Мир снова живёт дольше, а Азербайджан сталкивается с ценой долголетия

В 2019 году ожидаемая продолжительность жизни в мире составляла 73,4 года. Во время пандемии Covid-19 этот показатель снизился до 71,5 года, но к 2023 году восстановился до 73,3 года. На первый взгляд, последствия пандемии почти преодолены. Однако другая цифра показывает, что восстановление оказалось неполным: ожидаемая продолжительность здоровой жизни в 2023 году составила 62,8 года — на 0,4 года меньше, чем до пандемии.

Эти данные представлены в новых глобальных оценках Всемирной организации здравоохранения за 2000–2023 годы, опубликованных 2 октября 2026 года. Они показывают, что мир смог довольно быстро восстановить показатели продолжительности жизни после пандемийного провала, но восстановление здоровья идёт медленнее. И это важнее самого факта возвращения одной статистической кривой к уровню 2019 года: Covid-19 отступил как чрезвычайная угроза, но структурные проблемы здравоохранения никуда не исчезли.

Разница между двумя показателями составляет 10,5 года. Это не означает, что каждый человек последние десять с половиной лет жизни проводит больным или нетрудоспособным. Показатель здоровой продолжительности жизни учитывает влияние заболеваний и травм на состояние здоровья населения и выражает его в эквиваленте лет полноценного здоровья. Но сам разрыв показывает масштаб проблемы: дополнительные годы жизни не превращаются автоматически в дополнительные годы без существенных ограничений по здоровью.

Именно здесь меняется смысл слова «прогресс». Если раньше главным достижением здравоохранения было снижение смертности и увеличение продолжительности жизни, то теперь этого критерия становится недостаточно. Человек может не умереть от болезни, но провести годы с хроническим заболеванием, ограниченной подвижностью, когнитивными нарушениями или психическим расстройством. Для самого человека разница между этими сценариями огромна, а для государства она означает совершенно разные расходы на медицину и социальную поддержку.

Пандемия сделала это противоречие особенно заметным, но сама проблема возникла задолго до Covid-19. По мере увеличения продолжительности жизни меняется структура заболеваемости и смертности: на первый план выходят состояния, которые не обязательно убивают быстро, но требуют лечения и наблюдения в течение многих лет. Поэтому восстановление продолжительности жизни нельзя рассматривать как окончательное возвращение к прежнему состоянию здоровья. Скорее, оно показывает, что после чрезвычайного кризиса системы здравоохранения возвращаются к своей более долгосрочной проблеме — как поддерживать здоровье стареющего населения.

Это хорошо видно по структуре причин смерти. По оценкам ВОЗ, в 2023 году на неинфекционные заболевания приходилось 74% всех смертей в мире против 58% в 2000 году. Восемь из десяти ведущих причин смерти относились к неинфекционным заболеваниям. Ишемическая болезнь сердца оставалась главной причиной смерти в мире, унеся около 9,5 млн жизней в 2023 году.

Однако этот сдвиг нельзя просто назвать ухудшением здоровья. Во многом он является обратной стороной успеха. Когда меньше людей умирает от инфекций, осложнений беременности, родов и детских заболеваний, больше людей доживает до возраста, в котором возрастает риск сердечно-сосудистых заболеваний, диабета, онкологических заболеваний и деменции. Одновременно стареет само население. В результате хронические болезни занимают всё большую долю в общей структуре смертности даже тогда, когда медицинская помощь становится эффективнее.

Поэтому важно различать увеличение числа людей, живущих с хроническими заболеваниями, и рост индивидуального риска заболеть или умереть от конкретной болезни. Первое может происходить одновременно со снижением второго. Именно поэтому доля неинфекционных заболеваний сама по себе не доказывает ухудшения здоровья населения. Для такого вывода необходимо смотреть на возрастные и стандартизованные показатели смертности, распространённость факторов риска и результаты лечения.

Но для системы здравоохранения эта статистическая оговорка не меняет главного. Хроническое заболевание требует совершенно другой модели помощи, чем острое состояние. Инфекцию или травму часто необходимо лечить быстро и интенсивно, тогда как гипертонию, диабет или сердечно-сосудистое заболевание приходится контролировать годами. Значение приобретают профилактика, ранняя диагностика, регулярное наблюдение, контроль факторов риска и способность пациента получать непрерывную помощь.

Именно поэтому сегодня важен не только вопрос о том, сколько людей удалось спасти, но и вопрос о том, сколько осложнений удалось предотвратить. Система, которая успешно лечит инфаркт, но поздно выявляет гипертонию, может спасать больше жизней и одновременно оставаться недостаточно эффективной с точки зрения здоровых лет жизни. Переход от лечения последствий к управлению рисками становится одним из ключевых вызовов следующего этапа развития здравоохранения.

Ещё заметнее этот вызов проявляется в отношении деменции. По глобальным оценкам ВОЗ, число смертей от деменции за 2000–2023 годы выросло втрое. Само по себе это увеличение нельзя полностью объяснять ростом распространённости заболевания: на показатель влияют старение населения, диагностика и изменения в регистрации причин смерти. Однако тенденция показывает, насколько быстро возрастает значение заболеваний, связанных с увеличением продолжительности жизни.

Деменция принципиально отличается от многих острых заболеваний тем, что её последствия распространяются далеко за пределы медицинской системы. По мере прогрессирования заболевания человеку может требоваться помощь в повседневных действиях, а затем — постоянный уход. Это означает дополнительные расходы для государства и семей, а также необходимость перестраивать городскую среду, социальные службы и систему долговременного ухода. Чем дольше живёт население, тем важнее становится не только лечение заболеваний, но и способность общества поддерживать людей, которые уже не могут полностью обходиться без посторонней помощи.

Похожий разрыв между продолжительностью жизни и её качеством наблюдается в сфере психического здоровья. По оценкам ВОЗ, в 2019–2023 годах показатель потери здоровых лет жизни, связанной с депрессивными расстройствами, вырос примерно на 20%, а с тревожными расстройствами — почти на 45%. Эти показатели отражают не просто количество диагнозов, а бремя заболеваний, связанное с преждевременной смертностью и ограничениями, которые расстройства создают для повседневной жизни.

Психические расстройства поэтому плохо видны в обычной статистике смертности. Человек может жить столько же лет, сколько и прежде, но при этом потерять способность полноценно работать, поддерживать социальные связи или самостоятельно организовывать свою жизнь. Если государство измеряет успех здравоохранения только количеством предотвращённых смертей, значительная часть этого бремени остаётся незамеченной.

Для Азербайджана эта мировая тенденция имеет вполне конкретное значение. По оценкам ВОЗ, неинфекционные заболевания уже связаны примерно с 90% зарегистрированных смертей в стране и 81% лет, потерянных из-за инвалидности. Около трети взрослого населения Азербайджана имеют три и более фактора риска неинфекционных заболеваний, а почти две трети — один или два. В числе проблем ВОЗ выделяет, в частности, факторы, связанные с артериальным давлением, питанием, табаком, избыточным весом и ожирением.

Это означает, что для Азербайджана вопрос здорового долголетия уже нельзя рассматривать как отдалённую проблему стареющих обществ. Основная нагрузка на здоровье населения связана с заболеваниями, которые развиваются постепенно и во многом зависят от факторов риска, на которые можно воздействовать. Поэтому здесь особенно важен переход от модели, при которой человек обращается за помощью уже после появления серьёзных симптомов, к модели регулярного контроля здоровья.

У этой задачи есть и экономическое измерение. Хроническое заболевание, возникшее в трудоспособном возрасте, может означать не только расходы на лечение, но и снижение производительности, временную или постоянную потерю трудоспособности, необходимость ухода со стороны родственников. Поэтому профилактика сердечно-сосудистых заболеваний, диабета и других НИЗ — это не только медицинская задача. Она напрямую связана с тем, сколько людей смогут сохранять экономическую активность и самостоятельность в течение более долгой жизни.

При этом национальная статистика требует осторожного прочтения. Глобальные оценки ВОЗ за 2023 год нельзя механически переносить на Азербайджан: показатели разных стран зависят от демографической структуры, качества регистрации смертей, доступности медицинской помощи и методики расчёта. ВОЗ также отмечает сохраняющиеся различия между регионами и городскими и сельскими территориями Азербайджана, в том числе по доступу к медицинской помощи, уровню медицинской грамотности и социально-экономическим условиям.

Это особенно важно в контексте здоровой продолжительности жизни. Средний национальный показатель может расти, но при этом неравенство в доступе к профилактике и лечению способно сохранять значительную разницу между группами населения. Поэтому для Азербайджана важен не только вопрос о том, увеличивается ли средняя продолжительность жизни, но и о том, кто получает дополнительные годы жизни и в каком состоянии здоровья они проходят.

В более широком смысле азербайджанский пример показывает, почему глобальная статистика ВОЗ меняет саму постановку задачи. Когда главными причинами смерти становятся хронические заболевания, здравоохранение уже невозможно эффективно строить только вокруг больниц и лечения уже возникших проблем. Нужна система, которая начинает работать раньше: выявляет риски, помогает их контролировать и сопровождает человека на протяжении длительного периода.

Это требует изменения не только медицинской, но и социальной политики. Для пожилых людей нужны доступный долговременный уход и поддержка семей. Для трудоспособного населения — профилактика и раннее выявление хронических заболеваний. Для людей с психическими расстройствами — возможность получить помощь до того, как состояние приведёт к длительной потере трудоспособности. А для государства — показатели, позволяющие оценивать не только смертность, но и качество прожитых лет.

При этом новые глобальные оценки имеют важное временное ограничение. Хотя ВОЗ опубликовала их в октябре 2026 года, рассматриваемый период заканчивается 2023 годом. Поэтому они позволяют оценить долгосрочные последствия пандемии и изменения в структуре здоровья населения, но не дают полной картины того, что происходило в 2024–2026 годах.

Есть и ещё одна важная оговорка: глобальные показатели не следует превращать в прогноз для отдельного человека. Продолжительность жизни — статистическая величина, а HALE — агрегированная оценка состояния здоровья населения. Реальная продолжительность и качество жизни зависят от возраста, пола, условий жизни, доходов, поведения, доступа к медицине и множества других факторов.

Но общий вывод от этого не меняется. Пандемия показала, насколько быстро глобальные показатели здоровья способны ухудшаться из-за чрезвычайного кризиса. Новые данные показывают другую сторону проблемы: даже после восстановления смертности здоровье населения не возвращается автоматически к прежнему уровню.

Поэтому следующий этап развития здравоохранения — это уже не просто борьба за дополнительные годы жизни. Это борьба за то, чтобы эти годы не превращались в длительный период болезней, зависимости и потери самостоятельности. Для мира в целом и для Азербайджана в частности успех будет всё меньше измеряться одной цифрой продолжительности жизни.

В конечном счёте главный вопрос заключается не только в том, сколько лет человек проживёт, а в том, сколько из этих лет он сможет оставаться здоровым, самостоятельным и экономически и социально активным. Именно здесь проходит граница между простым увеличением продолжительности жизни и настоящим увеличением продолжительности здоровой жизни.

Заур Нурмамедов
Источник

Борьба за Красное море повышает значение Среднего коридора

Новая вспышка боевых действий на севере Эфиопии выходит далеко за рамки внутреннего конфликта вокруг Тыграя. За несколько дней противостояние между федеральным правительством и силами Тыграя переросло в дипломатический кризис между Эфиопией и Эритреей и стало частью более широкой конкуренции за порты, морские коммуникации и транспортные маршруты между Африкой, Ближним Востоком и Евразией. Для мировой экономики это означает новый источник риска в регионе, через который проходят важнейшие торговые пути.

Чтобы понять причины нынешней эскалации, необходимо вернуться к войне 2020–2022 годов. Тогда федеральное правительство премьер-министра Абия Ахмеда воевало с Тыграйским народным фронтом освобождения (TPLF), а Эритрея выступала на стороне Аддис-Абебы. Война завершилась соглашением в Претории в ноябре 2022 года, однако ряд политических и территориальных противоречий остался нерешённым.

В сентябре 2026 года напряжённость вновь переросла в вооружённое противостояние. 23 сентября силы Тыграя начали наступление и захватили ряд стратегических объектов, после чего бои распространились на соседние районы. TPLF также сформировал альянс с шестью другими вооружёнными группировками, выступившими против правительства Абия Ахмеда. К 2 октября федеральные силы и союзные им формирования продвигались в направлении Мэкэле, столицы Тыграя.

Одновременно резко ухудшились отношения Эфиопии с Эритреей. Аддис-Абеба обвинила Асмэру в поддержке вооружённой оппозиции, закрыла своё посольство в Эритрее и выслала десять эритрейских дипломатов. 1 октября Эритрея объявила о разрыве дипломатических отношений с Эфиопией. Асмэра отвергает обвинения в поддержке противников эфиопского правительства. Аддис-Абеба также обвинила Египет и Судан в содействии оппозиции, однако эти страны отрицают свою причастность. Африканский союз призвал Эфиопию, Эритрею и Египет воздержаться от действий и риторики, способных усилить напряжённость.

За военными и дипломатическими событиями стоит более глубокая проблема — отсутствие у Эфиопии собственного выхода к морю. После независимости Эритреи в 1993 году страна потеряла прямой доступ к Красному морю и сегодня в значительной степени зависит от портовой инфраструктуры Джибути. Для крупнейшей экономики Африканского Рога вопрос доступа к морским маршрутам давно вышел за рамки транспортной логистики и стал частью дискуссии о стратегической автономии страны.

Красное море и эритрейские порты Ассаб и Массауа поэтому имеют особое значение для Эфиопии. Доступ к ним позволил бы Аддис-Абебе диверсифицировать внешнюю торговлю и уменьшить зависимость от одного основного направления. Для Эритреи же любые планы соседней страны по расширению доступа к её побережью затрагивают вопросы суверенитета и безопасности. На фоне нынешней эскалации стремление Эфиопии получить устойчивый доступ к Красному морю стало одним из факторов напряжённости между двумя государствами.

Так формируется то, что можно назвать конкуренцией за «морскую географию Евразии». Речь идёт не только о контроле над отдельными портами. Конкуренция разворачивается вокруг системы портов, проливов, военно-морских объектов и сухопутных коридоров, связывающих азиатские производственные центры с рынками Ближнего Востока и Европы. Доступ к этим узлам даёт государствам дополнительные возможности влиять на торговлю, энергетику и региональную безопасность.

Африканский Рог — один из наиболее чувствительных участков этой системы. Здесь пересекаются интересы Эфиопии, Эритреи, Сомали, Сомалиленда, Египта, Судана и государств Персидского залива, а также Турции и Израиля. Поэтому развитие конфликта в Тыграе может иметь последствия далеко за пределами самой Эфиопии.

Вторым направлением поиска морского доступа для Аддис-Абебы остаются Сомали и Сомалиленд. Соглашение Эфиопии с Сомалилендом о доступе к побережью в 2024 году вызвало резкую реакцию Могадишо и стало причиной серьёзного дипломатического кризиса. Турция выступила посредником между Сомали и Эфиопией, стремясь предотвратить дальнейшее обострение. В результате вопрос эфиопского выхода к морю оказался напрямую связан с конкуренцией вокруг Аденского залива.

Анкара занимает в этой системе особое положение благодаря своему политическому, экономическому и военному присутствию в Сомали. Для Турции Африканский Рог одновременно является направлением внешней политики, безопасности и торгово-экономического присутствия. Сомали, Сомалиленд, Эфиопия и Красное море поэтому становятся частями единой региональной конфигурации, где транспортные интересы тесно переплетаются с вопросами безопасности.

В эту конфигурацию всё заметнее входит и Израиль. В феврале 2026 года президент Ицхак Герцог посетил Эфиопию и встретился с премьер-министром Абий Ахмедом и президентом Таеме Атскэ Селассие. В ходе переговоров обсуждались укрепление двусторонних отношений, сотрудничество в области инноваций и торговли, а также региональные вопросы.

Израильский фактор имеет значение прежде всего из-за стратегической роли Красного моря и Аденского залива. Reuters также указывает на израильские интересы в Сомалиленде в рамках более широкой конкуренции внешних игроков на Африканском Роге. При этом интересы Израиля, Эфиопии и ОАЭ не следует рассматривать как единый военно-политический блок: их позиции пересекаются лишь по отдельным направлениям.

Для Египта эфиопский кризис имеет ещё одно измерение — спор вокруг Нила и Большой Эфиопской плотины возрождения. Каир рассматривает управление водными ресурсами Нила как вопрос национальной безопасности. Параллельно Египет стремится сохранять влияние в Красном море. В Судане тем временем продолжается война между армией и Силами быстрого реагирования, в которую вовлечены внешние игроки. Наложение этих конфликтов друг на друга повышает вероятность дальнейшей регионализации кризиса.

Главная международная опасность заключается в географии этого противостояния. Конкуренция развивается рядом с Баб-эль-Мандебским проливом — ключевым проходом между Индийским океаном и Красным морем. Любое расширение конфликта от Тыграя к Эритрее, Сомали или другим государствам способно повысить риски для судоходства. Для международных перевозчиков это означает не только потенциальный рост стоимости доставки, но и дополнительные расходы на страхование, безопасность и изменение маршрутов.

И здесь кризис в Африканском Роге напрямую пересекается с интересами Евразии. Чем выше риски на традиционных морских направлениях, тем больше значение получают альтернативные транспортные маршруты. Один из них — Средний коридор, соединяющий Китай и Центральную Азию с Каспийским морем, Азербайджаном, Грузией и Турцией, а далее с европейскими рынками.

Средний коридор не способен заменить морские перевозки через Суэцкий канал по масштабам. Его стратегическая ценность в другом: он создаёт дополнительный маршрут для торговли между Востоком и Западом в условиях, когда отдельные морские направления становятся более дорогими, перегруженными или менее предсказуемыми.

Динамика перевозок показывает, что этот маршрут уже развивается как самостоятельная транспортная система. В январе–августе 2026 года по Среднему коридору было перевезено 53 574 TEU — на 11% больше, чем за аналогичный период 2025 года. За восемь месяцев по маршруту прошли 265 контейнерных поездов, что на 29% превышает прошлогодний показатель.

Для Азербайджана это придаёт его географическому положению дополнительное стратегическое значение. Баку оказывается не просто транзитным пунктом между Каспием и Кавказом, а одним из узлов формирующейся системы диверсификации евразийской торговли. Чем больше неопределённости возникает вокруг отдельных морских маршрутов, тем выше ценность инфраструктуры, способной соединять альтернативные направления.

В этом и заключается более широкий смысл нынешней эскалации. Конфликт вокруг Тыграя нельзя рассматривать изолированно от борьбы за морской доступ Эфиопии, соперничества вокруг портов Эритреи и Сомалиленда, интересов Египта и государств Персидского залива, а также конкуренции внешних игроков за позиции на Африканском Роге.

Формируется новая география, в которой порты, проливы и сухопутные коридоры становятся элементами одной стратегической системы. Красное море связывает Африку с Ближним Востоком, Баб-эль-Мандеб — Индийский океан с Суэцем, а Средний коридор создаёт дополнительную сухопутно-морскую связь между Китаем и Европой через Каспий и Южный Кавказ.

Если кризис между Эфиопией и Эритреей продолжит расширяться, его последствия могут проявиться не только в изменении баланса сил на Африканском Роге. Они способны повлиять на стоимость, надёжность и выбор маршрутов мировой торговли. В такой системе транспортная диверсификация становится уже не вопросом инфраструктуры, а элементом стратегической безопасности.

Для Азербайджана это означает новое значение Среднего коридора. Чем больше мировая торговля зависит от нескольких уязвимых морских узлов, тем выше ценность маршрутов, которые позволяют обходить отдельные зоны риска. Борьба за Красное море тем самым способна изменить не только политический баланс в Африке, но и относительное значение транспортных осей, связывающих Восток и Запад.

Заур Нурмамедов
Источник

Антииранские санкции превращают Южный Кавказ в поле геополитической конкуренции

Для Южного Кавказа санкции против Ирана давно перестали быть исключительно вопросом отношений Тегерана с Вашингтоном. Чем сильнее становится санкционное давление, тем острее перед Азербайджаном, Арменией и Грузией встает собственная геополитическая проблема: как сохранить торговые маршруты, экономические связи и пространство для маневра между Россией, Турцией и Западом.

Показательно, что именно сейчас помощник президента Азербайджана Хикмет Гаджиев заявил: санкции против Ирана создают серьезные экономические и деловые трудности для Азербайджана и негативно отражаются не только на самом Иране, но и на соседних странах. В тот же период российский президент Владимир Путин подчеркнул, что Азербайджан поддерживает реализацию международного транспортного коридора «Север — Юг», часть которого проходит через азербайджанскую территорию, а Россия готова предоставить финансирование для его развития.

На первый взгляд эти заявления относятся к разным темам. На деле они описывают одну и ту же геополитическую реальность. Иран является связующим звеном между Южным Кавказом, Россией, Персидским заливом и Южной Азией, а Азербайджан находится в самом центре этой системы. Железнодорожная часть «Север — Юг» через азербайджанскую территорию уже соединяет границы России и Ирана; Баку, Москва и Тегеран заявляли о планах довести грузопоток по маршруту до 15 млн тонн.

Поэтому для Азербайджана санкции против Ирана имеют двойной эффект. С одной стороны, Баку заинтересован в отношениях с США, Европой, Турцией и Израилем и не собирается отказываться от собственной внешнеполитической автономии. С другой — чрезмерное ограничение Ирана способно ударить по торговле, логистике, банковским расчетам и инфраструктурным проектам, в которых сам Азербайджан выступает не сторонним наблюдателем, а одним из ключевых участников.

В этом и заключается особенность позиции Баку. Азербайджан не обязан быть политическим союзником Ирана, чтобы быть заинтересованным в его экономической жизнеспособности. Более того, для Баку сильный и предсказуемый Иран может быть выгоднее с точки зрения региональной стабильности, чем Иран, отрезанный от международной торговли и превращенный в источник постоянных кризисов у южной границы Азербайджана.

Особенно важен здесь российский фактор. Москва рассматривает «Север — Юг» как один из способов расширить торговые связи с Ираном, Индией и странами Персидского залива в условиях ограниченного доступа к западным рынкам. Для России азербайджанский участок маршрута имеет стратегическое значение именно потому, что позволяет связать российскую транспортную систему с Ираном через относительно короткий сухопутный маршрут. Путин прямо заявил, что Россия готова предоставить необходимое кредитное финансирование для реализации проекта и ожидает выполнения Ираном своей части работ.

Получается своеобразный геополитический треугольник: Россия заинтересована в расширении южного направления своей торговли, Иран — в выходе на российский и азиатский рынки, а Азербайджан — в том, чтобы превратить свое географическое положение в источник транзитных доходов и политического влияния. Санкции, которые осложняют работу одного из участников этой системы, автоматически повышают издержки для остальных.

При этом на Южном Кавказе существует и другая сила — Турция. Анкара заинтересована прежде всего в развитии маршрутов, связывающих Турцию с Азербайджаном, Центральной Азией и Китаем. В этой архитектуре Иран одновременно является и конкурентом, и потенциальным транзитным партнером. Турецкая стратегия не требует полного исключения Ирана из региональной экономики: напротив, чем больше действующих маршрутов существует вокруг Кавказа, тем больше возможностей для торговли и транзита. Но одновременно Анкара заинтересована в том, чтобы ключевые транспортные потоки не зависели исключительно от Ирана или России.

Именно поэтому Южный Кавказ сегодня превращается не просто в территорию пересечения маршрутов, а в пространство конкуренции различных моделей региональной связанности. Российский «Север — Юг», турецко-азербайджанские проекты, европейский интерес к Среднему коридору и американская политика в регионе пересекаются на сравнительно небольшой территории. Аналитики отмечают, что конфликт вокруг Ирана уже усилил стратегическое значение Южного Кавказа, одновременно увеличив его транзитный потенциал и риски для безопасности и экономики.

Для Армении значение Ирана еще более чувствительно. После десятилетий региональной изоляции Ереван рассматривает южное направление как один из важнейших каналов внешней торговли и потенциального транспортного выхода. Поэтому армянский интерес заключается в сохранении функционирующей границы с Ираном и возможности использовать ее независимо от того, насколько сложными становятся отношения Тегерана с Западом.

Но Ереван находится в более сложном положении, чем Баку. Армения одновременно стремится углублять отношения с США и Европой, нормализовать отношения с Азербайджаном и Турцией и при этом не потерять один из немногих стабильных внешнеторговых маршрутов. В результате для нее вопрос санкций против Ирана становится вопросом поиска баланса: насколько далеко можно идти навстречу западным требованиям, не создавая дополнительных ограничений для собственной экономики.

Грузия находится в несколько иной позиции. Ее стратегическое преимущество — Черное море и связь с европейскими рынками, поэтому прямой зависимости от Ирана у Тбилиси меньше. Однако грузинская территория и порты также являются частью более широкой транспортной конкуренции между Востоком и Западом. Любое дополнительное ограничение торговли с Ираном в конечном счете уменьшает количество возможных маршрутов и партнеров, а значит, сужает экономическое пространство для всего региона.

В этом контексте особенно важно, что три страны Южного Кавказа не формируют единого политического блока вокруг Ирана. Их интересы различаются, а отношения с Россией, Турцией, США и ЕС находятся на разных уровнях. Общим является другое: ни одна из них не заинтересована в том, чтобы региональная география превращалась в систему жестко закрытых экономических зон.

Для Азербайджана это особенно очевидно. Баку одновременно развивает отношения с Москвой, Анкарой, Вашингтоном, Брюсселем и другими центрами силы. Сам Гаджиев в сегодняшнем выступлении вновь подчеркнул принцип стратегической автономии Азербайджана. На этом фоне нежелание Баку поддерживать последствия, которые санкции против Ирана создают для его собственной экономики, выглядит не как исключение из внешнеполитической линии, а как ее продолжение.

Именно здесь возникает главный геополитический парадокс. США и их партнеры могут рассматривать санкции как инструмент давления на Тегеран, тогда как для соседей Ирана последствия выглядят иначе: это дополнительные риски для торговли, транзита и финансовой инфраструктуры. Россия, напротив, получает дополнительный стимул развивать «Север — Юг» как альтернативный маршрут на юг, но для этого ей нужен работающий Иран и предсказуемая азербайджанская инфраструктура.

Турция при этом стремится не столько выбрать между российской и иранской моделями, сколько расширить собственное влияние на транспортную карту региона. Азербайджан пытается использовать конкуренцию крупных держав для укрепления собственной роли. Армения ищет дополнительные маршруты после долгой региональной изоляции. Грузия старается сохранить значение черноморского направления. У каждого государства своя мотивация, но общий интерес заключается в одном — не допустить, чтобы геополитическая конфронтация окончательно закрыла экономические каналы вокруг Кавказа.

Поэтому вопрос сегодня стоит не столько о том, «поддерживает» ли Южный Кавказ Иран, сколько о том, готов ли он платить экономическую цену за дальнейшее ужесточение давления на Тегеран. Для Баку, Еревана и Тбилиси эта цена может оказаться значительно выше, чем кажется из Вашингтона или европейских столиц.

Иран в этой конструкции становится своеобразным тестом на стратегическую автономию Южного Кавказа. Чем сильнее конкурируют Россия, Турция, США и ЕС за влияние в регионе, тем больше для местных государств значение каждого дополнительного торгового и транспортного направления. Поэтому сохранение экономических связей с Ираном может рассматриваться не как политический жест в пользу Тегерана, а как попытка сохранить максимально широкий набор вариантов в условиях новой геополитической конкуренции.

Именно поэтому заявление Гаджиева о последствиях санкций и слова Путина о «Север — Юг» оказались практически синхронными. Они показывают две стороны одной тенденции: Иран остается важной частью региональной инфраструктуры, а Южный Кавказ все меньше хочет, чтобы его транспортная и экономическая стратегия определялась исключительно противостоянием крупных держав.

Заур Нурмамедов
Источник

Рекорд «Турецкого потока» отражает новую газовую реальность Европы

Российские поставки газа в Европу через «Турецкий поток» достигли рекордного для первых девяти месяцев года уровня. В январе–сентябре 2026 года по европейской ветке газопровода было прокачано 13,2 млрд кубометров — на 1,4% больше, чем за аналогичный период прошлого года. На первый взгляд, эта динамика может выглядеть как стабилизация российского присутствия на европейском газовом рынке. Однако в действительности она отражает гораздо более сложный процесс: российский трубопроводный экспорт в Европу концентрируется на одном оставшемся маршруте именно в тот момент, когда Евросоюз готовится окончательно отказаться от российских поставок.

После прекращения транзита российского газа через Украину в январе 2025 года «Турецкий поток» стал единственным действующим маршрутом поставок российского трубопроводного газа в европейском направлении. Это принципиально изменило его значение. Если ранее он был одним из элементов разветвленной системы российского газового экспорта, то теперь фактически превратился в ее последний европейский коридор. Поэтому даже относительно небольшой прирост объемов приобретает гораздо большее значение, чем аналогичная динамика несколько лет назад.

При этом рекорд за девять месяцев не означает равномерного роста поставок. В сентябре экспорт по европейской ветке снизился примерно на 13% в годовом выражении. По предварительным расчетам Reuters, снижение составило 13,3%. Это показывает, что достигнутый за девять месяцев результат в значительной степени отражает более высокую загрузку маршрута в первой части года, а не формирование нового устойчивого восходящего тренда.

Самое важное изменение происходит на уровне структуры европейского рынка. После 2022 года ЕС резко сократил зависимость от российского газа, увеличив закупки СПГ и импорт трубопроводного газа из других источников. Международное энергетическое агентство отмечает, что Евросоюз намерен полностью отказаться от российского природного газа к четвертому кварталу 2027 года; краткосрочные контракты на российский трубопроводный газ уже подпадают под запрет с июня 2026 года.

Таким образом, нынешний рекорд «Турецкого потока» приходится не на начало нового цикла российско-европейского энергетического сотрудничества, а на переходный период, когда старые инфраструктурные связи еще работают, но политическая и нормативная среда уже изменилась. В этом заключается главный парадокс нынешней ситуации: объем поставок по отдельному маршруту растет, тогда как стратегическое присутствие российского газа на европейском рынке продолжает сокращаться.

Для Москвы значение газопровода поэтому стало непропорционально большим. Чем меньше остается маршрутов, тем выше роль каждого из них. «Турецкий поток» обеспечивает доступ российского газа к рынкам Юго-Восточной Европы, сохраняя для России хотя бы ограниченное присутствие на европейском направлении. Одновременно такая концентрация увеличивает уязвимость экспорта: технические проблемы, ремонт или политические решения на одном участке теперь способны затронуть значительно большую долю оставшихся поставок.

Именно здесь особую роль приобретает Турция. Анкара оказалась в уникальном положении: через ее территорию проходят одновременно российский «Турецкий поток» и Южный газовый коридор, по которому азербайджанский газ поступает на турецкий и европейский рынки. В результате Турция становится не просто транзитной страной, а одним из ключевых энергетических узлов между Россией, Каспийским регионом и Европой.

Для Анкары это дает дополнительное пространство для маневра. Турция может сохранять энергетическое сотрудничество с Россией, одновременно развивая альтернативные источники и маршруты. Именно сочетание этих направлений позволяет ей укреплять собственную роль в региональной энергетике независимо от того, каким будет окончательный объем российского газа, поставляемого в Европу.

Особенно важным в этой связи становится Азербайджан. Поставки азербайджанского газа в ЕС через Южный газовый коридор выросли более чем на 40% в период с 2021 по 2024 год. В январе 2026 года Азербайджан также начал экспорт газа в Германию и Австрию. Европейская комиссия рассматривает развитие таких маршрутов как часть более широкой политики диверсификации источников и путей поставок.

Поэтому конкуренция вокруг южного направления постепенно приобретает не только российско-европейский, но и каспийский характер. Российский газ движется в Европу через «Турецкий поток», тогда как азербайджанский — через Южный газовый коридор. Оба направления связаны с Турцией, но выполняют противоположные функции в европейской энергетической политике: первый сохраняет существующий поток российского газа, второй расширяет число альтернативных поставщиков.

При этом Азербайджан пока не способен заменить российские объемы в полном масштабе, и было бы неправильно рассматривать его как прямую альтернативу Москве. Значение Баку заключается в другом — в способности постепенно наращивать поставки и укреплять устойчивость Южного газового коридора. Европейская стратегия диверсификации как раз предполагает не появление одного нового поставщика вместо России, а формирование максимально широкой системы источников.

Эта тенденция уже заметна в структуре европейского импорта. ЕС значительно увеличил роль норвежского трубопроводного газа, американского СПГ и поставок из других государств. Азербайджан занимает в этой системе меньшую долю, однако его значение выходит за рамки текущих объемов: Баку контролирует один из немногих действующих маршрутов, напрямую связывающих Каспийский регион с европейским рынком.

Именно поэтому дальнейшее развитие Южного газового коридора имеет для Европы не только коммерческое, но и стратегическое значение. Чем больше газа поступает по этому направлению, тем шире пространство для сокращения зависимости от отдельных поставщиков. Для Азербайджана это означает укрепление его роли как энергетического партнера Европы, а для Турции — увеличение значения собственной территории как транзитной платформы.

В то же время европейская энергетическая ситуация остается неоднозначной. Отказ от российского газа происходит на фоне сохраняющейся зависимости ЕС от импорта в целом. Европейские страны продолжают закупать значительные объемы газа, а колебания на мировом рынке способны быстро отражаться на стоимости энергоресурсов. В сентябре 2026 года европейские цены вновь резко выросли на фоне перебоев с поставками СПГ и геополитической напряженности на Ближнем Востоке.

Это означает, что энергетическая политика ЕС сталкивается с двойной задачей. С одной стороны, Брюссель стремится избавиться от зависимости от российского газа. С другой — ему необходимо сохранить физическую доступность топлива и не допустить дефицита в периоды высокого спроса. В такой ситуации существующая инфраструктура продолжает играть роль даже тогда, когда политическое решение о ее будущем уже принято.

Именно поэтому рекорд «Турецкого потока» следует рассматривать как показатель инерции энергетической инфраструктуры. Газопровод был рассчитан на долгосрочную работу, а его физические возможности не исчезают одновременно с изменением политических условий. Пока европейские потребители сохраняют спрос, а российский газ может поступать по существующему маршруту, экономическая логика поставок продолжает сталкиваться с новой регуляторной реальностью.

Для Турции это создает особенно сложную позицию. С одной стороны, Анкара заинтересована в сохранении надежных поставок газа и выгод от транзита. С другой — развитие связей с Азербайджаном и Южным газовым коридором позволяет ей диверсифицировать собственную энергетическую базу и одновременно укреплять значение страны для европейского рынка.

В долгосрочной перспективе именно эта комбинация может оказаться важнее судьбы отдельных объемов российского газа. Если Турция сможет одновременно поддерживать несколько направлений — российское, азербайджанское, СПГ и другие потенциальные источники, — ее роль в европейской энергетической системе будет определяться не одним поставщиком, а способностью соединять различные рынки и маршруты.

Для Азербайджана такая ситуация открывает дополнительное окно возможностей. Рост европейского спроса на нероссийский газ повышает значение Южного газового коридора, а расширение добычи создает предпосылки для увеличения экспортного потенциала. В сентябре 2026 года Азербайджан также заключил крупные инвестиционные соглашения в энергетическом секторе, включая решения, способные увеличить добычу газа на месторождении Абшерон примерно на 5 млрд кубометров в год в течение следующих трех–четырех лет.

Однако инфраструктурная конкуренция будет определяться не только объемами добычи. Для европейских покупателей важны надежность маршрута, долгосрочные контракты, стоимость транспортировки и способность поставщика обеспечивать стабильные объемы. Поэтому расширение азербайджанского экспорта и развитие Южного газового коридора должны рассматриваться как долгосрочный процесс, а не как мгновенная замена российского газа.

На этом фоне «Турецкий поток» постепенно приобретает особый статус. Его нынешняя загрузка остается значительной, но стратегическая перспектива уже определяется решениями, принятыми за пределами самого газопровода. Если ЕС последовательно реализует план полного отказа от российского газа к концу 2027 года, маршрут потеряет значительную часть своего прежнего европейского рынка.

Поэтому рекорд первых девяти месяцев 2026 года имеет скорее переходное, чем перспективное значение. Он показывает, что старая система еще способна работать с высокой интенсивностью даже после фундаментального изменения политической среды. Но одновременно он демонстрирует ее сужение: российский трубопроводный экспорт в Европу теперь зависит от одного основного маршрута, тогда как европейская стратегия строится вокруг множества источников и направлений.

Таким образом, рекорд «Турецкого потока» в 2026 году следует рассматривать не как признак возвращения российской газовой зависимости Европы, а как показатель того, насколько долго прежняя энергетическая инфраструктура способна сохранять значение после политического перелома. Российский газ по-прежнему востребован на отдельных рынках, однако пространство для его дальнейшего расширения в Европе постепенно сужается. Одновременно меняется сама логика конкуренции: речь идет уже не только о том, кто продает газ, но и о том, через чью территорию он проходит и какие маршруты получают долгосрочный доступ к европейскому рынку.

В этой новой конфигурации Турция оказывается в центре региональной энергетической географии. Через ее территорию проходят российский и азербайджанский газ, а развитие СПГ и других направлений дополнительно увеличивает значение страны как связующего звена между поставщиками и европейскими потребителями. Для Анкары это создает возможность укреплять собственную роль независимо от того, какой объем российского газа в конечном итоге сохранится на европейском рынке.

Для Азербайджана открывающаяся возможность связана прежде всего с расширением Южного газового коридора. Баку не заменит российские поставки одномоментно, но способен постепенно увеличивать свою долю в диверсифицированной системе европейского энергоснабжения. В результате значение Каспийского региона для европейской энергетической безопасности будет определяться уже не только объемами добычи, но и способностью существующей инфраструктуры связывать ресурсы Каспия с рынками Турции и Европы.

Именно поэтому судьба «Турецкого потока» выходит далеко за рамки статистики «Газпрома». В ближайшие годы вокруг одного и того же пространства будут конкурировать две противоположные тенденции: сохранение действующих российских энергетических связей и формирование новых маршрутов, призванных уменьшить зависимость Европы от них. Рекорд 2026 года показывает, что первая тенденция еще не исчерпала себя. Однако решения, принимаемые в Брюсселе, Анкаре и Баку, указывают на то, что вторая уже формирует следующую архитектуру регионального рынка.

Поэтому главный вопрос для региона заключается не в том, сколько газа пройдет через «Турецкий поток» в очередном году. Гораздо важнее, какие маршруты переживут нынешнюю перестройку европейского рынка и кто окажется в центре этой новой системы. Если прежняя модель строилась вокруг масштабных российских поставок, то формирующаяся система будет основана на конкуренции нескольких источников, маршрутов и транзитных центров. И в этой конфигурации Турция и Азербайджан получают возможность влиять на энергетическую карту Европы уже не как периферийные участники, а как государства, через которые проходят ключевые связи между Каспием, Черным морем, Ближним Востоком и европейскими рынками.

Заур Нурмамедов
Источник

Путин дал новый импульс “Север — Югу”: какую роль теперь играет Азербайджан

Заявление Владимира Путина о готовности России продолжать поддержку международного транспортного коридора «Север — Юг» и его слова о согласии Азербайджана с реализацией проекта выводят тему на новый уровень. Речь идет уже не только о строительстве отдельных железнодорожных участков или увеличении объемов грузоперевозок. За развитием коридора постепенно вырисовывается новая транспортная конфигурация Евразии, в которой Россия, Азербайджан, Иран и государства Центральной Азии оказываются связаны единой системой маршрутов между севером и югом континента.

Путин, говоря о перспективах проекта, отдельно подчеркнул, что интерес к «Север — Югу» сохраняется у Азербайджана. Российский президент также обратил внимание на географию маршрута: одна из его ветвей проходит через Азербайджан, тогда как по другую сторону Каспия находятся Казахстан и Туркменистан, через которые также открывается выход к Ирану и далее к Персидскому заливу. Таким образом, в российском видении коридор представляет собой не одну фиксированную линию, а целую систему возможных транспортных направлений.

Именно эта часть заявления Путина имеет особое значение. Москва фактически рассматривает «Север — Юг» как долгосрочную транспортную архитектуру, способную объединить несколько регионов Евразии. Для России это направление к рынкам Ирана, стран Персидского залива, Южной Азии и Индии. Для Азербайджана — возможность увеличить значение собственной территории как транзитного пространства между Россией и Ираном. Для государств Центральной Азии — дополнительный выход к южным морским портам.

Азербайджан в этой конструкции занимает особое положение благодаря географии. Страна имеет сухопутные границы одновременно с Россией и Ираном, а железнодорожная инфраструктура позволяет связать российскую и иранскую транспортные системы через азербайджанскую территорию. Официальные материалы Баку рассматривают Азербайджан как участника международного коридора «Север — Юг» с 2005 года и подчеркивают его положение на пересечении транспортных маршрутов.

Поэтому упоминание Путиным согласия Баку с реализацией проекта имеет практическое значение. Азербайджанская часть маршрута уже существует, а задача заключается в дальнейшем увеличении ее пропускной способности и создании условий для роста грузопотока. В последние дни Баку и Тегеран также обсуждали развитие «Север — Юга», увеличение пропускной способности маршрута, пограничную инфраструктуру и расширение возможностей грузового терминала в Астаре.

На этом фоне российская позиция приобретает дополнительный вес. Москва заинтересована не просто в сохранении проекта на уровне политических деклараций, а в формировании работающего транспортного маршрута. Важнейшим недостающим звеном западной ветви остается железнодорожный участок Решт — Астара в Иране. Российское и иранское транспортные ведомства в 2026 году продолжали подготовку исполнительного контракта по этому проекту.

Именно иранское направление во многом определяет практическую перспективу «Север — Юга». Без полноценного железнодорожного соединения между Рештом и Астарой западная ветвь коридора не сможет функционировать как единый бесшовный маршрут. Поэтому заявление Путина о готовности России поддерживать проект необходимо рассматривать и через призму продолжающейся работы над этим участком.

При этом интерес Москвы к «Север — Югу» имеет не только инфраструктурное измерение. Для России развитие южного направления означает расширение возможностей внешней торговли и появление дополнительного сухопутного маршрута к Ирану, Персидскому заливу и Индии. Чем больше альтернативных транспортных направлений существует у грузоотправителей, тем больше возможностей для выбора маршрута с учетом стоимости, времени доставки и инфраструктурных ограничений.

В этом смысле показательна сама логика, озвученная Путиным: чем больше маршрутов, тем больше возможностей для участников экономической деятельности выбирать оптимальный вариант. Такой подход позволяет рассматривать «Север — Юг» не как замену одному конкретному торговому пути, а как элемент диверсификации евразийской логистики.

Здесь появляется еще один важный фактор — Центральная Азия. В последние годы Казахстан, Туркменистан и Узбекистан последовательно развивают различные направления выхода на внешние рынки. Для этих государств транспортная диверсификация имеет особое значение из-за отсутствия прямого выхода к мировому океану.

Казахстан может одновременно использовать каспийское направление в сторону Азербайджана и маршруты через Иран. Это создает возможность сочетать Восток — Запад и Север — Юг в рамках более широкой транспортной системы. Туркменистан, располагающий выходом к Каспийскому морю и граничащий с Ираном, потенциально может стать одним из элементов восточной ветви коридора. Узбекистан, в свою очередь, заинтересован в расширении маршрутов к Ирану и портам Персидского залива через Туркменистан.

Таким образом, слова Путина о Казахстане и Туркменистане особенно важны для понимания масштабов проекта. «Север — Юг» не обязательно должен ограничиваться маршрутом Россия — Азербайджан — Иран. Его структура допускает несколько ветвей, которые могут конкурировать за грузопотоки, но одновременно дополнять друг друга. Это превращает Каспийское пространство в один из ключевых узлов будущей евразийской логистики.

Для Азербайджана такая конфигурация создает дополнительные возможности. Баку оказывается не только на западной ветви «Север — Юга», но и на пересечении этого маршрута с восточно-западными направлениями. Через Каспий Азербайджан связан с Казахстаном и другими государствами Центральной Азии, а через Россию — с северными рынками. Южное направление ведет к Ирану и далее к Персидскому заливу и Индийскому океану.

В результате географическое преимущество Азербайджана может приобретать все большее экономическое значение. Чем активнее будут развиваться различные транспортные коридоры, тем важнее становится не отдельная железная дорога или порт, а возможность быстро переключать грузовые потоки между несколькими направлениями.

При этом «Север — Юг» и Средний коридор не обязательно следует рассматривать как взаимоисключающие проекты. Напротив, их соединение может усилить значение Каспийского региона. Груз, следующий между Центральной Азией, Кавказом, Россией, Ираном и странами Южной Азии, потенциально может использовать разные комбинации железнодорожных, автомобильных и морских маршрутов.

Именно поэтому заявление Путина имеет более широкий смысл, чем обычное подтверждение заинтересованности Москвы. Российский президент фактически обозначил коридор как часть долгосрочной системы транспортных связей, в которой участвуют сразу несколько регионов. В этой системе Азербайджан занимает центральное положение на западной стороне Каспия, а Казахстан и Туркменистан могут выполнять аналогичную функцию на восточной стороне.

Для Ирана значение проекта связано с его уникальным географическим положением. Страна соединяет Каспийский регион с Персидским заливом и обладает возможностью связывать северные рынки с портами юга. Поэтому завершение инфраструктуры «Север — Юга» способно увеличить транзитную роль Ирана и одновременно сделать его одним из ключевых звеньев маршрутов между Россией, Центральной Азией и Южной Азией.

Однако политической поддержки недостаточно для превращения коридора в полноценную экономическую артерию. Необходимо решить целый комплекс практических вопросов: увеличить пропускную способность железных дорог и портов, синхронизировать таможенные процедуры, обеспечить конкурентоспособные тарифы, сократить время прохождения границ и сформировать устойчивую грузовую базу.

Особое значение будет иметь и согласованность действий трех ключевых участников западной ветви — России, Азербайджана и Ирана. Азербайджанская инфраструктура уже существует и продолжает расширяться, Россия заявляет о готовности поддерживать проект, а Ирану предстоит завершить важнейшие инфраструктурные задачи на своей территории. Последние российско-иранские переговоры по Решт — Астаре показывают, что работа над этим направлением продолжается.

В конечном счете значение заявления Путина заключается в том, что Москва вновь перевела дискуссию о «Север — Юге» из области долгосрочных планов в плоскость практической реализации. Одновременно российский президент публично зафиксировал заинтересованность Азербайджана в проекте и обозначил его место в общей структуре маршрута.

Для Баку это означает сохранение возможности укреплять роль страны как транзитного узла между Россией, Ираном и Центральной Азией. Для Москвы — развитие дополнительного южного направления. Для Тегерана — возможность расширить транзитную функцию и связать северные и южные части своей транспортной системы. Для Казахстана, Туркменистана и Узбекистана — появление дополнительных вариантов выхода к международным рынкам.

Поэтому «Север — Юг» постепенно выходит за рамки классического инфраструктурного проекта. Он становится частью формирующейся транспортной архитектуры Евразии, где значение имеет уже не один маршрут, а сеть взаимосвязанных направлений. И в этой системе заявление Владимира Путина о готовности России двигаться дальше и о согласии Азербайджана с реализацией проекта становится важным сигналом о переходе к следующему этапу — от политической поддержки к практическому наполнению коридора грузами, инфраструктурой и устойчивыми торговыми связями.

Заур Нурмамедов
Источник

«Сила единства-2026»: формируется ли военный контур Турана?

Завершившиеся 1 октября в Азербайджане международные военные учения «Сила единства-2026» стали заметным событием не только с точки зрения военной подготовки, но и в более широком геополитическом контексте. В маневрах приняли участие военнослужащие Азербайджана, Турции и Узбекистана, а сами учения прошли сразу в трех стратегически значимых районах — в Карабахском экономическом районе, Нахчыване и азербайджанском секторе Каспийского моря. В программу были включены сухопутные, воздушные и морские компоненты, бронетехника, авиация и беспилотные системы.

На первый взгляд, речь идет о стандартных многосторонних маневрах, цель которых — повысить совместимость вооруженных сил и обменяться опытом. Однако сама конфигурация участников заставляет смотреть на них шире. Азербайджан, Турция и Узбекистан представляют три различных, но взаимосвязанных географических пространства — Южный Кавказ, Анатолию и Центральную Азию. Проведение совместных военных тренировок между ними фактически создает практическое соединение этих регионов в сфере безопасности. Особенно показательно, что учения не ограничились одним полигоном: задействование Карабаха, Нахчывана и Каспия позволяет отрабатывать действия в совершенно разных оперативных условиях.

Для Баку эта география имеет особое значение. Карабах остается центральным элементом новой военно-политической реальности Азербайджана, тогда как Нахчыван имеет стратегическое значение из-за своего положения между Турцией, Арменией и Ираном. Каспий, в свою очередь, связывает Азербайджан с Центральной Азией и открывает выход к транспортным и энергетическим маршрутам, проходящим между Востоком и Западом. Поэтому проведение единого комплекса маневров во всех трех направлениях можно рассматривать как демонстрацию способности Азербайджана выступать связующим звеном между Турцией и Центральной Азией.

Именно здесь военное измерение начинает пересекаться с геоэкономикой. В последние годы Баку и Анкара последовательно развивают транспортную архитектуру, связывающую Турцию с Центральной Азией через Южный Кавказ и Каспий. Военное сотрудничество становится еще одним уровнем этой взаимосвязанности. Если транспортные проекты создают физические коридоры, то регулярные учения, обмен военными специалистами, стандартизация процедур и совместная подготовка создают своего рода «коридоры безопасности».

Особенно важна в этом отношении роль Узбекистана. Ташкент традиционно проводит многовекторную внешнюю политику и не заинтересован в жестком присоединении к какой-либо одной военно-политической системе. Поэтому его участие в совместных маневрах с Турцией и Азербайджаном не означает автоматического выбора в пользу формального военного блока. Скорее, оно свидетельствует о готовности Узбекистана расширять практическое оборонное сотрудничество с тюркскими государствами, сохраняя пространство для самостоятельной внешней политики.

Однако сама тенденция представляет интерес. В 2025 году Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан уже участвовали в многосторонних учениях «Бирлик-2025». В 2026 году формат «Силы единства» сузился до трех стран, но одновременно приобрел более выраженный характер оперативной совместимости между Азербайджаном, Турцией и Узбекистаном. Это позволяет говорить не о создании единой армии, а о постепенном формировании сети военных связей, которая потенциально может быть расширена за счет других государств Организации тюркских государств.

Именно поэтому в политических и экспертных дискуссиях все чаще появляется понятие «армия Турана». Но между политическим лозунгом и реальным военным союзом существует значительная дистанция. На сегодняшний день нет оснований утверждать, что Азербайджан, Турция и другие тюркские государства приняли решение о создании единой армии с общим командованием, единым бюджетом и автоматическим обязательством участвовать в войне на стороне друг друга.

При этом предпосылки для более глубокой военной интеграции действительно формируются. Азербайджан и Турция уже находятся на гораздо более высокой степени военно-политического сближения, чем большинство других тюркских государств. Шушинская декларация 2021 года закрепила союзнические отношения между двумя странами, а их вооруженные силы регулярно проводят совместные учения и углубляют взаимодействие. В 2025 году между Баку и Анкарой также обсуждалось дальнейшее расширение оборонного сотрудничества, включая военную безопасность, совместные учения, оборонную промышленность и обмен информацией.

Участие Узбекистана потенциально меняет масштаб этой модели. Турция получает возможность укреплять военные связи не только с Азербайджаном, но и непосредственно с крупнейшими государствами Центральной Азии. Для Анкары это означает расширение собственного стратегического пространства без необходимости создавать формальный военно-политический блок по образцу НАТО. Для Баку — возможность закрепить роль главного транзитного и политического моста между Турцией и Центральной Азией.

При этом у потенциальной «армии Турана» есть серьезные ограничения. Тюркские государства существенно различаются по внешнеполитическим приоритетам, отношениям с Россией, Китаем, Ираном и Западом, а также по собственным представлениям о национальном суверенитете. Турция является членом НАТО, Азербайджан придерживается политики неприсоединения к военным блокам, а государства Центральной Азии стремятся сохранять баланс между несколькими центрами силы. Поэтому создание структуры с обязательствами, сопоставимыми с пятой статьей НАТО, потребовало бы гораздо более высокого уровня политической координации, чем тот, который существует сегодня.

Кроме того, сами участники нынешних учений пока делают акцент прежде всего на совместимости, обмене опытом и повышении готовности к совместным операциям. Именно это важно отделять от идеи единой армии. Совместимость — необходимая предпосылка для коллективной обороны, но сама по себе коллективной обороной не является.

Тем не менее военная интеграция может развиваться постепенно, не начинаясь с создания единого командования. Следующим этапом потенциально могут стать более регулярные многосторонние учения, унификация отдельных стандартов связи и управления, расширение обмена разведывательной информацией, совместные программы подготовки офицеров, развитие оборонно-промышленных цепочек и совместное производство беспилотных систем, средств радиоэлектронной борьбы и других технологий. Такой подход уже просматривается в расширяющемся оборонном взаимодействии тюркских государств.

В этом смысле гораздо важнее не то, будет ли когда-либо официально объявлена «армия Турана», а то, насколько глубокой станет фактическая военная совместимость между странами. Если вооруженные силы нескольких государств смогут регулярно проводить совместные операции, использовать совместимые системы управления и связи, обмениваться разведданными и производить часть вооружений в кооперации, то функционально это будет приближаться к коллективной системе безопасности даже без единой армии и общего штаба.

Для России этот процесс означает постепенное изменение военно-политической архитектуры на южном направлении. Речь не обязательно идет о прямом формировании антироссийского блока: ни Азербайджан, ни Узбекистан официально не заявляют такой цели. Однако появление более самостоятельной тюркской системы безопасности объективно уменьшает монопольную роль традиционных постсоветских механизмов военно-политического взаимодействия в Центральной Азии и Южном Кавказе. Для Ирана значение процесса еще более чувствительно из-за географии: Нахчыван, Азербайджан и Каспий непосредственно соприкасаются с иранским стратегическим пространством.

Китай также заинтересован в сохранении влияния в Центральной Азии, прежде всего через экономические и инфраструктурные проекты. Поэтому укрепление связей между Турцией, Азербайджаном и государствами Центральной Азии создает дополнительный фактор в региональном балансе сил. В перспективе здесь может возникнуть своеобразная конкуренция нескольких моделей: российской, китайской, западной и формирующейся тюркской системы взаимодействия.

Важен и еще один момент: тюркская военная интеграция может оказаться привлекательной именно потому, что она не требует от государств немедленного отказа от существующих партнерств. Страна может одновременно сотрудничать с Россией, Китаем, НАТО или другими внешними силами и развивать оборонные связи с Турцией и Азербайджаном. Такая гибкая модель значительно реалистичнее создания классического военного блока.

Поэтому учения «Сила единства-2026» следует рассматривать скорее как элемент процесса, чем как конечный результат. Учения не означают появления «армии Турана», но показывают, что военное сотрудничество между отдельными тюркскими государствами становится все более практическим и многоуровневым. Если подобные маневры будут проводиться регулярно, к ним будут подключаться Казахстан, Кыргызстан и другие партнеры, а сотрудничество перейдет от учений к совместному планированию, оборонной промышленности и обмену военной информацией, вопрос о создании более формализованной системы коллективной безопасности тюркских государств перестанет быть исключительно теоретическим.

В конечном счете наиболее вероятным путем развития выглядит не внезапное появление единой «армии Турана», а постепенное формирование тюркского военного контура — сети двусторонних и многосторонних соглашений, совместных учений, оборонно-промышленных проектов и механизмов координации. «Сила единства-2026» в этом отношении примечательна именно тем, что она соединяет Турцию, Южный Кавказ и Центральную Азию не декларациями, а практикой взаимодействия вооруженных сил. И если эта практика станет регулярной, ее геополитическое значение будет значительно шире, чем у очередных военных учений.

Заур Нурмамедов
Источник

США уходят из Ирака, а Турция, Иран и Азербайджан расширяют влияние

США завершили вывод последних военнослужащих из Ирака, поставив точку в 12-летней военной миссии, начавшейся с возвращения американских сил в страну для борьбы с «Исламским государством». Последние подразделения покинули базу в Эрбиле. Вашингтон и Багдад теперь переходят от формата международной военной операции к двустороннему сотрудничеству в сфере безопасности, при этом США сохраняют возможность оказывать Ираку поддержку в области подготовки и разведки.

Для Ирака это гораздо больше, чем завершение одной военной операции. После более чем двух десятилетий американского присутствия основная ответственность за национальную безопасность вновь ложится на государственные институты страны. Багдад получает возможность подчеркнуть собственный суверенитет и самостоятельно определять баланс внешних партнерств, но одновременно лишается части военных возможностей, которые на протяжении многих лет обеспечивали американские силы.

Нынешний уход особенно важен в сравнении с 2011 годом. Тогда Вашингтон уже выводил войска из Ирака, однако всего через три года был вынужден вернуться после стремительного наступления «Исламского государства», захватившего Мосул и значительные территории страны. Сегодня ситуация отличается: территориальный проект ИГ разгромлен, а иракские силы безопасности обладают значительно большим опытом. Именно поэтому соглашение о завершении коалиционной миссии, заключенное Вашингтоном и Багдадом в 2024 году, предполагало постепенный переход к новой модели сотрудничества.

Однако исчезновение территориального «халифата» не означает исчезновения самой угрозы. Остаточные ячейки ИГ сохраняют возможность проводить атаки, особенно в районах, где государственный контроль слабее. Теперь Багдаду предстоит самостоятельно обеспечивать постоянное разведывательное и оперативное давление на эти структуры. Поэтому первый тест новой системы безопасности будет связан не с масштабной военной кампанией, а со способностью государства не допустить восстановления подпольной инфраструктуры группировки.

Еще более сложной задачей остается контроль над вооруженными формированиями, которые находятся внутри политической и силовой системы Ирака. Многие подразделения Сил народной мобилизации формально являются частью государственных структур, однако наиболее влиятельные группировки сохраняют самостоятельные политические и военные возможности. Именно поэтому после ухода США вопрос государственной монополии на применение силы становится не менее важным, чем борьба с ИГ.

Здесь особенно заметен иранский фактор. Тегеран на протяжении многих лет выстраивал в Ираке сеть политических, экономических и военных связей, а поддерживаемые Ираном группировки стали влиятельными участниками внутренней политики. Сокращение американского присутствия объективно уменьшает один из факторов, ограничивавших пространство для деятельности этих сил. Иран и связанные с ним группировки уже воспринимают уход США как важное изменение регионального баланса.

Тем не менее было бы ошибкой рассматривать происходящее как автоматический переход Ирака в сферу контроля Тегерана. У Багдада есть собственные интересы, а иракские политические элиты заинтересованы в сохранении пространства для маневра между различными центрами силы. Для правительства Ирака задача заключается в том, чтобы использовать расширившуюся самостоятельность не для выбора одного внешнего покровителя вместо другого, а для укрепления собственных институтов.

На этом фоне особое значение приобретает Турция. Ее интересы в Ираке отличаются от американских и иранских: Анкара одновременно занимается вопросами безопасности на севере страны, где действует Курдская рабочая партия, и стремится расширять экономическое присутствие. Турецкие силы на протяжении многих лет сохраняли позиции в северном Ираке, однако в сентябре 2026 года Анкара и Багдад договорились о постепенной передаче иракским властям контроля над базой Башика-Зиликан. Условием договоренности стало дальнейшее укрепление государственного контроля Ирака над Синджаром и устранение присутствия незаконных вооруженных формирований.

Этот шаг показывает, что после ухода США Турция не обязательно стремится заполнить образовавшееся пространство своим военным присутствием. Напротив, Анкара пытается сочетать собственные требования в сфере безопасности с укреплением отношений с Багдадом. Параллельно две страны ускоряют реализацию Development Road (Путь развития) — масштабного транспортного проекта, который должен связать иракские порты с Турцией и далее с европейскими рынками. В июле Анкара и Багдад подтвердили намерение увеличить двустороннюю торговлю до $30 млрд и продолжить работу над проектом.

Таким образом, в постамериканском Ираке безопасность и инфраструктура начинают все теснее пересекаться. Если раньше основное внимание внешних игроков было сосредоточено на военном присутствии и борьбе с терроризмом, то теперь транспортные маршруты, торговля и инвестиции становятся частью более широкой конкуренции за региональную связанность. Development Road способен дать Турции дополнительный выход к рынкам Персидского залива, а Ираку — возможность превратить свое географическое положение в экономический ресурс.

В этой меняющейся системе появляется и азербайджанское измерение. Баку не является прямым участником иракской архитектуры безопасности и не стремится заменить американское военное присутствие. Его интересы связаны прежде всего с развитием торговли, транспорта, энергетики и коммуникаций. Азербайджан и Ирак в последние годы активизировали двусторонние контакты, а созданная межправительственная комиссия рассматривает широкий спектр вопросов — от торговли и инвестиций до транспорта, энергетики и цифрового развития.

Транспортное направление здесь особенно важно. Иракская сторона уже отмечала интерес к заключению соглашения о сухопутных перевозках с Азербайджаном, учитывая положение Баку на исторических торговых маршрутах и его роль в развитии международных транспортных коридоров. Азербайджан, в свою очередь, продолжает расширять возможности Среднего коридора, соединяющего Центральную Азию с Кавказом и европейскими рынками.

Прямо связывать Средний коридор с Development Road пока было бы преждевременно: речь идет о разных инфраструктурных проектах, находящихся на разных этапах развития. Однако географически они создают потенциальные точки сопряжения. Один маршрут укрепляет связанность Центральной Азии, Каспийского региона, Кавказа и Турции, другой — связывает Ирак с Турцией и европейским направлением. В перспективе их развитие может способствовать формированию более плотной транспортной сети между Центральной Азией, Южным Кавказом, Турцией и Ираком.

Для Азербайджана это открывает возможность расширять экономическое присутствие на Ближнем Востоке без прямого вовлечения в наиболее конфликтные военно-политические процессы. Такой подход соответствует более широкой роли Баку как транзитного и логистического узла между Европой и Азией. При этом двусторонние отношения с Ираком уже имеют практическую основу: в 2025 году страны провели четвертое заседание межправительственной комиссии, а торговый оборот достиг почти $28,7 млн.

Таким образом, азербайджанский фактор в постамериканском Ираке следует рассматривать не через призму военного влияния, а через экономическую и транспортную связанность. Баку может быть заинтересован в том, чтобы Ирак становился более стабильным и интегрированным в региональные торговые сети, поскольку устойчивость иракского направления повышает привлекательность более широких маршрутов между Южным Кавказом, Турцией и Ближним Востоком.

Одновременно именно стабильность Ирака остается главным условием реализации всех этих проектов. Ни Development Road, ни расширение торговли с Азербайджаном, ни более активное участие Турции не смогут полностью реализовать свой потенциал, если страна останется разделенной между конкурирующими политическими и вооруженными центрами. Поэтому экономическая повестка фактически становится продолжением вопроса безопасности.

Для Вашингтона уход из Ирака означает переход к иной модели присутствия. США больше не будут поддерживать постоянный крупный военный контингент в стране, однако сохранение сотрудничества в сфере подготовки и разведки означает, что американское влияние не исчезает. Кроме того, американская способность действовать в регионе сохраняется за пределами Ирака, что позволяет Вашингтону реагировать на возникающие угрозы без прежнего уровня постоянного военного присутствия.

Именно это отличает нынешний этап от полного отказа США от Ирака. Вашингтон сокращает непосредственное военное участие, но оставляет за собой политические и оборонные инструменты. Багдад, в свою очередь, получает больше пространства для самостоятельной дипломатии, однако вместе с ним получает и больше ответственности.

Для Ирака эта ответственность включает несколько взаимосвязанных задач: не допустить восстановления ИГ, укрепить контроль государства над вооруженными формированиями, сохранить баланс отношений с Ираном и США, а также выстроить рабочие отношения с Турцией и другими региональными игроками. Если эти задачи будут решаться параллельно, уход США может стать переходом к более самостоятельной системе безопасности и внешней политики.

Если же внутренние институты окажутся недостаточно сильными, образовавшееся пространство будут заполнять отдельные вооруженные и политические центры. В таком случае Ирак рискует остаться ареной конкуренции между внешними державами, а экономические проекты окажутся зависимыми от меняющегося уровня безопасности.

Поэтому значение этого процесса заключается не только в том, что последние американские военнослужащие покинули Ирак. Гораздо важнее то, что изменилась сама логика внешнего участия в стране. США переходят от военной миссии к партнерству, Иран сохраняет значительное политическое влияние, Турция сочетает вопросы безопасности с экономической экспансией, а Азербайджан получает возможности для более активного участия через торговлю и транспортную связанность.

В результате Ирак постепенно превращается из пространства преимущественно военного соперничества в площадку, где безопасность, инфраструктура, торговля и геополитика оказываются тесно связаны друг с другом. Успех этой новой модели будет зависеть прежде всего от способности самого Багдада укрепить государственные институты. Если Ирак сможет это сделать, его географическое положение между Турцией, Ираном, Персидским заливом и более широким евразийским пространством может превратиться из источника уязвимости в стратегический ресурс.

Именно поэтому уход США не следует рассматривать как финал американской истории в Ираке. Это скорее начало периода, в котором Вашингтону, Тегерану, Анкаре, Баку и самому Багдаду придется взаимодействовать уже в условиях иной региональной архитектуры. И главный вопрос теперь заключается не в том, кто заменит США в Ираке, а в том, сможет ли сам Ирак стать достаточно сильным государством, чтобы не позволить ни одному внешнему игроку занять это место.

Заур Нурмамедов
Источник