Индия разворачивается к Азербайджану, не отказываясь от Армении

Нынешний визит министра иностранных дел Индии Субраманьяма Джайшанкара в Азербайджан следует рассматривать не столько как очередной дипломатический контакт, сколько как попытку Нью-Дели скорректировать свою политику на Южном Кавказе. После нескольких лет охлаждения Индия и Азербайджан последовательно восстанавливают политический диалог, причем происходит это на фоне изменения регионального баланса, роста значения транспортных коммуникаций через Южный Кавказ и очевидного несоответствия между политическими разногласиями двух стран и их экономическими интересами.

Сам характер поездки достаточно показателен. Это первый за восемь лет двусторонний визит главы индийского МИД в Азербайджан. Предыдущий состоялся в 2018 году, когда Баку посещала Сушма Сварадж. Нынешней поездке предшествовала серия контактов, которая позволяет говорить не об отдельном дипломатическом жесте, а о подготовленной нормализации. В апреле 2026 года в Баку после четырехлетнего перерыва прошел шестой раунд межмидовских консультаций. 1 сентября премьер-министр Нарендра Моди встретился с президентом Ильхамом Алиевым на полях саммита ШОС в Бишкеке. В октябре новый посол Индии Абхай Кумар начал активно выстраивать контакты с азербайджанским руководством, а непосредственно перед визитом Джайшанкара Баку посетил государственный министр иностранных дел Индии Кирти Вардхан Сингх. The Tribune характеризует эту последовательность как возобновление взаимодействия Нью-Дели и Баку на высоком уровне.

Индийская пресса еще определеннее говорит о политическом смысле происходящего. Издание ThePrint прямо пишет, что визит Джайшанкара знаменует сдвиг в индийском подходе к региону и происходит в момент, когда две страны пытаются стабилизировать отношения. Причина прежнего охлаждения хорошо известна: Азербайджан последовательно углублял стратегическое взаимодействие с Турцией и Пакистаном, тогда как Индия заметно сблизилась с Арменией, в том числе став крупным поставщиком вооружений Еревану. В результате на Южном Кавказе постепенно возникла конфигурация, в которой региональные противоречия начали накладываться на индийско-пакистанское соперничество.

Для Нью-Дели такая конструкция становится все менее удобной. Индия заинтересована в сохранении партнерства с Арменией и не демонстрирует намерения отказываться от военно-технического сотрудничества с Ереваном. Но превращение этого партнерства в основание для хронически напряженных отношений с Баку сужает индийские возможности на всем Южном Кавказе. По существу, задача индийской дипломатии сейчас заключается в том, чтобы развести два направления: отношения Индия—Армения должны существовать самостоятельно, не определяя автоматически отношения Индия—Азербайджан.

Это особенно важно из-за пакистанского фактора. В 2025 году Баку осудил индийские удары по террористической инфраструктуре на территории Пакистана в ходе операции Sindoor, а вскоре после этого Алиев участвовал в трехстороннем саммите Азербайджана, Турции и Пакистана. Для Нью-Дели проблема заключается не только в близости Баку и Исламабада как таковой. Гораздо чувствительнее перспектива того, что Азербайджан будет автоматически занимать пропакистанскую позицию при каждом новом обострении между Индией и Пакистаном.

На этом фоне примечательна формулировка, появившаяся после апрельских консультаций двух МИД: среди обсуждавшихся вопросов индийская сторона отдельно назвала борьбу с «трансграничным терроризмом». ThePrint обращает внимание на политический вес этого термина, поскольку в индийской дипломатической лексике он прежде всего связан с обвинениями в адрес Пакистана. Само его появление в совместной повестке с Азербайджаном не означает изменения позиции Баку, однако показывает, что стороны готовы обсуждать вопросы, которые еще недавно находились в зоне наиболее серьезных расхождений.

Поэтому смысл нынешней политики Нью-Дели можно определить как попытку не разорвать связку Баку—Исламабад, что нереалистично, а снизить ее влияние на индийско-азербайджанские отношения. Индия, судя по всему, исходит из того, что наличие у Азербайджана стратегических отношений с Пакистаном не должно автоматически превращать его в политического оппонента Нью-Дели. В редакционном комментарии ThePrint поездка Джайшанкара названа «шагом в правильном направлении», а сама логика диалога объясняется национальными интересами Индии: существующие разногласия, подчеркивает издание, могут преодолеваться дипломатией.

За этим прагматизмом стоят вполне материальные интересы, прежде всего энергетические. Согласно данным МИД Индии, товарооборот между двумя странами в 2025 году составил 401 млн долларов: индийский экспорт — 226 млн, импорт из Азербайджана — 175 млн долларов. Причем индийский импорт состоял преимущественно из азербайджанской сырой нефти. Иными словами, Индия не просто инвестирует в нефтяной сектор Азербайджана — она непосредственно закупает азербайджанскую нефть.

При этом присутствие Индии в азербайджанской нефтяной отрасли значительно глубже обычных торговых операций. ONGC Videsh вложила более 1,2 млрд долларов в доли в нефтегазовом блоке Азери—Чираг—Гюнешли и нефтепроводе Баку—Тбилиси—Джейхан. В ноябре 2024 года индийская компания дополнительно приобрела у Equinor долю в ACG и акции BTC примерно за 60 млн долларов, увеличив свое участие в месторождениях до 2,925%, а в нефтепроводе — до 3,097%. Таким образом, Индия одновременно является покупателем азербайджанской нефти и инвестором в инфраструктуру ее добычи и транспортировки.

В нынешних условиях значение этого фактора возрастает. Индия остается чрезвычайно зависимой от импорта энергоносителей: в апреле—сентябре 2026 года зависимость страны от зарубежных поставок нефти составляла 88,1% потребления. За тот же период стоимость индийского нефтяного импорта выросла на 46,3%, до 90,6 млрд долларов, главным образом из-за роста мировых цен. Азербайджан не относится к крупнейшим поставщикам нефти в Индию и не способен заменить для нее основных ближневосточных или российских экспортеров. Однако именно высокая импортная зависимость заставляет Нью-Дели диверсифицировать источники и сохранять присутствие в нефтедобывающих регионах. В этом контексте политическое охлаждение с государством, где индийская государственная компания уже располагает активами более чем на миллиард долларов и у которого Индия непосредственно покупает нефть, становится экономически контрпродуктивным.

Есть и второй, потенциально более долгосрочный мотив — транспортный. Южный Кавказ важен для Индии как пространство между Ираном, Каспием, Россией и европейскими рынками. Азербайджан и Армения входят в Международный транспортный коридор «Север—Юг», а Нью-Дели рассматривает этот проект и иранский порт Чабахар как элементы собственной стратегии доступа к Евразии в обход Пакистана. Indian Express еще в контексте карабахского конфликта отмечал, что географическое положение Азербайджана и Армении делает регион важным для индийских маршрутов в Россию и Европу через Иран и Центральную Азию.

Здесь, однако, важно отделять официально заявленную повестку от стратегической логики. Пока нет оснований утверждать, что транспортные коридоры являются центральной темой именно нынешнего визита Джайшанкара. Но география диктует Нью-Дели необходимость поддерживать рабочие отношения с Баку. У Индии нет прямого сухопутного выхода в Центральную Азию: маршрут через Пакистан фактически закрыт, а нестабильность вокруг Ирана осложняет использование альтернативных коммуникаций. Indian Express в августе 2026 года вновь отмечал, что география остается одним из основных ограничителей индийской политики в Центральной Азии, тогда как Чабахар и коридор «Север—Юг» призваны компенсировать этот недостаток. Поэтому политическое отчуждение от Азербайджана — одного из ключевых государств западного каспийского пространства — объективно ограничивало бы индийский маневр.

Изменение ситуации вокруг армяно-азербайджанского конфликта также расширяет возможности Нью-Дели. Индийская политика в предыдущие годы формировалась в условиях военного противостояния, когда укрепление Армении неизбежно воспринималось Баку через призму баланса сил. Теперь у Индии появляется больше возможностей доказывать, что сотрудничество с Ереваном не направлено на политическую изоляцию Азербайджана. Это не означает отказа от Армении: Нью-Дели скорее пытается перейти от логики выбора между двумя странами к самостоятельным отношениям с каждой из них.

Именно поэтому было бы преждевременно называть поездку Джайшанкара стратегическим разворотом. Индия продолжает тесное сотрудничество с Арменией, включая оборонную сферу; Азербайджан сохраняет особые отношения с Пакистаном и Турцией; фундаментальные расхождения сторон не исчезли. Более точное определение происходящего — политическая декомпрессия. Нью-Дели пытается не сменить партнера на Южном Кавказе, а избавиться от ситуации, при которой любое укрепление связей с Ереваном автоматически ухудшает отношения с Баку.

Для Азербайджана эта формула также выгодна. Индия — один из крупнейших мировых рынков энергоресурсов, быстро растущая экономика и потенциальный источник инвестиций, технологий и фармацевтической продукции. К этому добавляется уже сформировавшийся человеческий поток: в 2025 году Азербайджан посетили 166 944 индийских туриста, благодаря чему Индия стала четвертым крупнейшим источником въездного туризма после России, Турции и Ирана. Между двумя странами действует прямое авиасообщение. Для Баку поэтому нет необходимости выбирать между Исламабадом и Нью-Дели: отношения с Индией могут развиваться как отдельное направление внешней политики, не затрагивая стратегического партнерства с Пакистаном.

В результате за визитом Джайшанкара просматривается более сложный расчет, чем простое «потепление отношений». Индия сталкивается с противоречием между политической конфигурацией последних лет и собственными долгосрочными интересами. С одной стороны — партнерство с Арменией и конфликт с Пакистаном, сближавшие Баку с противоположным лагерем. С другой — закупки азербайджанской нефти, инвестиции ONGC Videsh, растущие торговые и туристические связи, а также географическое значение Азербайджана для индийского выхода к Евразии. Чем весомее становится вторая группа факторов, тем дороже для Нью-Дели сохранение первой логики в неизменном виде.

Поэтому главный результат нынешней дипломатической активизации следует искать не в возможной смене союзов. Индия не меняет Армению на Азербайджан, а Азербайджан не меняет Пакистан на Индию. Нью-Дели пытается добиться более сложной вещи — сделать отношения с Баку самостоятельными, чтобы они определялись индийскими интересами в энергетике, торговле и евразийской связанности, а не исключительно отношениями Индии с Арменией и Пакистаном.

Если этот подход закрепится, визит Джайшанкара может стать точкой перехода от политики взаимных раздражителей к модели управляемых разногласий. Индия получает возможность сохранить стратегическое партнерство с Арменией, одновременно расширяя пространство взаимодействия с крупнейшей экономикой Южного Кавказа. Азербайджан, в свою очередь, может развивать отношения с одной из ведущих экономик мира, не ставя под сомнение тесные связи с Пакистаном. Главный вопрос теперь заключается в том, удастся ли Баку и Нью-Дели превратить нынешнюю дипломатическую разрядку в устойчивую самостоятельную повестку, которая больше не будет зависеть от армяно-пакистанского фактора.

Заур Нурмамедов
Источник

Ливийский гамбит Анкары меняет баланс сил в Средиземноморье

Решение Палаты представителей Ливии одобрить соглашение с Турцией о разграничении морских зон меняет не столько юридический статус спорной линии в Средиземном море, сколько политический баланс вокруг нее. Меморандум, подписанный Анкарой и правительством в Триполи в ноябре 2019 года, почти семь лет оставался символом раскола самой Ливии: запад страны его поддерживал, тогда как восточная Палата представителей, связанная с лагерем Халифы Хафтара, отвергала и соглашение, и политическое сотрудничество с Турцией. 20 октября 2026 года парламент в Бенгази не просто единогласно одобрил меморандум, но и отменил собственные решения 2020 года о его непризнании и разрыве политических отношений с Анкарой.

Для Турции это результат значительно более важный, чем формальное подтверждение документа шестилетней давности. Анкара пока не выиграла международно-правовой спор о морской границе. Она добилась другого: соглашение, которое ее противники могли представлять как договоренность с одной стороной ливийской гражданской войны, теперь поддерживает и политический центр востока страны. Тем самым Турция укрепляет главный тезис своей средиземноморской стратегии — будущую конфигурацию морских зон, энергетических проектов и коммуникаций в регионе невозможно определять без учета ее интересов.

В основе конфликта лежит география. Соглашение 2019 года проводит морскую границу между турецким и ливийским побережьями через Восточное Средиземноморье. Анкара исходит из принципа справедливого разграничения и придает особое значение протяженности материкового побережья, считая, что острова в определенных обстоятельствах не должны автоматически получать такое же влияние на разграничение континентального шельфа и исключительных экономических зон, как материковые территории. Греция исходит из иной трактовки: ее острова, включая Крит, Родос, Карпатос и Кастелоризо, обладают правом на морские зоны. Именно поэтому Афины считают турецко-ливийскую линию юридически несостоятельной. Турция, в отличие от Греции, не является участницей Конвенции ООН по морскому праву 1982 года, что дополнительно усложняет юридический спор.

Но юридическая полемика скрывает более фундаментальное противоречие. Греция обладает мощным географическим преимуществом — цепью островов, протянувшейся через Эгейское и Восточное Средиземноморье. Турция пытается компенсировать эту островную географию политическими соглашениями с государствами противоположного берега. Ливия оказалась идеальным партнером: ее побережье позволяет Анкаре противопоставить греческому видению морского пространства собственную конфигурацию, связывающую турецкий берег с Северной Африкой.

Поэтому значение меморандума нельзя измерять только квадратными километрами потенциальной исключительной экономической зоны. Для Анкары гораздо важнее не допустить возникновения регионального порядка, при котором Греция, Кипр, Египет и другие государства смогут договариваться об энергетике и морских коммуникациях в обход Турции. Даже спорное притязание становится инструментом силы, если оно заставляет правительства, энергетические компании и инвесторов учитывать позицию государства, которое это притязание выдвигает.

Именно в этом заключается стратегическая ценность турецко-ливийской линии. Анкаре необязательно доказать, что каждый участок обозначенной ею зоны содержит крупные запасы газа. Ей достаточно добиться положения, при котором разведка, бурение, прокладка трубопроводов или других коммуникаций через спорные районы становятся политически и коммерчески сложнее без согласования с Турцией. Иными словами, речь идет не только о контроле над ресурсами, но и о способности влиять на доступ к ним.

События октября особенно важны потому, что меняется не карта, а система региональных союзов. В 2019–2020 годах расстановка сил выглядела значительно яснее. Турция поддерживала правительство в Триполи и своим военным вмешательством помогла ему остановить наступление сил Хафтара. Египет, напротив, был одним из главных внешних партнеров восточной Ливии. Греция также рассчитывала на Бенгази как на противовес турецкому присутствию. В августе 2020 года Афины и Каир заключили собственное соглашение о частичном разграничении исключительных экономических зон, ставшее прямым политическим ответом на турецко-ливийский меморандум.

Шесть лет спустя именно парламент восточной Ливии одобряет соглашение, против которого выступает Египет. В этом и заключается один из наиболее показательных результатов турецкой политики. Анкара сумела перейти от конфронтации с востоком Ливии к взаимодействию с ним, не отказавшись при этом от своих позиций в Триполи. Турция постепенно превращается из покровителя одной стороны ливийского конфликта в державу, способную работать с обоими центрами силы.

Для Каира это особенно неприятный сигнал. Египет сохраняет тесные связи с востоком Ливии, рассматривая соседнюю страну как важнейшее направление собственной безопасности. Однако теперь его ливийские партнеры поддержали соглашение, которое Каир считает противоречащим своим интересам. Египетская реакция показывает серьезность ситуации: после голосования Бенгази Каир и Афины вновь отвергли меморандум, а 22 октября начали обсуждать возможность продолжения разграничения греко-египетской исключительной экономической зоны дальше на восток, в направлении Кипра. Таким образом, противостояние все отчетливее превращается в конкуренцию двух систем морских границ.

Формируется своеобразная геополитика линий. Турция и Ливия проводят одну линию через Средиземное море; Греция и Египет противопоставляют ей другую. За каждой картой постепенно возникает собственная система партнерств, экономических интересов и аргументов международного права. Поэтому спор о координатах фактически становится спором о том, какая региональная архитектура в конечном счете будет признана политической реальностью.

Решение Бенгази одновременно показывает пределы прежней системы блоков. Еще несколько лет назад Восточное Средиземноморье все отчетливее делилось на Турцию и противостоящую ей комбинацию Греции, Кипра и Египта, к которой по отдельным вопросам примыкал Израиль. Теперь эта конструкция становится менее однозначной. Израиль также выступил против решения ливийского парламента, однако сам факт того, что восточная Ливия перешла на сторону Анкары в ключевом для нее вопросе, показывает способность Турции проникать в политическое пространство, которое раньше считалось территорией влияния ее конкурентов.

Особенно символично, что одним из сторонников нового курса выступил Саддам Хафтар, сын Халифы Хафтара и одна из наиболее влиятельных фигур восточноливийской системы. Он назвал Турцию значительной региональной силой и представил соглашение как инструмент защиты экономических интересов Ливии. Это еще не доказывает существования какой-либо масштабной политической сделки между Анкарой и семьей Хафтара, однако показывает изменение восприятия Турции в Бенгази: из государства, которое несколько лет назад непосредственно препятствовало военной победе Хафтара, она превращается в потенциального партнера восточной Ливии.

Для восточноливийских элит в таком развороте также есть рациональный расчет. Сотрудничество с Анкарой позволяет им диверсифицировать внешние связи и уменьшить зависимость от традиционных партнеров. Для Турции выгода еще очевиднее: если отношения с Бенгази будут развиваться, сохранность ее экономических и стратегических позиций в Ливии будет меньше зависеть от того, какая именно политическая сила в будущем получит контроль над всей страной. Именно поэтому одобрение меморандума имеет значение, выходящее далеко за рамки морского права.

Ливия для Анкары — не только источник потенциальных энергетических контрактов. Это государство с крупнейшими запасами нефти в Африке, протяженным средиземноморским побережьем и стратегическим положением между Магрибом, Сахелем и Южной Европой. Устойчивое присутствие здесь дает Турции выход в Центральное Средиземноморье и одновременно расширяет ее влияние на процессы, чувствительные для Европы: энергетику, миграционные маршруты и безопасность Северной Африки.

В этом смысле турецко-ливийское соглашение является частью более широкой политики Анкары. Турция стремится превратить свое положение между Черным морем, Кавказом, Ближним Востоком и Средиземноморьем в систему взаимосвязанных рычагов влияния. Ливия добавляет к этой географии североафриканское направление. Чем больше региональных процессов завязано на взаимодействие с Турцией, тем труднее ее партнерам и конкурентам изолировать отдельный спор и оказывать давление на Анкару исключительно по нему.

Это важно и для Запада. Турция и Греция — союзники по НАТО, поэтому спор между ними принципиально отличается от обычного территориального противостояния. Для США приоритетом остается предотвращение конфликта между двумя членами альянса. После нынешней ратификации Вашингтон вновь призвал партнеров в Восточном Средиземноморье решать морские споры путем добросовестных переговоров. Такая осторожность объективно ограничивает возможности Афин добиться безоговорочной западной поддержки своей позиции и оставляет пространство для турецкой дипломатии.

Однако говорить о победе Турции в самом споре пока рано. Греция категорически не признает меморандум, утверждая, что Турция и Ливия не имеют противоположных или смежных берегов, позволяющих провести такую границу без учета находящихся между ними греческих островов. Европейский союз также отвергает турецко-ливийскую конструкцию, а Египет и Кипр выступают против нее. Одобрение соглашения в Бенгази усиливает политическую позицию Анкары и снимает важное внутриливийское противоречие, но не превращает спорную линию в общепризнанную международную границу.

Более того, именно практическая реализация меморандума способна стать наиболее опасным этапом противостояния. Пока государства спорят заявлениями и картами, конфликт остается преимущественно дипломатическим. Ситуация изменится, если Турция и Ливия начнут выдавать лицензии на разведку или бурение в районах, которые Греция считает своей морской юрисдикцией. Появление там исследовательских или буровых судов может потребовать военно-морского сопровождения и превратить юридический спор в кризис безопасности.

Поэтому следующим важным индикатором будет не очередное дипломатическое заявление, а практические действия: выдача лицензий, проведение сейсмических исследований, направление исследовательских судов, дальнейшее разграничение греко-египетской ИЭЗ и готовность восточной и западной частей Ливии совместно обеспечивать выполнение меморандума. Именно на этом этапе станет понятно, является ли октябрьское голосование прежде всего дипломатическим жестом или началом фактического изменения порядка в Средиземном море.

История соглашения при этом сама по себе демонстрирует масштаб произошедшего сдвига. В 2019 году Анкара заключила его с находившимся под военным давлением правительством Триполи. В 2020 году Турция помогла этому правительству сорвать наступление Хафтара, а восточный парламент разорвал отношения с Анкарой и отверг турецко-ливийские договоренности. Греция и Египет ответили собственным соглашением о морских зонах. Затем Турция начала нормализовать отношения с Каиром и одновременно выстраивать связи с восточной Ливией. В октябре 2026 года тот самый политический лагерь, против которого фактически воевала Турция, одобрил один из важнейших инструментов ее средиземноморской стратегии.

В этом заключается главное геополитическое значение произошедшего. Турция пока не доказала международному сообществу правомерность своей карты Восточного Средиземноморья. Но она существенно укрепила способность заставлять другие государства считаться с этой картой. Это разные вещи — и в политике второе иногда оказывается не менее важным, чем первое.

Анкара выиграла пока не спор о том, где юридически должна проходить морская граница. Она добилась более практического результата: значительно усложнила создание региональной системы, из которой Турцию можно было бы исключить. Теперь Греция и Египет отвечают собственной линией разграничения, ЕС сохраняет юридическое давление, Израиль выступает против ливийского решения, а Вашингтон призывает стороны договариваться. За спором о морском праве все отчетливее проступает борьба за право определять правила игры в Восточном Средиземноморье.

Именно поэтому настоящее значение решения Бенгази проявится не на карте, а в следующем раунде региональной политики. Если Турция сумеет превратить поддержку обоих ливийских центров силы в устойчивое экономическое и стратегическое присутствие, меморандум 2019 года станет не просто спорным соглашением о координатах, а одним из инструментов формирования нового баланса сил. Если же Греция и Египет сумеют закрепить альтернативную систему разграничения и привлечь к ней достаточную международную поддержку, Восточное Средиземноморье получит две конкурирующие геополитические карты.

Таким образом, главный вопрос уже не в том, существует ли турецко-ливийский меморандум: после решения Бенгази политически оспаривать сам факт его существования стало значительно сложнее. Вопрос в том, сможет ли Анкара превратить спорную линию на карте в устойчивую границу влияния. Ответ на него определит не только судьбу потенциальных энергетических ресурсов, но и то, кто в ближайшие годы будет устанавливать правила в Восточном Средиземноморье.

Заур Нурмамедов
Источник

Залив уходит на отлив: почему арабские туристы стали реже выбирать Азербайджан?

Туристический сектор Азербайджана в 2026 году столкнулся с заметным охлаждением одного из наиболее ценных для него рынков. За январь–сентябрь страну посетили 1 млн 831,8 тыс. иностранцев и лиц без гражданства — на 6% меньше, чем годом ранее. Однако за общей отрицательной динамикой скрывается куда более резкий сдвиг: число прибывших из стран Персидского залива сократилось сразу на 32%. На этом фоне ситуация на других ключевых направлениях выглядит значительно устойчивее: поток из стран Евросоюза вырос на 6,1%, а из СНГ — на 4,3%.

Такой разрыв позволяет говорить не просто об общем спаде въездного туризма. Проседает именно рынок, который в последние годы считался одним из наиболее перспективных для Азербайджана и был важен не только количеством приезжающих, но и их расходами. Относительно короткий перелет, благоприятный для жителей Аравийского полуострова летний климат, культурная близость, халяльная еда и возможность совместить Баку с отдыхом в горных и зеленых регионах обеспечивали стране естественные конкурентные преимущества. Поэтому нынешнее падение на треть становится своеобразным стресс-тестом для модели, на которой Азербайджан выстраивал работу с арабским туристическим рынком.

Наиболее очевидное объяснение лежит за пределами собственно туристической отрасли. Военная эскалация на Ближнем Востоке в 2026 году привела к закрытию и ограничениям воздушного пространства, отменам рейсов и перестройке маршрутов. Масштаб нарушений был настолько серьезным, что Азербайджану пришлось организовывать возвращение своих граждан из ОАЭ, Саудовской Аравии, Катара, Бахрейна и Кувейта. Для туризма подобные потрясения особенно болезненны: в отличие от деловых или семейных поездок, отпуск проще отложить либо перенести в другую страну.

На связь между геополитикой и ухудшением туристических показателей указывал и Центральный банк Азербайджана. Дополнительное подтверждение дают данные туристической платформы Wego: после закрытия воздушного пространства в регионе реальные бронирования резко сократились, хотя интерес путешественников к зарубежным направлениям сохранялся. Для Азербайджана поисковый спрос со стороны ближневосточного рынка за январь–август снизился на 39%. При этом сами бронирования в регионе вернулись к уровню предыдущего года лишь к началу мая.

Однако списать все 32% падения исключительно на геополитику было бы слишком удобно. Первые признаки ослабления появились еще до наиболее острой фазы кризиса. Уже в январе–феврале 2026 года поток из стран Залива был ниже прошлогоднего на 10,9%. Причем динамика по отдельным государствам сильно различалась: число посетителей из ОАЭ сократилось на 51,7%, из Омана — на 34,8%, из Кувейта — на 20,3%, тогда как Саудовская Аравия, напротив, показывала рост на 13,3%. Это важное обстоятельство: внешнеполитический шок, вероятно, резко углубил спад, но сам по себе не создал его с нуля.

Еще интереснее ситуация выглядит на фоне визовой политики Азербайджана. С 15 февраля 2026 года граждане Саудовской Аравии, Омана, Кувейта и Бахрейна получили временный безвизовый режим сроком на год. Они могут въезжать в страну до трех раз и находиться здесь до 30 дней за каждую поездку. Иными словами, в тот самый период, когда турпоток из региона обвалился, Азербайджан не создавал дополнительные административные барьеры, а, наоборот, снижал их.

Этот нюанс важен для понимания происходящего. Если облегчения визового режима оказалось недостаточно даже для стабилизации потока, значит, решение туриста все в большей степени определяется другими факторами: доступностью и стоимостью перелета, ценами на размещение, качеством сервиса, разнообразием развлечений и силой альтернативных направлений. Географическая близость и простой въезд помогают попасть в список потенциальных вариантов, но уже не гарантируют саму поездку.

В этом смысле 2026 год может выявлять более глубокое изменение рынка. Азербайджан конкурирует за туриста из стран Залива не только с соседними Грузией и Турцией. Выбор путешественника становится значительно шире по мере того, как государства Центральной и Юго-Восточной Азии, Кавказа и других регионов упрощают визовые процедуры, расширяют прямое авиасообщение и активнее продвигают семейный и премиальный отдых. Данные Wego показывают характерную тенденцию: направления, получавшие новые прямые рейсы или визовые послабления, быстро улучшали позиции среди ближневосточных путешественников. Это превращает авиадоступность из технического вопроса в один из основных инструментов туристической конкуренции.

Азербайджан, в свою очередь, продолжает бороться за этот рынок. В конце 2025 года Азербайджанское бюро по туризму совместно с AZAL, Shahdag Mountain Resort и представителями туристической индустрии провело роуд-шоу в Джидде, Эль-Хубаре и Эр-Рияде, в которых участвовали более 200 саудовских туристических компаний и представителей СМИ. Акцент делался на семейном отдыхе, халяльной инфраструктуре и круглогодичных путешествиях. На этом фоне возникает принципиальный вопрос: если продвижение усиливается, въезд упрощается, а направление уже хорошо известно аудитории, почему реальные показатели движутся в противоположную сторону?

Часть ответа может заключаться в том, что Азербайджану становится сложнее удерживать туриста одним и тем же набором преимуществ. Для первой поездки достаточно узнаваемого Баку, горных курортов, природы и относительно небольшой дистанции от стран Залива. Для повторной поездки требования выше: необходимы новые впечатления, качественная региональная инфраструктура, стабильный сервис и конкурентная цена. Чем зрелее становится рынок, тем меньше работает сама новизна направления и тем больше значение соотношения цены и качества.

И здесь падение приобретает уже не только отраслевое, но и макроэкономическое значение. В 2024 году иностранные туристы потратили в Азербайджане около 3,4 млрд манатов. На граждан Саудовской Аравии приходилось примерно 6% этих расходов, ОАЭ — 3%, Кувейта — еще 2%. Таким образом, только три государства Залива обеспечивали порядка 11% всех расходов иностранных посетителей, или около 374 млн манатов. Это объясняет, почему сокращение данного сегмента нельзя оценивать лишь по количеству пересечений границы.

Особенность рынка Залива заключается в том, что эффект от его сокращения распределяется по длинной цепочке. Семейные туристы создают спрос на гостиницы более высоких категорий и просторные апартаменты, рестораны, индивидуальные трансферы, аренду автомобилей, торговлю и региональные поездки. Поэтому выпадение одного такого путешественника потенциально чувствительнее для экономики, чем снижение потока из сегментов с меньшим средним чеком.

Общая статистика расходов уже показывает неблагоприятную динамику. В первом полугодии 2026 года иностранные посетители потратили в Азербайджане около 1,22 млрд манатов — на 21% меньше, чем за тот же период предыдущего года. Расходы на размещение сократились более чем на 30%, на питание — почти на 20%, на транспорт — примерно на 22%. Было бы некорректно объяснять весь этот спад сокращением арабского рынка, однако совпадение резкого падения одного из платежеспособных туристических сегментов с ухудшением структуры расходов заслуживает внимания.

При этом картина не выглядит однозначно негативной. Рост числа посетителей из ЕС и СНГ показывает, что географическая диверсификация постепенно работает и частично смягчает удар. Для туристической индустрии это принципиально важно: чем шире набор исходящих рынков, тем меньше зависимость от политического, экономического или транспортного кризиса в отдельном регионе. Однако нынешняя статистика одновременно показывает пределы этой страховки — рост на других направлениях пока не компенсирует потери полностью, поскольку общий въездной поток за девять месяцев все равно сократился на 6%.

Поэтому задача Азербайджана состоит не в том, чтобы заменить туристов из Залива европейскими, российскими, китайскими или центральноазиатскими путешественниками. Более устойчивой выглядит модель, при которой новые рынки дополняют традиционные, а не приходят им на смену. В этом случае внешнее потрясение в одном регионе будет менять структуру турпотока, но не обрушивать общие показатели.

Одновременно нынешний спад заставляет по-новому оценить работу именно на арабском направлении. Если основной причиной является нарушение авиасообщения, после стабилизации ситуации можно ожидать сравнительно быстрого отскока. Сохранившийся интерес к направлению говорит в пользу такого сценария. Но если после восстановления нормальной маршрутной сети показатели останутся существенно ниже прежних, объяснять ситуацию исключительно геополитикой станет невозможно. Тогда речь будет идти уже о конкурентоспособности самого туристического продукта.

Именно поэтому статистика ближайших сезонов станет гораздо показательнее нынешних цифр. Она позволит отделить временный внешний шок от структурного изменения потребительского поведения. Причем второй сценарий значительно серьезнее: турист, который из-за отмененного или дорогого рейса однажды выбрал другую страну и остался доволен поездкой, вовсе не обязан вернуться к прежнему направлению после нормализации ситуации.

В таком случае Азербайджану придется конкурировать уже не столько за первый визит, сколько за возвращение путешественника. Одного безвизового режима и рекламного продвижения для этого недостаточно. Потребуются доступные прямые рейсы, предсказуемые цены, более разнообразное предложение за пределами традиционных маршрутов Баку–Габала–Шеки, развитие региональной инфраструктуры и продукт, способный мотивировать туриста приехать второй и третий раз.

Поэтому главная угроза для Азербайджана заключается не в том, что в 2026 году страна недосчиталась части туристов из стран Персидского залива. Краткосрочные потери при нормализации ситуации можно наверстать. Гораздо важнее не допустить, чтобы временный внешний шок ускорил перераспределение туристического спроса в пользу конкурентов. Если это произойдет, после восстановления воздушного сообщения Азербайджану придется восстанавливать уже не рейсы, а свою долю рынка.

Заур Нурмамедов
Источник

Индия оказалась между глобальными амбициями и внутренним кризисом

К осени 2026 года Индия столкнулась с парадоксом: государство, претендующее на роль одного из главных центров силы XXI века, одновременно переживает заметный кризис внутреннего доверия. Нарендра Моди остается самым влиятельным политиком страны, «Бхаратия джаната парти» (BJP) — ее наиболее мощной политической машиной, а правящей коалиции пока не угрожает потеря власти. Однако вопрос постепенно смещается от устойчивости правительства к устойчивости созданной за двенадцать лет системы.

Моди пришел к власти в 2014 году с формулой, оказавшейся исключительно эффективной: сильный лидер, централизованное управление, экономическая модернизация, индуистская консолидация и возвращение Индии статуса великой державы. Централизация первоначально воспринималась многими как средство преодоления бюрократической инерции, коррупции и слабости коалиционных правительств. Со временем ее преимущество стало превращаться в уязвимость: чем теснее государственные институты ассоциируются с одной партией и одним лидером, тем труднее отделить административное решение от подозрений в политической целесообразности.

Именно поэтому пересмотр избирательных списков приобрел значение, далеко выходящее за рамки технической процедуры. В ходе кампании из списков были удалены около 130 млн записей, значительная часть которых относилась к умершим, переехавшим или дублирующимся избирателям. Однако были выявлены и случаи, когда живые граждане обнаруживали себя исключенными как умершие или сменившие место жительства. Оппозиция обвиняет власти в использовании процедуры в интересах BJP; Избирательная комиссия и правящая партия это отвергают.

Опасность для правительства заключается даже не в доказанности этих обвинений. Серьезнее сам масштаб недоверия к институту, десятилетиями считавшемуся одним из гарантов устойчивости индийской демократии. Когда спор идет уже не о результатах голосования, а о том, кто получит возможность голосовать, техническая проблема становится кризисом легитимности.

Этот конфликт совпал с ростом молодежного недовольства. Экзаменационные скандалы, утечки заданий, коррупционные обвинения и сложности с трудоустройством постепенно сформировали более широкую протестную повестку. Особенно важно, что речь идет о поколении, практически не помнящем другой политической Индии. Для двадцатилетнего индийца Моди — уже не реформатор, пришедший исправлять старую систему, а сама система. Поэтому власти становится все сложнее объяснять сегодняшние проблемы наследием Конгресса.

Здесь проявляется один из главных просчетов экономической модели последних лет. Индия сохраняет высокие темпы роста, развивает инфраструктуру, цифровизирует государство, расширяет промышленную базу и привлекает иностранные инвестиции. Но макроэкономические достижения не создали достаточного количества качественных рабочих мест. В июне 2026 года безработица среди индийцев в возрасте 15–29 лет составляла 16,2%, а среди городской молодежи — 18,2%. Для страны с огромным молодым населением это не просто социальная проблема. «Демографический дивиденд», рассматривавшийся как одно из ключевых преимуществ Индии перед стареющим Китаем, способен превратиться в источник политической нестабильности, если образование и экономический рост не обеспечивают социального продвижения.

Именно здесь возникает историческая параллель, которую индийской власти трудно игнорировать. В начале 1970-х Индира Ганди также находилась на вершине политического могущества. Победа над Пакистаном в войне 1971 года и появление Бангладеш превратили ее в практически безальтернативного национального лидера. Однако уже через несколько лет инфляция, безработица, коррупционные обвинения и студенческие выступления в Гуджарате и Бихаре сформировали движение Джаяпракаша Нараяна, поставившее вопрос не об отдельных ошибках кабинета, а о качестве самой политической системы. Ответом Индиры Ганди стало чрезвычайное положение 1975 года — решение, позволившее временно подавить сопротивление, но закончившееся ее поражением на выборах 1977 года.

Прямая аналогия с современной Индией была бы некорректной. Моди не отменял выборы и не вводил чрезвычайное положение: оппозиция представлена в парламенте, управляет штатами, суды продолжают функционировать, BJP способна проигрывать региональные кампании. Однако политический механизм имеет знакомые черты: исключительная популярность лидера порождает персонализацию власти, длительное доминирование снижает чувствительность системы к критике, а социальные проблемы постепенно превращаются из набора отдельных претензий в вопрос о качестве управления. Опасность возникает тогда, когда власть отвечает на потерю доверия усилением контроля и тем самым сама объединяет разрозненных недовольных.

В этом контексте показателен рост протестной активности и жесткая реакция властей. В октябре независимые эксперты ООН призвали расследовать сообщения о чрезмерном применении силы и ограничениях права на мирные собрания. Нью-Дели традиционно отвергает подобную внешнюю критику, однако проблема носит прежде всего внутренний характер. Полицейские меры способны прекратить конкретную демонстрацию, но чрезмерное давление может превратить социальный протест в конфликт вокруг гражданских свобод.

Возникает фундаментальное противоречие модели «сильного государства». Ее легитимность основана на эффективности. Но если государство воспринимается как эффективное в вопросах контроля и политической мобилизации и менее эффективное в обеспечении занятости, качества образования или исправлении бюрократических ошибок, концепция сильной власти начинает работать против ее создателя.

Другой долгосрочной уязвимостью стала ставка BJP на политику идентичности. Хиндутва позволила партии объединить значительную часть индуистского большинства поверх региональных и кастовых различий и стала одним из важнейших источников ее электорального превосходства. Однако превращение религиозной идентичности в центральный инструмент политической мобилизации усиливает отчуждение мусульманского меньшинства и повышает уровень общественной поляризации. То, что эффективно как избирательная технология, значительно сложнее использовать как основу долгосрочной стабильности многонационального и многоконфессионального государства.

Кроме того, возможности идеологической мобилизации не безграничны. Молодой индиец может одновременно поддерживать хиндутву, жесткую внешнюю политику и Моди, но национальная идентичность не заменяет ему работу и социальные перспективы. Если экономическое недовольство соединится с ощущением институциональной несправедливости, BJP придется конкурировать уже не столько с Конгрессом, сколько с накопившимся запросом на изменение самой системы.

Здесь возникает вторая историческая параллель — с некогда всесильным Индийским национальным конгрессом. На протяжении десятилетий после независимости он воспринимался не просто как партия, а почти как естественная политическая оболочка индийского государства. Именно это доминирование со временем породило самоуверенность и неспособность вовремя заметить изменение общества. К концу 1980-х коррупционные скандалы, регионализация политики и усталость от монополии Конгресса разрушили представление о его незаменимости.

Историческая ирония состоит в том, что BJP, пришедшая разрушить старую систему Конгресса, сама постепенно приобретает черты доминирующей партии. После двенадцати лет у власти ей все труднее сохранять образ силы, борющейся с системой: BJP теперь и есть система. Главный риск начинается тогда, когда руководство партии начинает воспринимать собственную политическую стабильность как синоним стабильности Индии, а критику власти — как выступление против национальных интересов.

Эта проблема имеет уже геополитическое измерение. Стратегия Моди основана на превращении Индии в самостоятельный полюс многополярного мира. Нью-Дели сотрудничает с США, Японией и Европой, сохраняет отношения с Россией, конкурирует с Китаем и одновременно претендует на лидерство Глобального Юга. Такая многовекторность опирается не только на население, экономику и ядерный потенциал. Одним из ключевых ресурсов Индии остается способность позиционировать себя как демократическую альтернативу Китаю.

Эрозия доверия к институтам уменьшает это преимущество. Запад не прекратит сотрудничество с Индией из-за внутренних политических проблем: стратегическая необходимость балансировать Китай слишком велика. Но чем меньше Индия отличается от авторитарных держав качеством политических институтов, тем меньше ее дополнительная ценность для партнеров. Одновременно претензия Нью-Дели говорить от имени Глобального Юга становится менее убедительной, если внутри страны обостряются конфликты вокруг политического представительства, религиозного большинства и доступа граждан к выборам.

В этом заключается главный парадокс эпохи Моди. Он добился того, чего индийская элита добивалась десятилетиями: мир начал всерьез рассматривать Индию как будущую великую державу. Но внешнеполитические амбиции теперь начинают опережать качество внутренней модернизации. Конкуренция с Китаем требует не только дипломатии, армии и инфраструктуры, но и человеческого капитала, массовой занятости, эффективного образования, технологической базы и устойчивых институтов. Если значительная часть молодого поколения не видит своего места в «индийском экономическом чуде», внешняя мощь страны получает внутренний предел.

Все это, однако, еще не означает начала конца Моди. BJP располагает мощнейшей партийной инфраструктурой, широкой социальной базой и значительными административными и политическими ресурсами. Оппозиция остается раздробленной, а Конгресс пока убедительнее объясняет, против чего он выступает, чем какую модель страны предлагает взамен. Молодежный протест также не означает автоматического перехода голосов к Рахулу Ганди.

Поэтому основная угроза Моди сегодня исходит не от оппозиции, а от накопления противоречий созданной им системы. Персонализация власти уменьшает способность институтов амортизировать политические кризисы; религиозная мобилизация приносит электоральные дивиденды ценой поляризации; быстрый экономический рост не решает проблему качественной занятости; усиление административного контроля повышает политическую цену ошибок государства.

История Индии уже показывала, насколько быстро может измениться положение лидера, воспринимающего собственную популярность как доказательство долговечности созданного им порядка. Ошибка Индиры Ганди состояла не только во введении чрезвычайного положения. Ей предшествовала более фундаментальная ошибка — убеждение, что политическая незаменимость лидера дает право перестраивать институты вокруг сохранения его власти.

Перед Моди возникает похожая развилка, хотя обстоятельства сегодня принципиально иные. Если правительство ответит на недовольство коррекцией экономической политики, укреплением независимости институтов и расширением возможностей для молодого поколения, нынешнее напряжение может оказаться этапом адаптации Индии к статусу великой державы. Если же ответом станет дальнейшая централизация, административное давление и попытка компенсировать социальные проблемы националистической мобилизацией, страна рискует столкнуться с опасным противоречием: чем сильнее Индия будет выглядеть вовне, тем более уязвимой может становиться ее внутренняя политическая конструкция.

И тогда главным ограничителем индийских геополитических амбиций окажется не Китай, Пакистан или давление Соединенных Штатов, а неспособность Нью-Дели разрешить противоречия, накопившиеся внутри самой Индии.

Заур Нурмамедов
Источник

Запущенный Парижем в сторону Южного Кавказа бумеранг возвращается бурей

Беспорядки во Франции дали Тбилиси редкую возможность поменяться с Парижем ролями. Еще недавно французские политики критиковали грузинские власти за действия силовиков и поддерживали протестную активность. Теперь председатель парламента Грузии Шалва Папуашвили предлагает французам посмотреть на происходящее у себя дома глазами тех, кого Париж привык поучать за рубежом.

«Тот, кто сеет ветер в чужой стране, пожнет бурю у себя», — написал Папуашвили, сопроводив публикацию фотографией бывшего посла Франции в Грузии Шераз Гасри с грузинскими активистами. В Тбилиси это рассматривают как часть более широкой вовлеченности европейских дипломатов во внутреннее политическое противостояние.

Для Парижа ситуация неудобная. Когда протесты во Франции перерастают в столкновения с полицией, государство защищает порядок и апеллирует к закону. Когда похожие по форме эпизоды происходят в Тбилиси, европейские столицы делают акцент на правах протестующих и действиях властей. Ситуации, разумеется, не идентичны, однако вопрос, поставленный грузинским руководством, от этого не исчезает: почему право государства защищать собственные институты должно оцениваться по-разному в зависимости от его отношений с Евросоюзом?

Именно вокруг этого противоречия развивается кризис между Тбилиси и Брюсселем. ЕС рассматривает грузинское законодательство об иностранном финансировании, ограничения для неправительственного сектора и давление на оппозицию как признаки демократического отката. «Грузинская мечта» отвечает, что финансируемые извне организации и политически активные дипломаты сами превратились в инструменты воздействия на внутреннюю политику.

Особенно уязвимой на этом фоне выглядит позиция Франции, которая одновременно критикует грузинские механизмы контроля иностранного влияния и укрепляет собственную систему защиты от внешнего вмешательства. Париж объясняет разницу необходимостью отделять борьбу с враждебным воздействием от давления на гражданское общество. Тбилиси же больше не признает за европейскими столицами исключительного права определять, где проходит эта граница.

Поэтому выпад Папуашвили следует рассматривать в контексте более масштабного изменения архитектуры Южного Кавказа. Франция все отчетливее делает ставку на Армению, тогда как Азербайджан и Грузия укрепляют другую стратегическую связку — энергетическую, транспортную и все заметнее геополитическую.

Французско-армянское сближение давно вышло за пределы дипломатической поддержки Еревана. В мае 2026 года в ходе визита Эммануэля Макрона в Армению стороны подписали соглашение о стратегическом партнерстве, охватывающее в том числе оборонное сотрудничество. Для Еревана Франция становится одной из альтернатив прежней системе безопасности, ориентированной на Россию. Париж, в свою очередь, получает надежную точку опоры на Южном Кавказе.

Но чем прочнее становится связка Париж–Ереван, тем меньше оснований у Баку воспринимать Францию как беспристрастного регионального игрока. После Второй Карабахской войны и особенно событий сентября 2023 года отношения Азербайджана и Франции пережили беспрецедентный кризис. Поддержку Армении в Баку стали рассматривать как попытку Парижа сохранить влияние в регионе после изменения карабахского статус-кво.

Теперь проблема для Франции усложняется тем, что недоверие к ее политике усиливается и в Тбилиси. В результате Париж рискует оказаться в ситуации, когда укрепление позиций в одной стране Южного Кавказа сопровождается сокращением политического пространства для взаимодействия с двумя другими.

А именно Азербайджан и Грузия формируют экономический позвоночник современной транзитной системы региона. Их партнерство существует не на уровне деклараций. Через две страны проходят нефтепровод Баку–Тбилиси–Джейхан, Южный газовый коридор, железная дорога Баку–Тбилиси–Карс. К этому добавляется Средний коридор, значение которого растет на фоне стремления Европы развивать транспортные связи с Центральной Азией и Китаем в обход России.

В мае 2026 года Баку и Тбилиси подписали новые соглашения по газу, электроэнергии, нефтетранспортной инфраструктуре и железной дороге Баку–Тбилиси–Карс. Параллельно развивается трехсторонний формат Азербайджан–Грузия–Турция, связывающий Каспийский регион с турецкими и европейскими рынками.

Именно здесь проявляется принципиальное различие двух региональных связок. Париж–Ереван — прежде всего политическая и военно-стратегическая конструкция. Баку–Тбилиси — уже сложившаяся геоэкономическая система, опирающаяся на энергетику, железные дороги, инвестиции и транзит. Причем за ней стоит Турция, что существенно увеличивает ее стратегический вес.

Для Европы это создает очевидное противоречие. Брюссель может критиковать Баку и конфликтовать с нынешним руководством Грузии, однако заинтересованность ЕС в маршрутах, проходящих через две страны, никуда не исчезает. Чем выше значение Южного Кавказа для энергетической диверсификации и транзита между Европой и Азией, тем труднее разговаривать с государствами региона исключительно языком политических условий.

Азербайджан давно научился использовать энергетику и географическое положение для расширения внешнеполитической самостоятельности. Грузия теперь пытается конвертировать свое транзитное значение в аналогичную свободу маневра. Разница в том, что Баку никогда не претендовал на членство в ЕС, тогда как Тбилиси стремится сохранить европейскую перспективу, одновременно ограничив возможности Брюсселя влиять на внутреннюю политическую повестку.

Именно поэтому азербайджанский опыт представляет для нынешнего грузинского руководства особый интерес. Баку показывает, что можно иметь тесные энергетические и экономические отношения с Европой, участвовать в стратегических транспортных проектах и при этом не признавать за внешними партнерами права диктовать внутриполитические правила.

Интересы Азербайджана и Грузии здесь объективно совпадают. Баку необходима стабильная Грузия как западный коридор к Турции, Черному морю и Европе. Тбилиси нужен Азербайджан как поставщик энергоресурсов, инвестор и источник транзитных потоков. Это взаимозависимость, сформированная десятилетиями и имеющая значительно более прочную основу, чем текущая политическая конъюнктура.

На этом фоне французская ставка на Армению не способна заменить существующую региональную инфраструктуру. Более того, чем активнее Париж превращает Ереван в опорную точку своей политики, тем сильнее Баку воспринимает Францию как участника регионального соперничества. А нынешний конфликт с Тбилиси еще больше сужает французское пространство для маневра.

Отсюда и символичность заявления Папуашвили. Азербайджан уже несколько лет обвиняет Париж в двойных стандартах и вмешательстве, а теперь похожие претензии звучат из столицы страны, которую Франция традиционно считала частью европейского политического пространства.

Особенно чувствителен для Парижа вопрос внешнего вмешательства. Франция обвиняла связанные с Азербайджаном структуры в воздействии на процессы в Новой Каледонии, тогда как Баку представлял свою активность как поддержку деколонизации. Теперь Тбилиси фактически использует аналогичный аргумент против самой Франции: если внешнее воздействие недопустимо для Парижа, почему вмешательством не считается политическая активность европейских представителей в Грузии?

Эти ситуации юридически не идентичны, но политическая зеркальность очевидна. Париж требует уважения к собственному политическому пространству, а Баку и Тбилиси требуют той же сдержанности по отношению к себе. Поэтому французские беспорядки стали лишь удобным поводом вынести накопившееся противоречие на поверхность.

Это не означает, что Азербайджан или Грузия заинтересованы в разрыве с Европой. Напротив, их экономическая взаимозависимость с ЕС будет расти вместе с развитием энергетических и транспортных маршрутов. Меняется другое: государства региона стремятся отделить экономическое сотрудничество от политического патронажа.

Азербайджан такую модель уже выстроил. Грузия пытается добиться большей автономии, не отказываясь от европейской перспективы. Армения тем временем укрепляет стратегические отношения с Францией, стремясь диверсифицировать внешнеполитические и оборонные связи. В результате на Южном Кавказе формируется новая конфигурация, где Париж уже трудно воспринимать как внешнего арбитра: он становится одним из участников регионального баланса.

Именно здесь заключается главный риск французской стратегии. Усиливая позиции в Армении и одновременно вступая в конфронтацию с Баку и Тбилиси, Париж может получить результат, противоположный желаемому, — дополнительное сближение двух государств, через которые проходит значительная часть ключевых коммуникаций Южного Кавказа.

Поэтому слова Папуашвили о «посеянном ветре» — не просто реакция на французские беспорядки. Они отражают более глубокий региональный сдвиг. Баку уже добился того, что внешним игрокам приходится учитывать его самостоятельную повестку. Тбилиси пытается расширить собственное пространство для маневра. А стратегический тандем Азербайджан–Грузия, подкрепленный энергетикой, транспортом и связями с Турцией, становится одним из главных элементов нового баланса сил.

Для Парижа вопрос теперь заключается не столько в том, как расширить свое присутствие на Южном Кавказе, сколько в том, не превращается ли избранная им политика в фактор, который укрепляет ось Баку–Тбилиси и одновременно ограничивает французское влияние за пределами Армении.

Заур Нурмамедов
Источник

Французский кризис как политическое наследие Макрона и вызов для Евросоюза

Массовые протесты во Франции становятся не просто очередным эпизодом социального недовольства, а итогом политического курса Эммануэля Макрона, который обещал обновить страну, но в конечном счёте усилил отчуждение между властью и обществом. Рост стоимости жизни, деградация общественных услуг, проблемы в школах и недоверие к государственным институтам — лишь видимая часть кризиса. Его глубинная причина заключается в том, что президентская модель управления, построенная вокруг личности Макрона, всё хуже справляется с конфликтами внутри французского общества. А поскольку Франция остаётся одной из ключевых держав Евросоюза, внутреннее ослабление Парижа неизбежно отражается на способности всего объединения принимать стратегические решения.

Сближение молодёжных протестов с движением «жёлтых жилетов» напоминает о том, что разные социальные группы начинают воспринимать свои проблемы как части одного конфликта — между обществом и политической системой. При этом насилие со стороны отдельных участников не отменяет социального содержания протестов, как и наличие реальных претензий к власти не оправдывает нападения и разрушения. Аналитики отмечают, что нынешняя волна объединяет недовольство стоимостью жизни, состоянием общественных услуг и действиями властей.

Однако сводить происходящее к экономическим трудностям было бы ошибкой. Франция сталкивается с кризисом общественного договора: граждане по-прежнему ожидают от государства качественного образования, доступных услуг и социальной защищённости, но всё чаще сомневаются в способности политической системы обеспечить эти гарантии. Государственные финансы ограничивают возможности правительства, а попытки сократить расходы воспринимаются как перекладывание цены кризиса на население. В такой ситуации спор о бюджете превращается в спор о справедливости: кто должен платить за накопленные проблемы и чьи интересы государство готово защищать в первую очередь.

Именно здесь возникает вопрос об ответственности Макрона. Президент не создавал все структурные проблемы Франции и не может отвечать за каждый внешний экономический шок. Но он несёт политическую ответственность за то, как управлял страной, какие решения принимал и почему к завершению своего второго срока оказался не в состоянии сформировать устойчивое общественное согласие. В 2017 году Макрон пришёл к власти как представитель нового поколения, обещавший преодолеть противостояние традиционных партий, модернизировать экономику и сделать государство эффективнее. Вместо обновления политического механизма постепенно сформировалась система, в которой президентская воля нередко подменяла переговоры с парламентом, профсоюзами и социальными группами.

Наиболее показателен конфликт вокруг пенсионной реформы 2023 года. Повышение пенсионного возраста с 62 до 64 лет было представлено властями как необходимая мера для устойчивости системы. Но использование конституционной процедуры, позволившей провести закон без обычного голосования по существу в Национальном собрании, усилило ощущение, что общественное несогласие для президентской команды — препятствие, которое следует преодолеть, а не политический сигнал, требующий ответа. Реформа стала символом более широкой проблемы: даже когда у власти есть аргументы в пользу непопулярных решений, способ их проведения может подорвать легитимность курса.

Следующий поворот наступил в июне 2024 года, когда Макрон распустил Национальное собрание и назначил досрочные парламентские выборы. Расчёт на переформатирование политического поля не обеспечил президентскому лагерю устойчивого большинства, зато усилил фрагментацию парламента и осложнил формирование правительств. Этот шаг стал не единственной причиной нынешнего кризиса, но важным ускорителем: политическая неопределённость стала накладываться на бюджетные ограничения и социальное раздражение. В итоге исполнительная власть оказалась в положении, когда ей всё труднее проводить долгосрочную политику, а оппозиционные силы получают возможность мобилизовать недовольство, не предлагая при этом общепризнанного выхода из кризиса.

Историческая аналогия показывает, что Франция уже не раз сталкивалась с президентским истощением и кризисом доверия. Валери Жискар д’Эстен в начале 1980-х годов утратил политический импульс на фоне экономических потрясений; Жак Ширак столкнулся с масштабным социальным сопротивлением и ослаблением власти; Николя Саркози не смог сохранить поддержку после мирового финансового кризиса; Франсуа Олланд завершал президентство в условиях крайне низкой популярности, расколотых левых и глубокого недоверия к политическому классу. Каждый из них столкнулся с ограничениями президентской власти, но Макрон унаследовал эти противоречия и довёл их до особенно острой формы. Как отмечалось в недавнем анализе французского президентства, концентрация решений в Елисейском дворце постепенно вытеснила посредническую роль партий, парламента и социальных партнёров, усилив персонализацию политического конфликта.

Разница между Макроном и его предшественниками — в масштабе разрыва между обещанием политического обновления и итогом правления. Он пришёл как альтернатива старой партийной системе, но его президентство усилило поляризацию и помогло превратить выборы в противостояние лагерей, которые всё меньше доверяют друг другу. Его оппоненты справа и слева предлагают несовместимые ответы на кризис, но получают поддержку на фоне общего разочарования центристским проектом. Поэтому Макрон рискует оставить преемнику не просто непопулярное правительство или сложный бюджет, а политическую систему с ослабленными механизмами согласования интересов и растущим спросом на радикальный разрыв с прежним курсом.

Особую опасность представляет совпадение социальной нестабильности с бюджетным кризисом. Франции необходимо сдерживать дефицит и управлять высоким государственным долгом, но сокращение расходов в период недовольства способно спровоцировать новую волну протестов. В то же время расширение социальных обязательств без убедительного плана финансирования будет усиливать давление на государственные финансы и доверие инвесторов. Правительство оказывается перед дилеммой, в которой каждое решение имеет политическую цену. Выход требует не только бюджетной дисциплины, но и честного распределения нагрузки, защиты наиболее уязвимых групп и восстановления доверия к тому, как принимаются решения.

Для Евросоюза французская нестабильность важна прежде всего потому, что Париж — не рядовой участник объединения. Франция является одной из крупнейших экономик ЕС, обладает ядерным оружием, постоянным местом в Совете Безопасности ООН и играет центральную роль в обсуждении европейской обороны. Ослабление французского руководства осложняет координацию с Германией, затрудняет выработку общих бюджетных решений и уменьшает способность ЕС действовать как единый геополитический субъект. Проблема заключается не в том, что уличные протесты автоматически изменят европейскую политику, а в том, что длительный внутренний кризис сужает пространство для стратегических инициатив.

Наиболее чувствительными станут вопросы европейского бюджета и поддержки Украины. Если политические силы, выступающие за пересмотр французского вклада в бюджет ЕС и ограничение наднациональных полномочий, укрепят позиции, переговоры о финансировании общих программ будут проходить жёстче. Аналогичным образом ослабление французского консенсуса по Украине может осложнить европейские договорённости о военной помощи, санкциях и долгосрочных гарантиях безопасности. Это не означает, что Париж немедленно откажется от нынешнего курса: внешняя политика зависит не только от президента, но и от институтов, союзников и стратегических интересов государства. Однако пространство для компромисса в ЕС может стать уже, а принятие решений — медленнее. Риск такого сценария усиливается на фоне роста поддержки националистических и популистских партий, выступающих за пересмотр отношений с Брюсселем.

На этом фоне особенно важными становятся президентские выборы 2027 года. Уход Макрона сам по себе не устранит причины кризиса: высокий долг, социальное неравенство, региональный разрыв, недоверие к институтам и конфликт вокруг распределения государственных ресурсов сохранятся. Но преемник получит возможность изменить политический стиль — восстановить роль парламента и переговоров с общественными организациями либо, напротив, усилить конфронтацию и представить кризис как доказательство несостоятельности прежнего европейского курса. Если победу одержат силы, стремящиеся ограничить обязательства Франции перед ЕС, последствия выйдут далеко за рамки французской внутренней политики.

Для Европы возможны три траектории. Первая — управляемая деэскалация: власти идут на переговоры, корректируют приоритеты расходов и постепенно восстанавливают доверие. Вторая — затяжная нестабильность, при которой протесты сменяются новыми волнами мобилизации, а парламентская раздробленность блокирует бюджетные и реформаторские решения. Третья — политический перелом на выборах 2027 года, когда недовольство действующей системой приводит к усилению сил, готовых пересмотреть отношения Франции с Брюсселем. Последний вариант не означает неизбежного выхода страны из ЕС, но способен существенно изменить баланс сил внутри объединения.

Для Азербайджана последствия также могут оказаться значимыми. Ослабление Парижа на европейском уровне способно изменить тональность отдельных дискуссий по Южному Кавказу, однако не стоит считать, что внутренний кризис автоматически приведёт к пересмотру французской политики в регионе. Важнее другое: если ЕС будет поглощён внутренними конфликтами, его способность проводить последовательную политику в соседних регионах может снизиться, а влияние отдельных государств-членов — возрасти. Для Баку это означает необходимость оценивать не только заявления Парижа, но и более широкий баланс внутри ЕС, включая отношения Франции с Германией и институтами Евросоюза.

Главный политический итог президентства Макрона заключается в том, что попытка модернизировать Францию сверху не сопровождалась созданием устойчивого согласия вокруг цены и направления реформ. Накопленные противоречия превратились в кризис доверия, а решение о досрочных выборах усилило институциональную нестабильность. Поэтому нынешние протесты — не просто оценка отдельной реформы или конкретного правительства, а проверка способности Пятой республики адаптироваться к обществу, которое больше не готово безоговорочно принимать решения, спускаемые сверху.

Макрон не является единственным виновником французских проблем, но его политический стиль и ключевые решения сделали кризис глубже и персонализировали ответственность за него. Исторический опыт показывает, что французские президенты нередко уходили, оставляя после себя разочарование и нерешённые противоречия. В случае Макрона ставка выше: он рискует передать преемнику страну с ослабленными институтами посредничества и Евросоюзу — одного из ключевых лидеров, занятого внутренним выживанием. Именно поэтому исход французского кризиса будет иметь значение не только для будущего Елисейского дворца, но и для способности Европы сохранять единство в условиях внешнего давления и растущей внутренней поляризации.

Заур Нурмамедов
Источник

От Персидского залива до Каспия начинается новая борьба за торговые маршруты

Предложение премьер-министра Ирака объединить энергетические, транспортные и коммуникационные сети государств региона имеет значение далеко за пределами Ближнего Востока. Для Багдада это возможность превратить выгодное географическое положение в источник экономического и политического влияния, а для Азербайджана — дополнительный повод оценить перспективы взаимодействия с Ираком в условиях меняющейся архитектуры евразийских транспортных коридоров. Главный вопрос заключается в том, смогут ли новые инфраструктурные инициативы связать Персидский залив с Каспийским регионом и Южным Кавказом или конкуренция за грузопотоки станет препятствием для более широкого сотрудничества.

Иракский премьер Али аз-Зейди выступил за развитие региональных энергетических сетей, транспортной инфраструктуры, цифровых платежей и торговых платформ, подчеркнув необходимость обеспечения свободной торговли и бесперебойного движения по международным маршрутам. За этой инициативой стоит стремление снизить экономические издержки, повысить устойчивость поставок и укрепить взаимосвязь государств. Однако реализация подобных планов зависит не только от наличия финансовых ресурсов и инфраструктуры, но и от готовности участников согласовывать национальные интересы.

Для Ирака вопрос имеет особую актуальность. Страна стремится расширить экономические возможности за пределами нефтяного сектора, укрепить связи с соседями и превратить свою территорию в транзитное пространство между Персидским заливом, Турцией и европейскими рынками. Одним из ключевых элементов этой стратегии является проект «Дорога развития», предполагающий соединение порта Эль-Фау с турецкой границей посредством железнодорожной и автомобильной инфраструктуры. Если проект будет реализован в полном объеме, он сможет изменить логистические возможности Ирака и усилить его роль в региональной торговле.

Но развитие этого направления затрагивает интересы других государств, которые уже участвуют в формировании транспортных связей между Азией и Европой. Турция стремится укреплять позиции транзитного узла, государства Персидского залива инвестируют в порты и логистику, а Иран заинтересован в сохранении доступа к региональным рынкам. В результате инфраструктурные проекты становятся не только экономическими инструментами, но и способом перераспределения влияния.

Именно в этой ситуации значение Азербайджана приобретает особую актуальность. Страна уже располагает развитой транспортной инфраструктурой, Каспийским морским портом в Баку, железнодорожными связями с Грузией и Турцией и опытом участия в международных энергетических проектах. Через Южный Кавказ проходят важные маршруты, связывающие Каспийский регион с Черным морем и европейскими рынками. Развитие Среднего коридора дополнительно укрепляет позиции Азербайджана как одного из ключевых транзитных участников евразийской торговли.

Поэтому расширение транспортных возможностей Ирака следует рассматривать не только как появление потенциального конкурента, но и как возможность для Азербайджана укрепить экономические связи с Ближним Востоком. Если новые маршруты будут согласованы между собой, иракская инфраструктура сможет расширить доступ товаров к рынкам Персидского залива, тогда как Азербайджан сможет предлагать дополнительные возможности для перевозок через Каспий и Южный Кавказ. Такая модель позволила бы связать несколько транспортных направлений в более широкую сеть, не ограничивая торговлю одним маршрутом.

При этом важно понимать, что подобная взаимосвязь пока остается перспективой, а не результатом уже достигнутых соглашений. Иракская инициатива сама по себе не означает включения Азербайджана в проект «Дорога развития» или создание прямого транспортного коридора между двумя странами. Для этого потребуются конкретные договоренности, экономические расчеты, согласование процедур и гарантии безопасности перевозок. Однако двусторонние отношения уже создают основу для обсуждения таких возможностей.

В декабре 2025 года в Баку состоялось четвертое заседание совместной комиссии по экономическому, научно-техническому и культурному сотрудничеству между Азербайджаном и Ираком. Стороны обсудили расширение торговых связей, инвестиции, энергетику, цифровое развитие и другие направления взаимодействия. Иракская сторона также подчеркнула необходимость заключения соглашения о наземных перевозках, отметив географическое положение Азербайджана на Шелковом пути и его роль в международных транспортных связях. Это придает вопросу практическое значение: речь идет не только о совпадении стратегических интересов, но и о существующей двусторонней повестке.

Дополнительный импульс отношениям придала встреча премьер-министра Ирака Мухаммеда Шиа ас-Судани с министром экономики Азербайджана Микаилом Джаббаровым 5 сентября 2026 года. Стороны рассмотрели перспективы сотрудничества в торговле, инвестициях, туризме и транспорте, а также возможности расширения двустороннего товарооборота и привлечения взаимных инвестиций. Обсуждались и вопросы развития инфраструктурных проектов. Это показывает, что укрепление связей с Ираком уже входит в практическую экономическую повестку Баку, хотя прямой связи между этой работой и новой инициативой по объединению региональных сетей официально не заявлено.

Для Азербайджана возможное углубление сотрудничества имеет несколько измерений. Первое — расширение рынков для ненефтяного экспорта. Ирак может представлять интерес для азербайджанских производителей и компаний, работающих в сфере строительства, логистики, цифровых решений и услуг. Второе — участие азербайджанского бизнеса в восстановлении и модернизации иракской инфраструктуры. Третье — развитие транспортных связей, способных упростить доставку товаров и расширить деловые контакты между двумя странами.

Особенно перспективным направлением может стать обмен опытом в инфраструктурном строительстве и цифровизации государственного управления. Азербайджан располагает опытом реализации крупных транспортных и энергетических проектов, а также восстановления инфраструктуры на освобожденных территориях. Ирак, в свою очередь, заинтересован в модернизации дорог, повышении эффективности перевозок и привлечении инвестиций. Такое взаимодействие может придать двусторонним отношениям более практический характер и постепенно расширить их за пределы традиционных политических и торговых контактов.

Вместе с тем необходимо учитывать, что развитие иракских маршрутов не гарантирует автоматического роста грузопотоков через Азербайджан. У транспортных операторов есть собственные коммерческие критерии: стоимость доставки, время в пути, надежность пограничных процедур, страховые расходы и предсказуемость маршрута. Если путь через Ирак и Турцию окажется более выгодным для определенных категорий грузов, часть перевозок может направиться по нему. Если же новые маршруты будут дополнять Средний коридор и обеспечивать доступ к новым рынкам, возникнут возможности для расширения общей торговли.

Следовательно, Азербайджану важно не просто наблюдать за развитием инфраструктуры в соседних регионах, а своевременно оценивать, где могут появиться новые экономические ниши. Для этого необходимы переговоры о наземных перевозках, развитие деловых контактов, согласование логистических процедур и оценка возможностей участия азербайджанских компаний в иракских проектах. Чем конкретнее будут эти договоренности, тем выше вероятность того, что географические преимущества страны превратятся в дополнительные доходы и инвестиции.

Не менее значимым остается фактор безопасности. Ближний Восток подвержен конфликтам, политическим кризисам и перебоям в работе транспортной инфраструктуры. Для Азербайджана развитие связей с Ираком должно сопровождаться оценкой рисков, связанных с транзитом через третьи страны, защитой грузов и устойчивостью цепочек поставок. При этом диверсификация маршрутов сама по себе способна повысить устойчивость торговли, поскольку снижает зависимость от единственного направления.

В более широком контексте инициатива Ирака отражает процесс формирования многомаршрутной евразийской транспортной системы. В ней Южный Кавказ может сохранять важную роль, а Азербайджан — укреплять позиции связующего звена между Центральной Азией, Каспийским регионом, Турцией и Европой. Одновременно расширение связей с Ираком способно придать этому географическому преимуществу дополнительное измерение, открывая перспективы для торговли и экономического сотрудничества с рынками Ближнего Востока.

Однако для реализации такого сценария недостаточно политических заявлений о необходимости интеграции. Потребуются коммерчески обоснованные проекты, надежная инфраструктура, согласованные правила перевозок и готовность государств координировать свои интересы. Если эти условия будут выполнены, развитие иракских транспортных маршрутов сможет не только усилить позиции Багдада, но и создать дополнительные возможности для Азербайджана. Если же страны сосредоточатся исключительно на конкуренции за грузопотоки, регион получит несколько параллельных проектов, эффективность которых будет ограничена национальными противоречиями.

Таким образом, для Баку инициатива Ирака важна не сама по себе, а как часть более масштабной перестройки торговых и транспортных связей Евразии. Азербайджан уже обладает инфраструктурными преимуществами и поддерживает рабочие контакты с Ираком. Следующий шаг — превратить эти предпосылки в конкретные соглашения и экономические проекты. Именно способность соединять собственные транспортные возможности с новыми региональными направлениями будет определять, насколько успешно страна сможет укрепить свои позиции в торговле между Каспийским регионом, Ближним Востоком и Европой.

Заур Нурмамедов
Источник