Путин дал новый импульс “Север — Югу”: какую роль теперь играет Азербайджан

Заявление Владимира Путина о готовности России продолжать поддержку международного транспортного коридора «Север — Юг» и его слова о согласии Азербайджана с реализацией проекта выводят тему на новый уровень. Речь идет уже не только о строительстве отдельных железнодорожных участков или увеличении объемов грузоперевозок. За развитием коридора постепенно вырисовывается новая транспортная конфигурация Евразии, в которой Россия, Азербайджан, Иран и государства Центральной Азии оказываются связаны единой системой маршрутов между севером и югом континента.

Путин, говоря о перспективах проекта, отдельно подчеркнул, что интерес к «Север — Югу» сохраняется у Азербайджана. Российский президент также обратил внимание на географию маршрута: одна из его ветвей проходит через Азербайджан, тогда как по другую сторону Каспия находятся Казахстан и Туркменистан, через которые также открывается выход к Ирану и далее к Персидскому заливу. Таким образом, в российском видении коридор представляет собой не одну фиксированную линию, а целую систему возможных транспортных направлений.

Именно эта часть заявления Путина имеет особое значение. Москва фактически рассматривает «Север — Юг» как долгосрочную транспортную архитектуру, способную объединить несколько регионов Евразии. Для России это направление к рынкам Ирана, стран Персидского залива, Южной Азии и Индии. Для Азербайджана — возможность увеличить значение собственной территории как транзитного пространства между Россией и Ираном. Для государств Центральной Азии — дополнительный выход к южным морским портам.

Азербайджан в этой конструкции занимает особое положение благодаря географии. Страна имеет сухопутные границы одновременно с Россией и Ираном, а железнодорожная инфраструктура позволяет связать российскую и иранскую транспортные системы через азербайджанскую территорию. Официальные материалы Баку рассматривают Азербайджан как участника международного коридора «Север — Юг» с 2005 года и подчеркивают его положение на пересечении транспортных маршрутов.

Поэтому упоминание Путиным согласия Баку с реализацией проекта имеет практическое значение. Азербайджанская часть маршрута уже существует, а задача заключается в дальнейшем увеличении ее пропускной способности и создании условий для роста грузопотока. В последние дни Баку и Тегеран также обсуждали развитие «Север — Юга», увеличение пропускной способности маршрута, пограничную инфраструктуру и расширение возможностей грузового терминала в Астаре.

На этом фоне российская позиция приобретает дополнительный вес. Москва заинтересована не просто в сохранении проекта на уровне политических деклараций, а в формировании работающего транспортного маршрута. Важнейшим недостающим звеном западной ветви остается железнодорожный участок Решт — Астара в Иране. Российское и иранское транспортные ведомства в 2026 году продолжали подготовку исполнительного контракта по этому проекту.

Именно иранское направление во многом определяет практическую перспективу «Север — Юга». Без полноценного железнодорожного соединения между Рештом и Астарой западная ветвь коридора не сможет функционировать как единый бесшовный маршрут. Поэтому заявление Путина о готовности России поддерживать проект необходимо рассматривать и через призму продолжающейся работы над этим участком.

При этом интерес Москвы к «Север — Югу» имеет не только инфраструктурное измерение. Для России развитие южного направления означает расширение возможностей внешней торговли и появление дополнительного сухопутного маршрута к Ирану, Персидскому заливу и Индии. Чем больше альтернативных транспортных направлений существует у грузоотправителей, тем больше возможностей для выбора маршрута с учетом стоимости, времени доставки и инфраструктурных ограничений.

В этом смысле показательна сама логика, озвученная Путиным: чем больше маршрутов, тем больше возможностей для участников экономической деятельности выбирать оптимальный вариант. Такой подход позволяет рассматривать «Север — Юг» не как замену одному конкретному торговому пути, а как элемент диверсификации евразийской логистики.

Здесь появляется еще один важный фактор — Центральная Азия. В последние годы Казахстан, Туркменистан и Узбекистан последовательно развивают различные направления выхода на внешние рынки. Для этих государств транспортная диверсификация имеет особое значение из-за отсутствия прямого выхода к мировому океану.

Казахстан может одновременно использовать каспийское направление в сторону Азербайджана и маршруты через Иран. Это создает возможность сочетать Восток — Запад и Север — Юг в рамках более широкой транспортной системы. Туркменистан, располагающий выходом к Каспийскому морю и граничащий с Ираном, потенциально может стать одним из элементов восточной ветви коридора. Узбекистан, в свою очередь, заинтересован в расширении маршрутов к Ирану и портам Персидского залива через Туркменистан.

Таким образом, слова Путина о Казахстане и Туркменистане особенно важны для понимания масштабов проекта. «Север — Юг» не обязательно должен ограничиваться маршрутом Россия — Азербайджан — Иран. Его структура допускает несколько ветвей, которые могут конкурировать за грузопотоки, но одновременно дополнять друг друга. Это превращает Каспийское пространство в один из ключевых узлов будущей евразийской логистики.

Для Азербайджана такая конфигурация создает дополнительные возможности. Баку оказывается не только на западной ветви «Север — Юга», но и на пересечении этого маршрута с восточно-западными направлениями. Через Каспий Азербайджан связан с Казахстаном и другими государствами Центральной Азии, а через Россию — с северными рынками. Южное направление ведет к Ирану и далее к Персидскому заливу и Индийскому океану.

В результате географическое преимущество Азербайджана может приобретать все большее экономическое значение. Чем активнее будут развиваться различные транспортные коридоры, тем важнее становится не отдельная железная дорога или порт, а возможность быстро переключать грузовые потоки между несколькими направлениями.

При этом «Север — Юг» и Средний коридор не обязательно следует рассматривать как взаимоисключающие проекты. Напротив, их соединение может усилить значение Каспийского региона. Груз, следующий между Центральной Азией, Кавказом, Россией, Ираном и странами Южной Азии, потенциально может использовать разные комбинации железнодорожных, автомобильных и морских маршрутов.

Именно поэтому заявление Путина имеет более широкий смысл, чем обычное подтверждение заинтересованности Москвы. Российский президент фактически обозначил коридор как часть долгосрочной системы транспортных связей, в которой участвуют сразу несколько регионов. В этой системе Азербайджан занимает центральное положение на западной стороне Каспия, а Казахстан и Туркменистан могут выполнять аналогичную функцию на восточной стороне.

Для Ирана значение проекта связано с его уникальным географическим положением. Страна соединяет Каспийский регион с Персидским заливом и обладает возможностью связывать северные рынки с портами юга. Поэтому завершение инфраструктуры «Север — Юга» способно увеличить транзитную роль Ирана и одновременно сделать его одним из ключевых звеньев маршрутов между Россией, Центральной Азией и Южной Азией.

Однако политической поддержки недостаточно для превращения коридора в полноценную экономическую артерию. Необходимо решить целый комплекс практических вопросов: увеличить пропускную способность железных дорог и портов, синхронизировать таможенные процедуры, обеспечить конкурентоспособные тарифы, сократить время прохождения границ и сформировать устойчивую грузовую базу.

Особое значение будет иметь и согласованность действий трех ключевых участников западной ветви — России, Азербайджана и Ирана. Азербайджанская инфраструктура уже существует и продолжает расширяться, Россия заявляет о готовности поддерживать проект, а Ирану предстоит завершить важнейшие инфраструктурные задачи на своей территории. Последние российско-иранские переговоры по Решт — Астаре показывают, что работа над этим направлением продолжается.

В конечном счете значение заявления Путина заключается в том, что Москва вновь перевела дискуссию о «Север — Юге» из области долгосрочных планов в плоскость практической реализации. Одновременно российский президент публично зафиксировал заинтересованность Азербайджана в проекте и обозначил его место в общей структуре маршрута.

Для Баку это означает сохранение возможности укреплять роль страны как транзитного узла между Россией, Ираном и Центральной Азией. Для Москвы — развитие дополнительного южного направления. Для Тегерана — возможность расширить транзитную функцию и связать северные и южные части своей транспортной системы. Для Казахстана, Туркменистана и Узбекистана — появление дополнительных вариантов выхода к международным рынкам.

Поэтому «Север — Юг» постепенно выходит за рамки классического инфраструктурного проекта. Он становится частью формирующейся транспортной архитектуры Евразии, где значение имеет уже не один маршрут, а сеть взаимосвязанных направлений. И в этой системе заявление Владимира Путина о готовности России двигаться дальше и о согласии Азербайджана с реализацией проекта становится важным сигналом о переходе к следующему этапу — от политической поддержки к практическому наполнению коридора грузами, инфраструктурой и устойчивыми торговыми связями.

Заур Нурмамедов
Источник

«Сила единства-2026»: формируется ли военный контур Турана?

Завершившиеся 1 октября в Азербайджане международные военные учения «Сила единства-2026» стали заметным событием не только с точки зрения военной подготовки, но и в более широком геополитическом контексте. В маневрах приняли участие военнослужащие Азербайджана, Турции и Узбекистана, а сами учения прошли сразу в трех стратегически значимых районах — в Карабахском экономическом районе, Нахчыване и азербайджанском секторе Каспийского моря. В программу были включены сухопутные, воздушные и морские компоненты, бронетехника, авиация и беспилотные системы.

На первый взгляд, речь идет о стандартных многосторонних маневрах, цель которых — повысить совместимость вооруженных сил и обменяться опытом. Однако сама конфигурация участников заставляет смотреть на них шире. Азербайджан, Турция и Узбекистан представляют три различных, но взаимосвязанных географических пространства — Южный Кавказ, Анатолию и Центральную Азию. Проведение совместных военных тренировок между ними фактически создает практическое соединение этих регионов в сфере безопасности. Особенно показательно, что учения не ограничились одним полигоном: задействование Карабаха, Нахчывана и Каспия позволяет отрабатывать действия в совершенно разных оперативных условиях.

Для Баку эта география имеет особое значение. Карабах остается центральным элементом новой военно-политической реальности Азербайджана, тогда как Нахчыван имеет стратегическое значение из-за своего положения между Турцией, Арменией и Ираном. Каспий, в свою очередь, связывает Азербайджан с Центральной Азией и открывает выход к транспортным и энергетическим маршрутам, проходящим между Востоком и Западом. Поэтому проведение единого комплекса маневров во всех трех направлениях можно рассматривать как демонстрацию способности Азербайджана выступать связующим звеном между Турцией и Центральной Азией.

Именно здесь военное измерение начинает пересекаться с геоэкономикой. В последние годы Баку и Анкара последовательно развивают транспортную архитектуру, связывающую Турцию с Центральной Азией через Южный Кавказ и Каспий. Военное сотрудничество становится еще одним уровнем этой взаимосвязанности. Если транспортные проекты создают физические коридоры, то регулярные учения, обмен военными специалистами, стандартизация процедур и совместная подготовка создают своего рода «коридоры безопасности».

Особенно важна в этом отношении роль Узбекистана. Ташкент традиционно проводит многовекторную внешнюю политику и не заинтересован в жестком присоединении к какой-либо одной военно-политической системе. Поэтому его участие в совместных маневрах с Турцией и Азербайджаном не означает автоматического выбора в пользу формального военного блока. Скорее, оно свидетельствует о готовности Узбекистана расширять практическое оборонное сотрудничество с тюркскими государствами, сохраняя пространство для самостоятельной внешней политики.

Однако сама тенденция представляет интерес. В 2025 году Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан уже участвовали в многосторонних учениях «Бирлик-2025». В 2026 году формат «Силы единства» сузился до трех стран, но одновременно приобрел более выраженный характер оперативной совместимости между Азербайджаном, Турцией и Узбекистаном. Это позволяет говорить не о создании единой армии, а о постепенном формировании сети военных связей, которая потенциально может быть расширена за счет других государств Организации тюркских государств.

Именно поэтому в политических и экспертных дискуссиях все чаще появляется понятие «армия Турана». Но между политическим лозунгом и реальным военным союзом существует значительная дистанция. На сегодняшний день нет оснований утверждать, что Азербайджан, Турция и другие тюркские государства приняли решение о создании единой армии с общим командованием, единым бюджетом и автоматическим обязательством участвовать в войне на стороне друг друга.

При этом предпосылки для более глубокой военной интеграции действительно формируются. Азербайджан и Турция уже находятся на гораздо более высокой степени военно-политического сближения, чем большинство других тюркских государств. Шушинская декларация 2021 года закрепила союзнические отношения между двумя странами, а их вооруженные силы регулярно проводят совместные учения и углубляют взаимодействие. В 2025 году между Баку и Анкарой также обсуждалось дальнейшее расширение оборонного сотрудничества, включая военную безопасность, совместные учения, оборонную промышленность и обмен информацией.

Участие Узбекистана потенциально меняет масштаб этой модели. Турция получает возможность укреплять военные связи не только с Азербайджаном, но и непосредственно с крупнейшими государствами Центральной Азии. Для Анкары это означает расширение собственного стратегического пространства без необходимости создавать формальный военно-политический блок по образцу НАТО. Для Баку — возможность закрепить роль главного транзитного и политического моста между Турцией и Центральной Азией.

При этом у потенциальной «армии Турана» есть серьезные ограничения. Тюркские государства существенно различаются по внешнеполитическим приоритетам, отношениям с Россией, Китаем, Ираном и Западом, а также по собственным представлениям о национальном суверенитете. Турция является членом НАТО, Азербайджан придерживается политики неприсоединения к военным блокам, а государства Центральной Азии стремятся сохранять баланс между несколькими центрами силы. Поэтому создание структуры с обязательствами, сопоставимыми с пятой статьей НАТО, потребовало бы гораздо более высокого уровня политической координации, чем тот, который существует сегодня.

Кроме того, сами участники нынешних учений пока делают акцент прежде всего на совместимости, обмене опытом и повышении готовности к совместным операциям. Именно это важно отделять от идеи единой армии. Совместимость — необходимая предпосылка для коллективной обороны, но сама по себе коллективной обороной не является.

Тем не менее военная интеграция может развиваться постепенно, не начинаясь с создания единого командования. Следующим этапом потенциально могут стать более регулярные многосторонние учения, унификация отдельных стандартов связи и управления, расширение обмена разведывательной информацией, совместные программы подготовки офицеров, развитие оборонно-промышленных цепочек и совместное производство беспилотных систем, средств радиоэлектронной борьбы и других технологий. Такой подход уже просматривается в расширяющемся оборонном взаимодействии тюркских государств.

В этом смысле гораздо важнее не то, будет ли когда-либо официально объявлена «армия Турана», а то, насколько глубокой станет фактическая военная совместимость между странами. Если вооруженные силы нескольких государств смогут регулярно проводить совместные операции, использовать совместимые системы управления и связи, обмениваться разведданными и производить часть вооружений в кооперации, то функционально это будет приближаться к коллективной системе безопасности даже без единой армии и общего штаба.

Для России этот процесс означает постепенное изменение военно-политической архитектуры на южном направлении. Речь не обязательно идет о прямом формировании антироссийского блока: ни Азербайджан, ни Узбекистан официально не заявляют такой цели. Однако появление более самостоятельной тюркской системы безопасности объективно уменьшает монопольную роль традиционных постсоветских механизмов военно-политического взаимодействия в Центральной Азии и Южном Кавказе. Для Ирана значение процесса еще более чувствительно из-за географии: Нахчыван, Азербайджан и Каспий непосредственно соприкасаются с иранским стратегическим пространством.

Китай также заинтересован в сохранении влияния в Центральной Азии, прежде всего через экономические и инфраструктурные проекты. Поэтому укрепление связей между Турцией, Азербайджаном и государствами Центральной Азии создает дополнительный фактор в региональном балансе сил. В перспективе здесь может возникнуть своеобразная конкуренция нескольких моделей: российской, китайской, западной и формирующейся тюркской системы взаимодействия.

Важен и еще один момент: тюркская военная интеграция может оказаться привлекательной именно потому, что она не требует от государств немедленного отказа от существующих партнерств. Страна может одновременно сотрудничать с Россией, Китаем, НАТО или другими внешними силами и развивать оборонные связи с Турцией и Азербайджаном. Такая гибкая модель значительно реалистичнее создания классического военного блока.

Поэтому учения «Сила единства-2026» следует рассматривать скорее как элемент процесса, чем как конечный результат. Учения не означают появления «армии Турана», но показывают, что военное сотрудничество между отдельными тюркскими государствами становится все более практическим и многоуровневым. Если подобные маневры будут проводиться регулярно, к ним будут подключаться Казахстан, Кыргызстан и другие партнеры, а сотрудничество перейдет от учений к совместному планированию, оборонной промышленности и обмену военной информацией, вопрос о создании более формализованной системы коллективной безопасности тюркских государств перестанет быть исключительно теоретическим.

В конечном счете наиболее вероятным путем развития выглядит не внезапное появление единой «армии Турана», а постепенное формирование тюркского военного контура — сети двусторонних и многосторонних соглашений, совместных учений, оборонно-промышленных проектов и механизмов координации. «Сила единства-2026» в этом отношении примечательна именно тем, что она соединяет Турцию, Южный Кавказ и Центральную Азию не декларациями, а практикой взаимодействия вооруженных сил. И если эта практика станет регулярной, ее геополитическое значение будет значительно шире, чем у очередных военных учений.

Заур Нурмамедов
Источник

США уходят из Ирака, а Турция, Иран и Азербайджан расширяют влияние

США завершили вывод последних военнослужащих из Ирака, поставив точку в 12-летней военной миссии, начавшейся с возвращения американских сил в страну для борьбы с «Исламским государством». Последние подразделения покинули базу в Эрбиле. Вашингтон и Багдад теперь переходят от формата международной военной операции к двустороннему сотрудничеству в сфере безопасности, при этом США сохраняют возможность оказывать Ираку поддержку в области подготовки и разведки.

Для Ирака это гораздо больше, чем завершение одной военной операции. После более чем двух десятилетий американского присутствия основная ответственность за национальную безопасность вновь ложится на государственные институты страны. Багдад получает возможность подчеркнуть собственный суверенитет и самостоятельно определять баланс внешних партнерств, но одновременно лишается части военных возможностей, которые на протяжении многих лет обеспечивали американские силы.

Нынешний уход особенно важен в сравнении с 2011 годом. Тогда Вашингтон уже выводил войска из Ирака, однако всего через три года был вынужден вернуться после стремительного наступления «Исламского государства», захватившего Мосул и значительные территории страны. Сегодня ситуация отличается: территориальный проект ИГ разгромлен, а иракские силы безопасности обладают значительно большим опытом. Именно поэтому соглашение о завершении коалиционной миссии, заключенное Вашингтоном и Багдадом в 2024 году, предполагало постепенный переход к новой модели сотрудничества.

Однако исчезновение территориального «халифата» не означает исчезновения самой угрозы. Остаточные ячейки ИГ сохраняют возможность проводить атаки, особенно в районах, где государственный контроль слабее. Теперь Багдаду предстоит самостоятельно обеспечивать постоянное разведывательное и оперативное давление на эти структуры. Поэтому первый тест новой системы безопасности будет связан не с масштабной военной кампанией, а со способностью государства не допустить восстановления подпольной инфраструктуры группировки.

Еще более сложной задачей остается контроль над вооруженными формированиями, которые находятся внутри политической и силовой системы Ирака. Многие подразделения Сил народной мобилизации формально являются частью государственных структур, однако наиболее влиятельные группировки сохраняют самостоятельные политические и военные возможности. Именно поэтому после ухода США вопрос государственной монополии на применение силы становится не менее важным, чем борьба с ИГ.

Здесь особенно заметен иранский фактор. Тегеран на протяжении многих лет выстраивал в Ираке сеть политических, экономических и военных связей, а поддерживаемые Ираном группировки стали влиятельными участниками внутренней политики. Сокращение американского присутствия объективно уменьшает один из факторов, ограничивавших пространство для деятельности этих сил. Иран и связанные с ним группировки уже воспринимают уход США как важное изменение регионального баланса.

Тем не менее было бы ошибкой рассматривать происходящее как автоматический переход Ирака в сферу контроля Тегерана. У Багдада есть собственные интересы, а иракские политические элиты заинтересованы в сохранении пространства для маневра между различными центрами силы. Для правительства Ирака задача заключается в том, чтобы использовать расширившуюся самостоятельность не для выбора одного внешнего покровителя вместо другого, а для укрепления собственных институтов.

На этом фоне особое значение приобретает Турция. Ее интересы в Ираке отличаются от американских и иранских: Анкара одновременно занимается вопросами безопасности на севере страны, где действует Курдская рабочая партия, и стремится расширять экономическое присутствие. Турецкие силы на протяжении многих лет сохраняли позиции в северном Ираке, однако в сентябре 2026 года Анкара и Багдад договорились о постепенной передаче иракским властям контроля над базой Башика-Зиликан. Условием договоренности стало дальнейшее укрепление государственного контроля Ирака над Синджаром и устранение присутствия незаконных вооруженных формирований.

Этот шаг показывает, что после ухода США Турция не обязательно стремится заполнить образовавшееся пространство своим военным присутствием. Напротив, Анкара пытается сочетать собственные требования в сфере безопасности с укреплением отношений с Багдадом. Параллельно две страны ускоряют реализацию Development Road (Путь развития) — масштабного транспортного проекта, который должен связать иракские порты с Турцией и далее с европейскими рынками. В июле Анкара и Багдад подтвердили намерение увеличить двустороннюю торговлю до $30 млрд и продолжить работу над проектом.

Таким образом, в постамериканском Ираке безопасность и инфраструктура начинают все теснее пересекаться. Если раньше основное внимание внешних игроков было сосредоточено на военном присутствии и борьбе с терроризмом, то теперь транспортные маршруты, торговля и инвестиции становятся частью более широкой конкуренции за региональную связанность. Development Road способен дать Турции дополнительный выход к рынкам Персидского залива, а Ираку — возможность превратить свое географическое положение в экономический ресурс.

В этой меняющейся системе появляется и азербайджанское измерение. Баку не является прямым участником иракской архитектуры безопасности и не стремится заменить американское военное присутствие. Его интересы связаны прежде всего с развитием торговли, транспорта, энергетики и коммуникаций. Азербайджан и Ирак в последние годы активизировали двусторонние контакты, а созданная межправительственная комиссия рассматривает широкий спектр вопросов — от торговли и инвестиций до транспорта, энергетики и цифрового развития.

Транспортное направление здесь особенно важно. Иракская сторона уже отмечала интерес к заключению соглашения о сухопутных перевозках с Азербайджаном, учитывая положение Баку на исторических торговых маршрутах и его роль в развитии международных транспортных коридоров. Азербайджан, в свою очередь, продолжает расширять возможности Среднего коридора, соединяющего Центральную Азию с Кавказом и европейскими рынками.

Прямо связывать Средний коридор с Development Road пока было бы преждевременно: речь идет о разных инфраструктурных проектах, находящихся на разных этапах развития. Однако географически они создают потенциальные точки сопряжения. Один маршрут укрепляет связанность Центральной Азии, Каспийского региона, Кавказа и Турции, другой — связывает Ирак с Турцией и европейским направлением. В перспективе их развитие может способствовать формированию более плотной транспортной сети между Центральной Азией, Южным Кавказом, Турцией и Ираком.

Для Азербайджана это открывает возможность расширять экономическое присутствие на Ближнем Востоке без прямого вовлечения в наиболее конфликтные военно-политические процессы. Такой подход соответствует более широкой роли Баку как транзитного и логистического узла между Европой и Азией. При этом двусторонние отношения с Ираком уже имеют практическую основу: в 2025 году страны провели четвертое заседание межправительственной комиссии, а торговый оборот достиг почти $28,7 млн.

Таким образом, азербайджанский фактор в постамериканском Ираке следует рассматривать не через призму военного влияния, а через экономическую и транспортную связанность. Баку может быть заинтересован в том, чтобы Ирак становился более стабильным и интегрированным в региональные торговые сети, поскольку устойчивость иракского направления повышает привлекательность более широких маршрутов между Южным Кавказом, Турцией и Ближним Востоком.

Одновременно именно стабильность Ирака остается главным условием реализации всех этих проектов. Ни Development Road, ни расширение торговли с Азербайджаном, ни более активное участие Турции не смогут полностью реализовать свой потенциал, если страна останется разделенной между конкурирующими политическими и вооруженными центрами. Поэтому экономическая повестка фактически становится продолжением вопроса безопасности.

Для Вашингтона уход из Ирака означает переход к иной модели присутствия. США больше не будут поддерживать постоянный крупный военный контингент в стране, однако сохранение сотрудничества в сфере подготовки и разведки означает, что американское влияние не исчезает. Кроме того, американская способность действовать в регионе сохраняется за пределами Ирака, что позволяет Вашингтону реагировать на возникающие угрозы без прежнего уровня постоянного военного присутствия.

Именно это отличает нынешний этап от полного отказа США от Ирака. Вашингтон сокращает непосредственное военное участие, но оставляет за собой политические и оборонные инструменты. Багдад, в свою очередь, получает больше пространства для самостоятельной дипломатии, однако вместе с ним получает и больше ответственности.

Для Ирака эта ответственность включает несколько взаимосвязанных задач: не допустить восстановления ИГ, укрепить контроль государства над вооруженными формированиями, сохранить баланс отношений с Ираном и США, а также выстроить рабочие отношения с Турцией и другими региональными игроками. Если эти задачи будут решаться параллельно, уход США может стать переходом к более самостоятельной системе безопасности и внешней политики.

Если же внутренние институты окажутся недостаточно сильными, образовавшееся пространство будут заполнять отдельные вооруженные и политические центры. В таком случае Ирак рискует остаться ареной конкуренции между внешними державами, а экономические проекты окажутся зависимыми от меняющегося уровня безопасности.

Поэтому значение этого процесса заключается не только в том, что последние американские военнослужащие покинули Ирак. Гораздо важнее то, что изменилась сама логика внешнего участия в стране. США переходят от военной миссии к партнерству, Иран сохраняет значительное политическое влияние, Турция сочетает вопросы безопасности с экономической экспансией, а Азербайджан получает возможности для более активного участия через торговлю и транспортную связанность.

В результате Ирак постепенно превращается из пространства преимущественно военного соперничества в площадку, где безопасность, инфраструктура, торговля и геополитика оказываются тесно связаны друг с другом. Успех этой новой модели будет зависеть прежде всего от способности самого Багдада укрепить государственные институты. Если Ирак сможет это сделать, его географическое положение между Турцией, Ираном, Персидским заливом и более широким евразийским пространством может превратиться из источника уязвимости в стратегический ресурс.

Именно поэтому уход США не следует рассматривать как финал американской истории в Ираке. Это скорее начало периода, в котором Вашингтону, Тегерану, Анкаре, Баку и самому Багдаду придется взаимодействовать уже в условиях иной региональной архитектуры. И главный вопрос теперь заключается не в том, кто заменит США в Ираке, а в том, сможет ли сам Ирак стать достаточно сильным государством, чтобы не позволить ни одному внешнему игроку занять это место.

Заур Нурмамедов
Источник

Баку становится площадкой встречи оборонных держав

Шестая Азербайджанская международная оборонная выставка ADEX, открывшаяся 30 сентября в Баку, проходит на фоне серьезной трансформации мирового рынка вооружений. В этом году в мероприятии участвуют более 270 компаний из 29 стран, а национальные павильоны представляют 14 государств. Среди них — Турция, США, Германия, Великобритания, Италия, Китай, Израиль, Пакистан, Россия и другие страны. Однако роль выставки определяется не только ее масштабом. Гораздо важнее то, какое место ADEX постепенно занимает в военно-промышленной стратегии самого Азербайджана.

Сегодня ADEX уже трудно воспринимать исключительно как витрину вооружений. Выставка превращается в место пересечения нескольких оборонно-промышленных экосистем: турецкой, европейской, американской, израильской, китайской и постсоветской. Для Баку это открывает возможность одновременно укреплять действующие партнерства, искать новые решения и устанавливать контакты с потенциальными заказчиками. В результате форум приобретает роль, выходящую далеко за рамки нескольких дней демонстрации военной техники.

За этой трансформацией стоит изменение самой модели развития азербайджанского оборонного сектора. На протяжении многих лет модернизация вооруженных сил страны в значительной степени основывалась на закупке зарубежных образцов. Такой подход сохраняет актуальность, однако перед Баку постепенно встает следующая задача — перейти от положения конечного потребителя к более активному участнику технологических и производственных процессов.

Разница между этими двумя моделями принципиальна. Приобретение самолета, бронемашины или комплекса ПВО формирует отношения между производителем и заказчиком. Локализация выпуска, совместные разработки, создание сервисных центров, подготовка специалистов и освоение отдельных технологий уже формируют полноценную промышленную среду. Поэтому современная оборонная политика все меньше сводится к вопросу о том, какое оружие закупает государство, и все больше — к тому, какую часть его жизненного цикла оно способно контролировать самостоятельно.

Эта тенденция особенно заметна на ADEX-2026. На одной площадке представлены производители самолетов и бронетехники, разработчики беспилотных комплексов, оптоэлектронных решений, средств связи, информационных технологий и систем безопасности. Организаторы отдельно выделяют C4ISR, радиоэлектронные средства, беспилотные технологии, оптико-электронные комплексы и кибербезопасность.

Такой набор направлений отражает фундаментальную перемену в характере современной войны. Беспилотный аппарат уже не существует изолированно: его эффективность зависит от каналов связи, навигации, сенсоров, программного обеспечения и обработки информации. Аналогично современные средства ПВО определяются не только ракетами, но и радарами, пунктами управления и средствами радиоэлектронной борьбы. Разведка все больше становится задачей сбора, передачи и анализа огромных массивов данных.

В результате конкурентоспособность оборонной промышленности определяется уже не одной лишь способностью выпускать отдельные платформы. Все большее значение получает системная интеграция — умение объединять сенсоры, средства связи, вооружения и программные решения в единую архитектуру. Для Азербайджана это одновременно возможность и вызов: международное присутствие на ADEX позволяет получать доступ к новым разработкам, но одновременно требует наращивать собственные компетенции, чтобы не сохранять критическую зависимость от зарубежных поставщиков ключевых компонентов.

Расширение самой выставки показывает, что эта задача приобретает для Баку все больший вес. В 2026 году впервые задействован пятый павильон Баку Экспо Центра, а четвертый отведен под национальную экспозицию Азербайджана. Здесь представлены структуры оборонной промышленности, вооруженных сил, космического сектора, инженерные и технологические компании. Таким образом, азербайджанский ВПК демонстрируется не как набор отдельных предприятий, а как элемент более широкой технологической системы.

Международный состав экспонентов усиливает эту тенденцию. Впервые на ADEX представлены американские Northrop Grumman, Lockheed Martin, Vantor и Ondas. Среди новых европейских участников — немецкие Rheinmetall и Rohde & Schwarz, а также британская BAE Systems. Одновременно Турция остается одной из наиболее широко представленных стран, а среди ее компаний — Roketsan, Aselsan, Baykar, Turkish Aerospace Industries и Havelsan.

Особое место в этой конфигурации занимает Турция. Военно-техническое взаимодействие двух стран уже давно является одним из ключевых направлений оборонной политики Азербайджана. Однако турецкое участие в ADEX важно не только с точки зрения поставок готовой продукции. Для Баку Турция представляет интерес также как источник современных разработок, производственного опыта и потенциальных совместных проектов.

При этом сама география форума показывает, что Азербайджан не намерен замыкать оборонные связи на одном направлении. Присутствие американских и европейских производителей, а также компаний из Израиля, Китая, Пакистана и других государств расширяет пространство для выбора. С точки зрения долгосрочной стратегии это позволяет распределять источники технологий и поставок, хотя одновременно усложняет задачу объединения разнородных систем.

Здесь возникает один из ключевых парадоксов азербайджанской модели. Чем больше поставщиков участвует в перевооружении армии, тем шире набор доступных решений, но тем труднее обеспечить совместимость, логистику, подготовку кадров и техническое обслуживание. Поэтому диверсификация сама по себе не гарантирует технологической самостоятельности. Ее результативность будет зависеть от способности Азербайджана объединить множество зарубежных разработок в единую национальную оборонную архитектуру.

Дополнительным ресурсом Баку становится накопленный военный опыт. Как отмечает военный аналитик Гейдар Мирза, которого цитирует «Вестник Кавказа», после завершения активной фазы Карабахского конфликта изменились акценты национальной экспозиции: если раньше значительное внимание уделялось способности отечественной промышленности обеспечивать потребности собственной армии, то теперь все больше внимания уделяется продукции, способной заинтересовать зарубежных покупателей.

Это указывает на постепенный переход от модели, ориентированной преимущественно на внутренний спрос, к экспортной стратегии. Для Азербайджана здесь есть определенное преимущество: часть отечественных оборонных решений связана с практическим военным опытом страны. Для потенциальных заказчиков это может иметь значение при оценке соответствующей продукции.

Однако опыт применения вооружений еще не означает наличия конкурентоспособного экспортного сектора. На мировом рынке недостаточно поставить саму платформу. Покупателю необходимы запасные части, техническая поддержка, подготовка персонала, программное обеспечение, модернизация и долгосрочное сопровождение. Поэтому следующий этап становления азербайджанского ВПК будет зависеть от того, сможет ли страна выстроить вокруг конечного изделия полноценную цепочку создания стоимости.

Именно здесь возникает наиболее серьезный вызов для Баку. Производство готовой бронемашины или беспилотника может выглядеть впечатляюще на выставочном стенде, однако ключевые технологические компетенции могут находиться в совершенно других областях — микроэлектронике, сенсорах, двигателестроении, программном обеспечении, защищенной связи и обработке данных. Если эти элементы в основном остаются иностранными, локальный выпуск еще не означает полноценной технологической независимости.

Поэтому долгосрочная задача Азербайджана заключается не просто в наращивании объемов военного производства. Гораздо важнее формирование собственных инженерных компетенций, исследовательской базы, программных решений и навыков системной интеграции. Именно переход от сборки и локализации к созданию собственных технологических возможностей может определить, насколько далеко Баку сможет продвинуться в оборонной промышленности.

В этом отношении ADEX выполняет функцию не только выставочного форума, но и инструмента экономико-технологической дипломатии. Крупные оборонные контракты способны становиться отправной точкой для более широкого взаимодействия: выпуска компонентов, открытия сервисных центров, подготовки специалистов, проведения совместных исследований и локализации производства. Официальная программа ADEX предусматривает двусторонние переговоры между азербайджанскими структурами, зарубежными делегациями и компаниями, создавая пространство для обсуждения военно-технического взаимодействия и долгосрочных проектов.

Поэтому интерес различных государств к выставке имеет для Баку значение, выходящее за рамки потенциальных продаж. Азербайджан получает возможность использовать оборонный сектор для расширения промышленной кооперации и одновременно укреплять международные контакты.

Мировая конъюнктура делает такую стратегию особенно актуальной. Оборонный рынок одновременно переживает рост военных расходов, стремительное распространение беспилотных комплексов, развитие искусственного интеллекта, радиоэлектронной борьбы и разведывательных технологий. Военная техника становится все более цифровой, тогда как граница между оборонным производством и гражданскими высокими технологиями постепенно стирается.

Для Азербайджана это открывает окно возможностей. Страна может использовать свое географическое положение, чтобы укрепить роль Баку как точки пересечения нескольких технологических и оборонных рынков. Азербайджан расположен между Каспием, Турцией, Россией, Ираном и Центральной Азией, а его транспортное и энергетическое значение уже обеспечило ему определенную региональную роль. Расширение оборонно-промышленных связей добавляет к ней новое измерение.

Особенно показательно, что участники ADEX далеко не всегда придерживаются одинаковых политических подходов. Их присутствие в Баку свидетельствует о том, что военно-технические и коммерческие контакты могут развиваться даже между государствами с различающимися геополитическими позициями. Для Азербайджана это расширяет пространство для маневра и позволяет позиционировать Баку как место встречи различных оборонно-промышленных систем.

Однако превращение Баку в региональный оборонный центр не произойдет автоматически. Международная выставка способна привлечь производителей, делегации и потенциальных заказчиков, но сама по себе она не создает технологической самостоятельности. Для формирования устойчивого оборонного сектора необходимы инвестиции в исследования, человеческий капитал, выпуск компонентов и долгосрочную инфраструктуру.

Есть и проблема масштаба. Азербайджан не располагает промышленной базой, сопоставимой с крупнейшими мировыми оборонными державами. Поэтому его задача, вероятно, будет заключаться не в попытке конкурировать с ними по объемам, а в поиске собственной специализации. Такой нишей могут стать отдельные виды беспилотных систем, специализированные вооружения, интеграция технологий, техническое сопровождение, подготовка кадров или совместное производство.

Именно поэтому главным показателем успеха ADEX-2026 будет не количество стендов и даже не число подписанных соглашений. Гораздо важнее, какая часть сформированных вокруг выставки связей останется внутри Азербайджана в виде технологий, производственных мощностей, инженерных компетенций и продукции, способной выйти на внешние рынки.

Если Баку сможет превратить международное присутствие в устойчивые производственные цепочки, ADEX постепенно может стать не просто крупнейшей оборонной выставкой Южного Кавказа, а одним из инструментов формирования собственной военно-промышленной специализации Азербайджана. Если же основная функция форума сохранится в качестве посреднической — между зарубежными производителями и потенциальными заказчиками, — его роль останется преимущественно дипломатической и коммерческой.

Именно переход от выставочного форума к полноценной промышленной экосистеме станет главным испытанием для амбиций Баку. ADEX-2026 уже демонстрирует движение в этом направлении: от закупки готового вооружения — к локализации, от локализации — к совместным разработкам, а от роли покупателя — к роли производителя и потенциального экспортера.

В конечном счете речь идет не столько о количестве вооружений, представленных в павильонах Баку Экспо Центра, сколько о том, какую долю создаваемой вокруг этих систем технологической цепочки Азербайджан сможет контролировать самостоятельно. Именно это определит, превратится ли растущая международная роль ADEX в долгосрочное промышленное преимущество для Баку или останется прежде всего эффективным инструментом военно-технической дипломатии.

Заур Нурмамедов
Источник

Азербайджан укрепляет газовый мост в Европу

Решение вложить около $4,2 млрд в полномасштабную разработку месторождения «Абшерон» выглядит гораздо значительнее, чем очередной инвестиционный проект на Каспии. Для Азербайджана это попытка перейти к следующему этапу газовой стратегии — от модели, основанной прежде всего на «Шах-Денизе», к более диверсифицированной ресурсной базе, способной одновременно обслуживать внутренний рынок, Турцию и европейское направление. Иными словами, «Абшерон» — это уже не только вопрос дополнительных миллиардов кубометров газа. Это вопрос того, какое место Азербайджан намерен занимать в энергетической архитектуре Каспия, Турции и Европейского союза в 2030-е годы.

26 сентября TotalEnergies, SOCAR и XRG приняли окончательное инвестиционное решение (FID) по полномасштабному освоению месторождения. Доли распределены между ними как 35%, 35% и 30% соответственно. Проект предусматривает четыре новые скважины, около 140 километров подводного трубопровода и наземный перерабатывающий комплекс в районе Сангачала. Полномасштабная разработка должна увеличить общую производительность «Абшерона» до примерно 6 млрд кубометров газа в год и 47 тыс. баррелей конденсата в сутки. Запуск ожидается в 2029 году.

Именно здесь возникает важная деталь, без которой цифры легко интерпретировать неправильно. Около 4,5 млрд кубометров в год — это дополнительный объём второй фазы, тогда как 6 млрд кубометров — итоговая мощность месторождения вместе с уже работающей первой фазой. Поэтому речь идёт не о противоречащих друг другу оценках, а о разных точках отсчёта. При инвестициях в $4,2 млрд капитальные затраты составляют около $0,9 млрд на каждый миллиард кубометров дополнительной годовой мощности. Это не официальный показатель проекта, а расчёт, но для глубоководного каспийского месторождения он показывает масштаб вложений.

При этом гораздо важнее другое. «Абшерон» способен изменить саму структуру азербайджанской газовой отрасли. В 2025 году страна добыла 51,5 млрд кубометров газа, из которых 27,9 млрд пришлось на «Шах-Дениз», а 1,6 млрд — на «Абшерон». Газовый экспорт составил 25,2 млрд кубометров: 12,8 млрд ушло в Европу, 9,6 млрд — в Турцию, 2,3 млрд — в Грузию и 0,5 млрд — в Сирию.

Эта статистика показывает масштаб предстоящего изменения. Сегодня «Шах-Дениз» остаётся главным фундаментом экспортной модели Азербайджана. Но его доминирование одновременно означает концентрацию ресурсной базы. Поэтому «Абшерон» — это попытка создать вторую крупную опору, которая позволит Баку наращивать экспортный потенциал уже не за счёт одного гигантского месторождения.

«Шах-Дениз» создал экспортную модель современного Азербайджана, обеспечив ресурсную основу Южного газового коридора и поставок в Турцию и Европу. «Абшерон» должен помочь эту модель продлить. А вслед за ним в перспективе должны сыграть роль другие проекты — «Умид», «Бабек», компрессорные мощности на «Шах-Денизе» и дальнейшее освоение каспийского шельфа. Поэтому $4,2 млрд — это не просто ставка на одно месторождение. Это ставка на то, что газовая отрасль Азербайджана после «Шах-Дениза» не войдёт в фазу стагнации.

Оценка извлекаемых запасов «Абшерона» составляет около 140 млрд кубометров. При этом первая фаза месторождения работает с 2023 года, а новая разработка должна вывести совокупную добычу на 6 млрд кубометров в год. Заявленный горизонт эксплуатации измеряется десятилетиями. Простое деление запасов на пиковую добычу здесь было бы слишком примитивным: производство не будет оставаться на максимальном уровне весь жизненный цикл. Но сам масштаб ресурсной базы показывает, что речь идёт не о краткосрочном источнике дополнительных объёмов, а о долгосрочном элементе энергетической стратегии Азербайджана.

Именно поэтому особенно важен вопрос о том, куда этот газ пойдёт. TotalEnergies указывает, что газ полномасштабного «Абшерона» будет поставляться на внутренний рынок Азербайджана и экспортироваться в Турцию. Это принципиально важная деталь: новый газ не следует автоматически записывать в будущие дополнительные поставки в Европу.

Но здесь начинается более интересная энергетическая арифметика. Если дополнительные объёмы «Абшерона» будут закрывать часть внутреннего спроса и турецких поставок, они потенциально смогут высвобождать другие ресурсы для европейского направления. Это не объявленная операторами схема распределения газа, а аналитическая модель. Однако именно такой эффект замещения может оказаться одним из главных стратегических последствий проекта: Европа получает возможность увеличивать импорт азербайджанского газа не обязательно потому, что каждый новый кубометр «Абшерона» физически направляется в ЕС, а потому, что рост собственной ресурсной базы делает всю систему более гибкой.

В этом смысле Турция становится для «Абшерона» не просто рынком сбыта. Она является ключевым сухопутным звеном всей энергетической цепочки Каспий–Азербайджан–Турция–Европа. Через Южный газовый коридор азербайджанский газ проходит в Турцию по TANAP, а затем получает выход на европейский рынок через TAP. Чем больше собственной ресурсной базы появляется у Азербайджана, тем выше потенциальная роль Турции как транзитного государства и энергетического моста.

Но у этой конструкции есть и третий, принципиально важный участник — Европейский союз. Его роль нельзя сводить к роли конечного покупателя. ЕС не контролирует месторождение «Абшерон» и не управляет турецким транзитом. Его влияние находится в другой плоскости: Брюссель формирует политическую и рыночную среду, в которой азербайджанский газ рассматривается как один из инструментов диверсификации европейских поставок.

В 2025 году Азербайджан и SOCAR поставили государствам ЕС 12,5 млрд кубометров природного газа, что на 53,8% больше уровня 2021 года, по данным Еврокомиссии. В Брюсселе Южный газовый коридор прямо называют важным элементом диверсификации энергоснабжения ЕС.

Это не случайная статистика, а уже сформировавшаяся энергетическая связка. В 2022 году ЕС и Азербайджан подписали меморандум о стратегическом энергетическом партнёрстве, предусматривающий поддержку увеличения пропускной способности Южного газового коридора до не менее 20 млрд кубометров в год к 2027 году. При этом сама европейская сторона подчёркивает, что дальнейший рост поставок зависит от доступности газа, инфраструктуры и рыночного спроса.

Поэтому роли внутри этой системы распределены достаточно чётко. Азербайджан даёт ресурс. Турция предоставляет ключевой транзитный маршрут и одновременно является крупным рынком. ЕС формирует значительную часть конечного спроса и политическую рамку диверсификации. Ни одна из сторон не контролирует всю цепочку в одиночку — и именно это делает её геополитически значимой.

Для Баку это означает возможность превращать ресурсную базу в пространство для манёвра. Для Анкары — укреплять значение страны как энергетического моста между Каспием и Европой. Для Брюсселя — получать дополнительный источник трубопроводного газа и альтернативный маршрут поставок в рамках диверсификации. Но эта взаимозависимость работает только до тех пор, пока интересы трёх сторон совпадают достаточно сильно, чтобы поддерживать инвестиции в инфраструктуру.

И здесь возникает главный парадокс «Абшерона». Азербайджан может решить проблему предложения быстрее, чем Европа решит вопрос долгосрочного спроса. ЕС одновременно заинтересован в диверсификации газовых поставок и ускоряет переход к низкоуглеродной энергетике. Поэтому Баку принимает решение о проекте с горизонтом на десятилетия в момент, когда европейская энергетическая система постепенно сокращает структурную роль природного газа. Это делает особенно важными конкурентоспособность азербайджанского газа, долгосрочные контракты и способность инфраструктуры быстро адаптироваться к изменению потоков.

Именно поэтому 2029 год становится гораздо более важной датой, чем просто срок начала полномасштабной добычи. К этому моменту будет понятнее, сколько газа действительно требуется европейскому рынку, насколько далеко продвинулось расширение Южного газового коридора и какие объёмы способен принять европейский сегмент маршрута. Инвестиционное решение принимается сегодня, но его экономический результат будет проверяться уже в другой энергетической Европе.

Отсюда вытекает главный инфраструктурный вопрос. Если «Абшерон» выйдет на дополнительную мощность примерно 4,5 млрд кубометров в год, то одновременно потребуется обеспечить возможность движения новых объёмов по всей системе. В противном случае проблема переместится из месторождения в трубу. Газ будет добыт, но его дальнейшая коммерциализация окажется зависимой от пропускной способности коридора, компрессорных мощностей, расширения отдельных участков и готовности европейского рынка принять дополнительные объёмы.

Именно здесь «Абшерон» превращается из энергетического проекта в геополитический. Чем больше газа способен экспортировать Азербайджан, тем выше значение маршрута через Турцию. Чем выше значение этого маршрута, тем больше стратегический интерес ЕС к устойчивости Южного газового коридора. А чем сильнее зависимость всей конструкции от совпадения интересов Баку, Анкары и Брюсселя, тем важнее становится способность каждой стороны сохранять долгосрочную экономическую мотивацию.

Состав акционеров усиливает эту конструкцию ещё одним измерением. Участие XRG, инвестиционного подразделения ADNOC, добавляет к азербайджанскому и европейскому энергетическому присутствию капитал ОАЭ. SOCAR приносит ресурсную и государственную основу проекта, TotalEnergies — международную операторскую и технологическую компетенцию, XRG — дополнительный ближневосточный капитал и интерес к каспийскому газу. В результате вокруг «Абшерона» формируется уже не двусторонняя, а гораздо более широкая сеть энергетических связей.

При этом «Абшерон» не следует преждевременно называть самостоятельным газовым хабом. Одно месторождение хабом не становится. Хаб возникает там, где пересекаются несколько источников газа, инфраструктура, рынки, торговые механизмы и возможность перераспределять потоки. Но «Абшерон» вполне может стать одним из элементов формирования такой роли Азербайджана. Чем больше собственной ресурсной базы, партнёров и направлений сбыта будет у Баку, тем больше возможностей у страны выступать не только как поставщик, но и как энергетический узел.

Не стоит при этом связывать FID напрямую с текущими кризисами вокруг Ирана или Ормузского пролива. Проект рассчитан на запуск в 2029 году, поэтому его логика гораздо длиннее сегодняшней конъюнктуры. «Абшерон» — это не антикризисный барьер, а ставка на энергетическую карту следующего десятилетия.

Есть и экологическое измерение. Проект предусматривает электрифицированный наземный комплекс, а оператор заявляет низкую интенсивность выбросов Scope 1 и 2. Для европейского рынка это может стать дополнительным коммерческим аргументом, однако пока речь идёт о проектных характеристиках, а не о многолетнем эксплуатационном результате. Поэтому окончательная оценка этого преимущества появится только после запуска.

В конечном счёте «Абшерон» — это ставка не только на новый газ, но и на сохранение всей цепочки Каспий–Азербайджан–Турция–ЕС. Азербайджан контролирует ресурсную базу, Турция остаётся главным сухопутным мостом между Каспием и европейским рынком, а ЕС формирует значительную часть конечного спроса и политическую рамку диверсификации. Каждый новый объём газа повышает значение всей этой цепочки одновременно.

Но именно здесь начинается настоящая геополитика. Каспийский газ имеет ценность не сам по себе. Его ценность определяется тем, кто контролирует ресурс, через какие территории и трубы он проходит и кому в конечном счёте нужен этот газ. Поэтому вместе с добычей «Абшерона» растёт значение Турции как энергетического моста, Южного газового коридора как инфраструктурного рычага и Азербайджана как точки соединения Каспия с европейским рынком. Для ЕС эта связка важна потому, что она расширяет пространство диверсификации, но Брюссель при этом не может гарантировать спрос на каждый новый кубометр.

Именно поэтому $4,2 млрд — это инвестиция не только в четыре скважины и подводную инфраструктуру. Это ставка на то, что к концу десятилетия связка Каспий–Азербайджан–Турция–ЕС будет иметь достаточно газа, инфраструктуры и экономической мотивации, чтобы продолжать работать как единая система.

Риск заключается в том, что ресурсная мощь и политический вес — не одно и то же. Если инфраструктура окажется узким местом, если европейский спрос будет сокращаться быстрее, чем растёт предложение, или если новые объёмы не будут закреплены коммерческими контрактами, «Абшерон» останется крупным месторождением. Если же Баку одновременно обеспечит добычу, Анкара — транзит, а европейский рынок — устойчивый спрос, результат будет совершенно иным.

Тогда «Абшерон» усилит не только газовый баланс Азербайджана. Он укрепит саму энергетическую ось от Каспия через Турцию к Европейскому союзу — и расширит пространство для манёвра Баку внутри этой системы.

Поэтому настоящий результат FID будет измеряться не только тем, достигнет ли «Абшерон» 6 млрд кубометров в год. Он будет измеряться тем, сколько политического и экономического пространства эти 6 млрд кубометров дадут Азербайджану. Азербайджан должен добыть газ. Турция — провести его. Европа — захотеть его купить. Только когда выполнятся все три условия, новый газ Каспия превратится из производственного показателя в реальный геополитический ресурс Баку.

Заур Нурмамедов
Источник

Политика США превращает валютный кризис Ирана в системный

Риал перестал быть просто слабой валютой. Он становится индикатором системного кризиса иранской модели. Когда доллар на свободном рынке поднимается к отметке 2,53 млн риалов, вопрос уже не в том, насколько ещё может обесцениться национальная валюта. Вопрос в том, способен ли Тегеран вообще вернуть рынку веру в то, что риал имеет устойчивую стоимость.

Это принципиальный перелом. Иран десятилетиями существовал под санкциями, научился обходить ограничения, продавать нефть через сложные схемы, использовать посредников и опираться на Китай. Но нынешний кризис отличается от предыдущих. Теперь под угрозой оказался не только доступ Ирана к мировым рынкам, но и сам физический механизм превращения нефти в валюту.

После восстановления американской морской блокады 14 июля нефтяной экспорт Ирана оказался под беспрецедентным давлением. По данным Kpler, погрузки иранской нефти резко сократились: с 893 тыс. баррелей в сутки в июле до 156 тыс. к середине августа. К сентябрю свежие поставки через Ормуз практически остановились. Для государства, которое получает значительную часть валютной выручки от нефтяного экспорта, это означает удар не просто по торговому балансу, а по кровеносной системе экономики.

Именно здесь находится ключ к пониманию обвала риала. Государству нужны доллары для импорта, бюджета, банковской системы и поддержания внутреннего рынка. Когда нефтяная выручка сокращается, Центральный банк может некоторое время компенсировать дефицит резервами, административными ограничениями и валютным контролем. Но бесконечно это продолжаться не может. Рынок знает это раньше официальной статистики — и начинает закладывать будущий дефицит долларов в сегодняшний курс.

Так запускается механизм, который трудно остановить административными мерами: население избавляется от риалов, бизнес ускоряет расчёты и закупки, растёт спрос на доллар и золото, цены повышаются ещё до фактического удорожания импорта, а каждая новая волна девальвации подтверждает худшие ожидания.

Иран сталкивается не просто с инфляцией. Он сталкивается с кризисом доверия к национальной валюте. Особенно показателен разрыв между официальным и рыночным курсами. Когда государство предлагает доллар по одной цене, а рынок оценивает его совершенно иначе, возникают две экономические реальности. В одной существует официальный курс, бюджетные расчёты и административные механизмы. В другой — реальная цена импорта, товаров, активов и сбережений.

Чем больше этот разрыв, тем труднее государству управлять экономикой. Возникают стимулы для валютного арбитража, растёт давление на бюджет, усложняется работа бизнеса, а доступ к дешёвой валюте превращается в отдельный экономический ресурс.

Инфляция в этой ситуации становится уже не следствием, а самостоятельным ускорителем кризиса. Официальный показатель point-to-point инфляции в сентябре снизился с 84,4% до 83,8%, однако цены за месяц продолжили расти. При таких масштабах инфляции разница в несколько десятых процентного пункта не меняет главного: иранская экономика находится в зоне, где само ожидание дальнейшего роста цен становится фактором роста цен.

Именно поэтому разговоры о том, достигла ли инфляция 80, 90 или более 100 процентов, имеют меньшее значение, чем изменение поведения людей. Когда граждане получают зарплату и практически сразу переводят её в доллар, золото, недвижимость или товары, национальная валюта теряет одну из своих главных функций — функцию сбережения.

А когда валюта перестаёт быть средством сбережения, государство получает проблему гораздо глубже обычной девальвации. Речь идёт уже о разрушении экономического времени. Люди перестают думать о том, сколько они заработают через год, и начинают думать, что можно купить сегодня, пока риал ещё чего-то стоит. Бизнес перестаёт планировать на годы и начинает запасаться товарами. Производитель закладывает в цену будущую девальвацию. Так экономика постепенно переходит из режима развития в режим выживания.

Именно здесь валютный кризис превращается в социальный. Падает реальный доход среднего класса. Дорожает импорт. Растут расходы на продукты, лекарства, оборудование и сырьё. Предприятия сокращают производство. Бюджет теряет часть нефтяной выручки. Государству приходится искать дополнительные источники финансирования. Если таким источником становится денежная эмиссия, она ещё сильнее разгоняет инфляцию.

Получается замкнутый круг: нефть теряется — доллар дорожает — импорт дорожает — инфляция растёт — доверие к риалу падает — спрос на доллар увеличивается — риал падает ещё сильнее.

Но у нынешнего кризиса есть ещё одно измерение, которое выходит далеко за пределы внутренней экономики Ирана. Это Ормуз — и американская стратегия давления на Тегеран.

Для Ирана пролив десятилетиями был одновременно экономической артерией и геополитическим рычагом. Но Вашингтон теперь пытается превратить эту зависимость в обратный рычаг: ограничить способность Тегерана экспортировать нефть, сократить приток валюты и одновременно заставить Иран выбирать между экономической ценой конфликта и дипломатическими уступками.

Американская политика в отношении Ирана поэтому сегодня выглядит как сочетание давления и переговорного окна. С одной стороны, Вашингтон продолжает усиливать санкционный контур. 29 сентября США объявили новые ограничения против десяти лиц и организаций, связанных, по версии американского Минфина, с иранской военной цепочкой поставок. Ранее новые санкции уже ударили по международным компаниям, работавшим с иранскими структурами, включая гражданскую авиацию.

С другой стороны, Вашингтон сохраняет возможность дипломатической сделки. США и Иран ведут непрямые переговоры через посредников, а в центре обсуждения находятся снятие блокады, открытие Ормуза, нефтяные санкции, замороженные активы и ядерная программа.

Именно это делает американскую стратегию особенно важной для судьбы риала. Вашингтон воздействует не только на внешнюю торговлю Ирана — он влияет на ожидания рынка. Если участники рынка считают, что давление будет продолжаться, они закладывают длительный дефицит валюты в курс. Если появляется перспектива соглашения, ожидания могут измениться ещё до того, как на рынок вернётся первый дополнительный баррель иранской нефти.

Поэтому американская политика становится фактически одним из механизмов ценообразования иранской валюты. Показательно, что Тегеран сам связал открытие Ормуза с изменением американской политики. Иран предложил открыть пролив в течение семи дней в обмен на прекращение американской блокады, смягчение нефтяных санкций и прекращение боевых действий. 26 сентября Дональд Трамп заявил, что отверг это предложение. При этом уже 29 сентября стороны продолжили контакты через посредников.

Таким образом, американская стратегия имеет две взаимосвязанные составляющие: лишить Иран экономического пространства для манёвра и одновременно оставить дипломатический выход, на условиях которого Вашингтон рассчитывает получить более широкие уступки.

Для риала это принципиально. Любое устойчивое ослабление санкционного и блокадного давления способно быстро улучшить ожидания рынка. Но если переговоры проваливаются, а ограничения сохраняются, валютный дефицит становится не временным шоком, а структурной проблемой.  Именно поэтому нынешний обвал нельзя объяснить только внутренними ошибками Тегерана. Иран действительно накопил огромные структурные диспропорции, но американская политика резко усиливает их воздействие. Санкции сами по себе не создали всех проблем иранской экономики, однако нынешняя комбинация санкционного, финансового и военного давления сокращает пространство, в котором Тегеран мог прежде компенсировать свои слабости.

И здесь начинается самая болезненная для Ирана часть истории. Другие нефтяные государства Персидского залива постепенно адаптируются. Саудовская Аравия, ОАЭ и другие производители используют альтернативные маршруты, трубопроводы, перевалку и накопленные инфраструктурные возможности. Их задача теперь заключается не только в том, чтобы вернуть мир к прежней зависимости от Ормуза, но и в том, чтобы научиться жить с его ограниченной пропускной способностью.

А Иран находится в противоположном положении. Чем дольше сохраняется нарушение движения через пролив, тем сильнее давление на его экспортную модель. Это уже не просто временный ущерб. Затяжной кризис способен изменить саму энергетическую конфигурацию региона, в которой Иран традиционно обладал значительным влиянием.

Особенно важен Китай. Пекин оставался главным внешним покупателем иранской нефти, позволяя Тегерану компенсировать значительную часть санкционного давления. Но нынешний кризис показал пределы этой модели. Покупатель может существовать, нефть может существовать, договорённости могут существовать — но если логистика заблокирована, нефтяная сделка не превращается в валютную выручку.

Однако Китай не может заменить Ирану открытый Ормуз. Именно поэтому нынешний кризис нельзя рассматривать только как очередной эпизод противостояния Вашингтона и Тегерана. Это ещё и проверка устойчивости всей системы, на которой Иран строил санкционную адаптацию последние годы.

Если Ормуз снова заработает в относительно нормальном режиме, нефтяные поставки восстановятся, а часть валютной ликвидности вернётся на рынок, риал способен резко отскочить. Но отскок не будет означать экономического выздоровления. Это будет прежде всего возвращение ликвидности.

Проблемы останутся: высокая инфляция, бюджетный дефицит, санкционные ограничения, низкое доверие к национальной валюте, изношенная инфраструктура и слабые инвестиции. Поэтому главный вопрос заключается не в том, сможет ли Тегеран временно остановить падение риала. Это технически возможно. Гораздо сложнее ответить на другой вопрос: может ли Иран восстановить экономическую предсказуемость? Потому что именно предсказуемость сегодня стала дефицитным ресурсом.

Инвестору нужна предсказуемая внешняя торговля. Бизнесу нужен предсказуемый курс. Населению нужна уверенность, что зарплата через месяц не потеряет значительную часть покупательной способности. Государству нужны предсказуемые нефтяные доходы. А всё это теперь напрямую связано с американо-иранской политикой.

Риал поэтому сегодня является не причиной и даже не главным источником кризиса. Он — его индикатор. Каждый новый исторический минимум курса показывает, насколько далеко разошлись возможности иранского государства и требования его экономики. И чем дольше сохраняется американское давление, блокада и неопределённость вокруг переговоров, тем выше цена будущего восстановления.

Вопрос теперь действительно не в том, будет ли доллар стоить два, два с половиной или три миллиона риалов. Вопрос в том, сможет ли Иран добиться такого изменения внешних условий, при котором его экономика снова получит пространство для восстановления — и не окажется ли цена этого восстановления выше, чем Тегеран способен заплатить. Именно поэтому сегодняшняя цифра курса важна не сама по себе. Она показывает, что война, американские санкции, нефть, Ормуз и кризис доверия к национальной валюте сошлись в одной точке — на цене иранских денег.

Заур Нурмамедов
Источник