских поставок. Сам по себе доступ на рынок не гарантирует автоматического спроса. Опыт соседней Грузии, которая пользуется свободной торговлей с ЕС уже почти десять лет, показывает, что высокая конкуренция и строгие стандарты качества сильно ограничивают возможности для быстрого рывка.

Сближение с Брюсселем неизбежно поднимет и сложный юридический вопрос: совместимо ли членство Армении в ЕАЭС с новыми обязательствами перед Евросоюзом? Пока этот спор кажется теоретическим, но по мере углубления отношений его практическое значение будет расти, ведь членство в Евразийском союзе сильно сужает возможности для сепаратных торговых сделок с Европой.

Другие альтернативные маршруты, например Иран, тоже не стоит переоценивать. Несмотря на географическую близость и развитие коридора «Север — Юг», Тегеран сам является крупным аграрным игроком и на внешних рынках скорее конкурирует с Арменией, чем дополняет ее. Кроме того, покупательная способность иранцев уступает российской, а международные санкции по-прежнему парализуют финансовые расчеты и логистику.

В итоге кризис перерастает в институциональный. Годами главным бонусом от членства Армении в ЕАЭС считался гарантированный доступ к огромному российскому рынку без таможенных барьеров. Но если этот рынок можно закрыть в один клик по политическим мотивам, надежность всего интеграционного объединения оказывается под большим вопросом.

Аграрная Армения оказалась зажата между двумя стратегическими моделями. Прежняя экономическая зависимость означает постоянную уязвимость перед решениями Москвы. Форсированный разворот к Евросоюзу дает шанс на диверсификацию, но требует многолетней болезненной адаптации и готовности выживать на одном из самых требовательных рынков мира.

Под угрозой оказалась вся модель экономической безопасности Армении, складывавшаяся тридцать лет. Российский рынок казался безальтернативным и предсказуемым, но весна и лето 2026 года доказали, что даже тесная взаимозависимость не защищает торговлю от политической конъюнктуры.

Армянская экономика наверняка перестроит ряды. Небольшие масштабы страны и гибкость местного бизнеса со временем позволят найти новые ниши. Однако выстоять — не значит обойтись без тяжелых потерь. Ближайшие два-три года станут жестким испытанием для сотен тысяч фермеров и для всей государственной стратегии. От того, насколько успешно Ереван перестроит свои торговые связи, зависит не просто восстановление экспорта, а окончательный ответ на вопрос, в каком направлении — восточном или западном — страна будет строить свое экономическое и политическое будущее.

Заур Нурмамедов
Источник