Население растёт, но детей становится меньше: что происходит с демографией Азербайджана?

По свежим данным Государственного комитета по статистике, за январь–июль 2026 года естественный прирост населения Азербайджана составил 13,1 тыс. человек — на 34,1% меньше, чем за тот же период 2025 года. Формально общая численность населения страны продолжает увеличиваться: она выросла на 14,2 тыс. человек, или на 0,14%, и достигла 10 млн 276,6 тыс. человек. На первый взгляд, демографическая картина остаётся положительной. Однако за этой небольшой прибавкой скрывается гораздо более важный процесс — разрыв между числом рождений и смертей сокращается с высокой скоростью.

За семь месяцев 2026 года в стране родилось 48,95 тыс. детей — на 10,8% меньше, чем годом ранее. Одновременно число умерших выросло: 35,8 тыс. человек против 35,0 тыс. в январе–июле 2025 года. Общий коэффициент смертности увеличился с 5,9 до 6 на тысячу человек. В результате два разнонаправленных процесса — сокращение рождаемости и постепенный рост смертности — одновременно ударили по естественному приросту, сократив его почти на 6,8 тыс. человек всего за год.

Именно здесь проходит важная граница между двумя показателями, которые легко перепутать. Общая численность населения пока продолжает расти, но естественный прирост показывает, насколько устойчив этот рост без учёта миграции. Поэтому нынешнее увеличение населения не означает, что демографическая ситуация остаётся прежней. Напротив, страна прибавляет людей всё медленнее, а основной источник этого прироста постепенно слабеет.

При этом нынешнее падение нельзя рассматривать как случайный статистический сбой. Оно укладывается в более продолжительную тенденцию снижения рождаемости. Международные демографические оценки показывают, что суммарный коэффициент рождаемости в Азербайджане снизился примерно с 2,09 ребёнка на женщину в 2015 году до 1,66–1,67 к середине 2020-х годов. Это заметно ниже уровня простого воспроизводства населения — около 2,1 ребёнка на женщину. Иными словами, среднее число рождений уже недостаточно для того, чтобы одно поколение полностью замещало другое без дополнительных демографических факторов.

Официальная статистика показывает, что снижение идёт не только в долгосрочных оценках. Общий коэффициент рождаемости, например, составлял 10,0 на тысячу человек в 2024 году против 12,2 в 2022-м. Одновременно естественный прирост за этот период сократился с 6,2 до 4,2 на тысячу. Таким образом, данные последних лет выглядят скорее продолжением одного процесса, чем отдельным эпизодом.

Но у этой истории есть ещё одна, менее очевидная сторона. Демографическая проблема заключается не только в том, что нынешние семьи рожают меньше детей. Сегодняшнее сокращение числа рождений постепенно меняет саму возрастную структуру населения. Если детей становится меньше, то через 15–20 лет меньше людей войдёт в возраст, когда обычно создаются семьи и рождаются дети. Возникает своеобразная демографическая инерция: сокращение рождаемости сегодня может само становиться одной из причин более низкого числа рождений завтра.

Именно поэтому особенно важно смотреть не только на коэффициент рождаемости, но и на количество потенциальных родителей. Возрастная структура населения Азербайджана уже заметно меняется: численность старших возрастных групп постепенно увеличивается, тогда как доля детей и молодых возрастов сокращается. В начале 2025 года, например, численность девочек в возрасте 0–4 лет составляла около 267 тыс. человек, тогда как количество женщин в возрасте 30–34 лет превышало 450 тыс., а в возрасте 35–39 лет также приближалось к 470 тыс. Эти цифры сами по себе не позволяют предсказать будущую рождаемость, но показывают масштаб демографического перехода, через который проходит страна.

Ещё один показатель, который помогает понять происходящее, — число браков. В первом полугодии 2026 года в Азербайджане было зарегистрировано 19 224 брака против 24 815 за аналогичный период 2025 года. Коэффициент брачности снизился с 4,9 до 3,8 на тысячу человек. Нельзя автоматически сводить снижение рождаемости к сокращению числа браков, поскольку на количество детей влияют и другие факторы. Однако в обществе, где значительная часть рождений приходится на семьи, изменение брачного поведения становится важной частью общей демографической картины.

Это позволяет посмотреть на ситуацию шире. Речь идёт не просто о том, что женщины стали рожать меньше детей. На рождаемость одновременно могут влиять более позднее вступление в брак, перенос рождения первого ребёнка на более старший возраст, изменение желаемого числа детей в семье и увеличение интервалов между рождениями. К этому добавляются экономические факторы — стоимость жилья, расходы на воспитание детей, состояние рынка труда и ощущение финансовой стабильности. При этом свежая статистика позволяет увидеть результат этих процессов, но не даёт оснований утверждать, что какой-то один из них является главной причиной нынешнего падения рождаемости.

Всё это происходит на фоне продолжающейся урбанизации и изменения социальной структуры. Доля городского населения в Азербайджане уже превышает 59%, средний возраст населения вырос примерно с 29,6 года в 2015 году до 34 лет в середине 2020-х. По мере роста городов, образования и занятости меняется и модель семьи: многодетная семья постепенно перестаёт быть демографической нормой для значительной части населения, особенно в крупных городах. Поэтому нынешнее снижение рождаемости следует рассматривать как результат сочетания долгосрочных структурных изменений и более краткосрочных экономических обстоятельств.

Отдельно стоит учитывать и рост смертности. Само по себе увеличение числа умерших за год ещё не означает резкого ухудшения состояния здоровья населения. Одним из естественных факторов является постепенное старение возрастной структуры: чем больше становится людей старших возрастов, тем выше потенциальная нагрузка на показатель смертности. Доля населения старших возрастных групп в Азербайджане постепенно увеличивается и, согласно демографическим прогнозам, продолжит расти. Поэтому в перспективе давление на естественный прирост может усиливаться сразу с двух сторон — через сокращение числа рождений и увеличение числа смертей.

Последствия этого процесса проявляются далеко не сразу. Одним из наиболее наглядных индикаторов уже сегодня становится система образования. Число первоклассников в стране сократилось примерно со 159,6 тыс. в 2019/2020 учебном году до 132,3 тыс. в 2024/2025-м — почти на 27 тыс. детей за пять лет. Ранее представители сферы образования и депутаты связывали это с общим снижением рождаемости. Такая связь вполне логична с точки зрения демографической последовательности: сегодняшнее уменьшение числа новорождённых через несколько лет превращается в сокращение числа первоклассников, затем — выпускников школ и вузов, а ещё позже — молодых работников.

Поэтому демографические изменения постепенно выходят далеко за рамки статистики населения. Если нынешняя тенденция сохранится, через 15–20 лет экономика может столкнуться с сокращением притока молодых работников. Это способно изменить соотношение между работающим населением и людьми старших возрастов, увеличить нагрузку на пенсионную и социальную системы и усилить конкуренцию за молодые трудовые ресурсы. Для регионов последствия могут наступить раньше, особенно там, где сокращение числа детей уже приводит к уменьшению количества учащихся и создаёт вопрос о загрузке школ.

При этом демографические изменения не будут одинаковыми для всей страны. Крупные города и отдельные регионы могут проходить этот переход с разной скоростью. Там, где молодое население сокращается быстрее, последствия будут заметны раньше — сначала в детских садах и школах, затем на рынке труда и в структуре местного спроса. Поэтому следующий важный вопрос для Азербайджана заключается уже не только в том, сколько детей рождается в стране в целом, но и в том, где именно происходит сокращение демографической базы.

Миграция пока не отменяет эту проблему. Её вклад в изменение численности населения значительно зависит от периода и методики учёта, однако естественный прирост остаётся одним из ключевых факторов демографической динамики. Поэтому рассчитывать только на миграционный приток как на механизм компенсации снижения рождаемости было бы недостаточно. Для Азербайджана гораздо важнее понять внутренние причины изменения семейного поведения и то, насколько они связаны с возрастной структурой населения.

Главная особенность нынешней ситуации состоит в том, что демографические процессы разворачиваются медленно, но их последствия сохраняются надолго. Даже если экономические условия улучшатся и семьи начнут планировать больше детей, это не обязательно быстро отразится на абсолютном количестве рождений. Если численность молодых возрастных групп уже сокращается, демографическая инерция продолжит воздействовать на статистику ещё многие годы.

Именно поэтому падение естественного прироста почти на 35% за год важно рассматривать не как отдельную тревожную цифру, а как индикатор более глубокого изменения демографической модели страны. Азербайджан пока продолжает расти по общей численности населения, но источник этого роста становится слабее. Меньше рождений сегодня означает меньше детей завтра, меньше молодых работников через два десятилетия и более высокую долю старших возрастов в будущем. Вопрос теперь заключается не только в том, как сохранить положительный прирост населения, а в том, сможет ли страна адаптироваться к ситуации, в которой демографическая база будет постепенно сужаться.

Заур Нурмамедов
Источник

Мир не строится на реванше: почему Азербайджан поставил на паузу «Мост мира»

Решение азербайджанской стороны отложить запланированную на сентябрь встречу экспертов двух стран в Ереване в рамках инициативы гражданского общества «Мост мира» следует рассматривать не как отказ от диалога, а как сигнал о качестве среды, в которой этот диалог должен продолжаться. После десятилетий конфликта гражданская дипломатия действительно способна стать важным инструментом формирования доверия. Но она не может существовать в отрыве от политической и информационной реальности. Если пространство для диалога вновь заполняется риторикой территориальных претензий и отрицанием сложившихся после войны реалий, сама идея доверительных контактов оказывается под угрозой превращения в формальность.

«Мост мира» изначально был важен именно потому, что позволял выстраивать прямые контакты между представителями экспертного сообщества, журналистами и гражданскими структурами двух стран. После Вашингтонской встречи 8 августа 2025 года, ставшей одним из ключевых этапов продвижения азербайджано-армянской мирной повестки, значение такого взаимодействия только возросло. Взаимные визиты делегаций, встречи в Ереване, Баку, Цахкадзоре и Габале демонстрировали, что отношения постепенно переходят из логики конфликта в логику политического урегулирования и практического взаимодействия.

Именно поэтому нынешняя пауза заслуживает внимания. Она показывает существующее противоречие между дипломатическим треком и частью общественно-политической риторики в Армении. С одной стороны, существует заинтересованность в продвижении мирной повестки и нормализации отношений с Азербайджаном. С другой — в информационном и политическом пространстве периодически появляются заявления и кампании, которые вновь возвращают дискуссию к вопросам территориальной принадлежности, историческим претензиям и интерпретациям, не соответствующим логике постконфликтного урегулирования.

Особенно чувствительным примером стала реакция на визиты иностранных дипломатов в Карабахский и Восточно-Зангезурский регионы Азербайджана. Для Баку речь шла о реализации суверенного права проводить иностранных представителей по собственной территории, знакомить их с процессами восстановления и с культурно-историческим наследием региона. Последовавшая критика со стороны армянских политических и медийных кругов вновь продемонстрировала, насколько болезненным остаётся вопрос восприятия новой региональной реальности.

Здесь возникает принципиальный вопрос: может ли гражданская дипломатия эффективно выполнять функцию моста, если по другую сторону границы одновременно сохраняются нарративы, ставящие под сомнение саму основу этого нового порядка?

Ответ на него важен не только для «Моста мира». Он касается всего процесса нормализации. После завершения вооружённого конфликта мирный процесс неизбежно выходит за пределы переговорных залов. Он требует постепенного изменения политической культуры, языка публичной дискуссии и общественного восприятия соседней страны. Государства могут подписывать документы, открывать коммуникации и устанавливать контакты, однако устойчивость этих решений в конечном счёте зависит от того, насколько общественные и политические элиты готовы принять новую реальность.

Азербайджан в этом контексте последовательно исходит из того, что военный конфликт должен остаться в прошлом, а отношения между двумя государствами — строиться на принципах территориальной целостности, суверенитета и взаимного признания. Баку одновременно продвигает восстановление освобождённых территорий, развитие региональных коммуникаций и новые инфраструктурные проекты, включая инициативы, связанные с транспортной взаимосвязанностью Южного Кавказа. В этой логике мир рассматривается не как временная передышка после войны, а как основа для формирования новой региональной архитектуры.

Именно поэтому азербайджанская позиция заключается не в отказе от контактов, а в требовании содержательной основы для них. Диалог имеет смысл тогда, когда он способствует снижению напряжённости, формированию доверия и закреплению новой реальности, а не становится площадкой для воспроизводства прежних конфликтных нарративов.

Это особенно важно для гражданской дипломатии. Её ценность заключается не в самом факте встреч, фотографий и совместных мероприятий, а в способности постепенно менять общественное восприятие конфликта. Если же экспертный диалог проводится параллельно с публичными заявлениями, которые возвращают общество к прежней логике противостояния, возникает разрыв между формой и содержанием мирного процесса.

При этом пауза не обязательно должна означать движение назад. Напротив, она может стать способом проверить, насколько стороны действительно готовы к качественно новой модели отношений. Мирный процесс не может строиться только на дипломатических документах; он требует последовательности. Невозможно одновременно говорить о нормализации и сохранять пространство для реваншистских интерпретаций, способных поставить под сомнение достигнутые договорённости и новую территориально-политическую реальность региона.

Для Азербайджана это особенно принципиально после военных действий 2020 и 2023 годов. В Баку исход этих событий рассматривается как окончательное закрытие вопроса территориальной целостности страны и переход к послевоенному этапу. Поэтому любые попытки вновь интерпретировать территориальные вопросы через призму прежнего конфликта воспринимаются не как академическая дискуссия, а как потенциальная угроза устойчивости процесса нормализации.

В то же время именно здесь проходит граница между политической полемикой и устойчивым миром. Армения вправе обсуждать собственное прошлое, национальную память и исторические оценки. Но для межгосударственной нормализации принципиальное значение имеет другое: готовы ли политические и общественные силы страны окончательно принять существующие международно признанные границы и отказаться от политического использования территориальной темы в отношении Азербайджана.

Поэтому решение поставить «Мост мира» на паузу следует воспринимать как предупреждение о состоянии самого мирного процесса. Баку не закрывает дверь для диалога — напротив, сама логика его позиции предполагает продолжение контактов при наличии условий, позволяющих им работать на укрепление мира. Но гражданская дипломатия не может заменить политическую волю и не способна самостоятельно компенсировать противоречия между официальной мирной повесткой и конфликтными нарративами.

Настоящая проверка мирного процесса начинается именно тогда, когда исчезает непосредственная угроза войны. Пока конфликт продолжается, стороны вынуждены реагировать на очевидную опасность. После его завершения возникает гораздо более сложная задача — убедить общества отказаться от привычных представлений о противнике, признать новую реальность и принять мир не как временный компромисс, а как долгосрочную политическую норму.

С этой точки зрения нынешняя пауза вокруг «Моста мира» приобретает более широкий смысл. Азербайджан демонстрирует готовность продолжать движение от конфликта к сотрудничеству, но одновременно подчёркивает: мир не может быть односторонним проектом. Чтобы мост действительно соединял два берега, обе стороны должны признать, что прежняя эпоха закончилась. Иначе даже самый активный гражданский диалог рискует остаться лишь декорацией — тогда как устойчивый мир начинается с принятия реальности, а не с попытки её пересмотреть.

Заур Нурмамедов
Источник

Совет Безопасности после 1945 года: почему реформа ООН застряла на пороге передела мировой власти

В Организации Объединённых Наций почти два десятилетия обсуждают реформу Совета Безопасности. За это время изменился мировой порядок, выросли новые экономические центры, усилился Глобальный Юг, появились новые конфликты и вызовы международной безопасности. Не изменилось главное — состав пяти постоянных членов Совета. Поэтому заявление министров иностранных дел Бразилии, Германии, Индии и Японии 22 сентября 2026 года стало очередным напоминанием о противоречии, которое ООН не удаётся разрешить уже 20 лет: большинство государств признаёт необходимость реформы, но договориться о новом распределении полномочий не получается.

G4 — Бразилия, Германия, Индия и Япония — сформировалась в 2005 году. Группа по-прежнему настаивает на расширении Совета одновременно в постоянной и непостоянной категориях. В предлагаемой модели число членов должно вырасти с 15 до 25–26. Шесть новых мест должны стать постоянными: два для Африки, два для Азиатско-Тихоокеанского региона, одно для Латинской Америки и Карибского бассейна и одно для Западной Европы и других государств. Ещё четыре или пять мест предлагается сделать непостоянными.

Самый сложный вопрос — право вето. G4 готова допустить переходный период: новые постоянные члены первоначально не будут пользоваться вето, а вопрос о его предоставлении может быть рассмотрен через 15 лет. Таким образом, группа пытается совместить принцип расширения постоянной категории с необходимостью найти компромисс по наиболее чувствительному вопросу реформы.

Однако проблема заключается не только в сопротивлении нынешних постоянных членов. Внутри самой Генеральной Ассамблеи нет единой модели реформы. Группа «Объединяясь ради консенсуса», куда входят Италия, Пакистан, Мексика, Южная Корея и другие государства, выступает против появления новых постоянных членов. Вместо этого она предлагает расширять избираемую категорию, в том числе за счёт более продолжительных или возобновляемых мандатов. Её аргумент заключается в том, что новые постоянные места лишь создадут ещё одну группу привилегированных государств.

Отдельным центром переговоров стала Африка. В 2026 году африканская группа представила собственную модель реформы, требуя полноценного постоянного представительства континента. G4 поддерживает это требование, однако между позициями остаётся важное различие: G4 допускает переходный механизм по вето, тогда как африканская позиция исходит из необходимости полноценного статуса новых постоянных членов.

Именно африканский вопрос может стать одним из ключей к дальнейшему развитию переговоров. Если G4 и Африканскому союзу удастся согласовать общую модель, вокруг неё может сформироваться более широкая коалиция. Если же различные реформаторские группы продолжат продвигать несовместимые конструкции, процесс останется на уровне политических деклараций.

В этой дискуссии присутствует и Азербайджан. Баку не претендует на постоянное место, но имеет собственный опыт работы в Совете: в 2012–2013 годах страна была его непостоянным членом. В апреле 2026 года постоянный представитель Азербайджана при ООН Тофик Мусаев выступил на межправительственных переговорах по реформе, в том числе в рамках обсуждения африканской модели. Азербайджан поддержал более широкое представительство Африки, Глобального Юга и других недостаточно представленных групп, одновременно подчеркнув необходимость повышения эффективности, прозрачности и подотчётности Совета. Баку также отметил, что вопрос вето требует отдельного и детального обсуждения.

Такой подход интересен именно с точки зрения поиска компромисса. Он не сводится к созданию новых постоянных мест, но и не ограничивается простой арифметикой увеличения числа избираемых членов. Для государств, не входящих в круг претендентов на постоянный статус, вопрос заключается в том, как получить более справедливое представительство, не снижая при этом эффективность Совета.

Но даже если реформаторские группы договорятся между собой, останется главный юридический барьер. Изменение Устава ООН требует одобрения двумя третями Генеральной Ассамблеи и ратификации двумя третями государств — членов ООН, включая всех пяти постоянных членов Совета: Россию, Китай, США, Великобританию и Францию.

При этом позиции P5 различаются. США, Великобритания и Франция в целом поддерживают расширение Совета. Россия выступает за увеличение числа постоянных членов, одновременно подчёркивая значение нынешней системы постоянного членства и вето. Китай поддерживает усиление представительства развивающихся стран и Глобального Юга, но вопрос о конкретной конфигурации новых постоянных членов остаётся частью более широких переговоров.

Особенно чувствительным является вопрос Японии. Для G4 четыре государства представляют единый пакет, однако расширение постоянной категории неизбежно затрагивает региональные балансы и отношения между крупными державами. Поэтому вопрос о новых местах невозможно полностью отделить от общей геополитики.

В итоге за двадцать лет сформировался парадокс: согласие с необходимостью реформы расширяется быстрее, чем согласие с её конкретной моделью. Одни государства требуют новых постоянных членов, другие хотят сделать ставку на избираемые мандаты, Африка добивается исправления исторического дисбаланса, а государства вроде Азербайджана подчёркивают необходимость сочетать более широкое представительство с эффективностью работы Совета.

Заявление G4 от 22 сентября 2026 года поэтому не столько открывает новую кампанию, сколько вновь ставит перед ООН один и тот же вопрос: как изменить систему, созданную в 1945 году, не создав при этом новый источник дисбаланса?

Проблема реформы Совета Безопасности давно вышла за рамки вопроса о количестве кресел. Это спор о перераспределении власти внутри международной системы. И пока государства не договорятся именно об этом, Совет будет продолжать работать по правилам прошлого, пытаясь отвечать на вызовы мира 2026 года.

Заур Нурмамедов
Источник

Европе нужна Турция, но Брюссель держит дистанцию

Выступление президента Турции Реджепа Тайипа Эрдогана на 81-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН следует рассматривать не только как очередное внешнеполитическое заявление Анкары. Его тезис о том, что Турция является неотъемлемой частью Европы, а европейская безопасность и сила невозможны без неё, отражает более глубокую трансформацию отношений между Анкарой и Брюсселем.

Речь уже идёт не столько о том, станет ли Турция членом Европейского союза, сколько о том, какую роль она будет играть в европейской системе безопасности, торговли, энергетики и транспортных коммуникаций, оставаясь за пределами ЕС. Эта перемена особенно заметна на фоне того, что Турция продолжает официально оставаться страной-кандидатом, однако переговоры о вступлении, начавшиеся в 2005 году, в последние годы практически не продвигаются.

Показательно, что сама турецкая дипломатия всё чаще говорит о европейском направлении не в категориях ожидания членства, а через призму взаимной стратегической зависимости. В апреле 2026 года министр иностранных дел Турции Хакан Фидан заявил, что в ЕС отсутствует политическая воля принять Турцию даже при выполнении необходимых условий. Одновременно он подчеркнул необходимость сотрудничества сторон перед лицом общих вызовов — от войны вокруг Украины и ситуации на Ближнем Востоке до вопросов безопасности, торговли и обороны.

Получается своеобразный парадокс. Формально Турция остаётся кандидатом на вступление в ЕС, но практическое взаимодействие между сторонами всё больше строится вокруг конкретных интересов, которые не требуют членства. Экономические связи при этом остаются весьма значительными. Таможенный союз ЕС и Турции действует с 1995 года, а товарооборот между сторонами в 2025 году превысил 217 млрд евро. Турция стала пятым крупнейшим торговым партнёром ЕС, а около 42,7% её товарного экспорта в 2025 году пришлось на европейский рынок.

Таким образом, отношения уже давно вышли за рамки простой схемы «Турция хочет в ЕС, а Европа не хочет её принимать». Между сторонами сформировалась сложная система взаимозависимости, в которой отсутствие политической интеграции сочетается с высокой степенью экономического и стратегического взаимодействия.

Особенно отчётливо это проявляется в оборонной сфере. Созданный ЕС механизм Security Action for Europe — SAFE — предусматривает до 150 млрд евро займов для укрепления европейской оборонной промышленности и обороноспособности государств-членов. Турция выражала заинтересованность в участии в этом механизме, однако её возможное включение сталкивается с политическими и правовыми ограничениями. Вопрос непосредственно затрагивает отношения Анкары с Грецией и Кипром, а также более широкий спор о том, насколько глубоко страна, не являющаяся членом ЕС, может быть интегрирована в европейскую оборонную систему.

Именно здесь проявляется главное противоречие новой европейской политики. ЕС стремится увеличить производство вооружений, диверсифицировать цепочки поставок и укрепить собственную оборонную промышленность. Турция уже располагает крупным оборонно-промышленным сектором и производит широкий спектр вооружений и военной техники — от беспилотных систем и бронетехники до боеприпасов и электронных комплексов.

Но вовлечение Анкары в европейские оборонные механизмы неизбежно затрагивает политические вопросы, которые значительно сложнее обычного промышленного сотрудничества. Поэтому складывается формула, в которой Турция нужна Европе как военный, производственный и геополитический партнёр, но её полноценное включение в европейские институты остаётся политически проблематичным.

Анкара, в свою очередь, всё активнее использует эту взаимозависимость в качестве дипломатического ресурса. Если раньше основным аргументом Турции было то, что она сама соответствует европейским критериям и заслуживает членства, то теперь логика становится другой: Европа сама нуждается в Турции.

Это важное изменение переговорной позиции. Оно позволяет Анкаре говорить с Брюсселем не только о собственных требованиях, но и о стратегических потребностях самого ЕС. Турция находится на пересечении Европы, Чёрного моря, Южного Кавказа и Ближнего Востока, является членом НАТО, контролирует проливы и обладает развитой транспортной инфраструктурой. Её значение возрастает и на фоне стремления Европы диверсифицировать торговые, энергетические и логистические маршруты.

В этом контексте турецкий фактор невозможно рассматривать отдельно от Южного Кавказа и Каспийского региона. Если Турция постепенно превращается в один из ключевых европейских выходов в направлении Кавказа и Центральной Азии, то Азербайджан становится следующим важнейшим звеном этой цепочки — от Анатолии через Южный Кавказ к Каспийскому морю и далее в Центральную Азию.

Для Брюсселя эта конфигурация имеет одновременно энергетическое, транспортное и геополитическое значение. В июле 2026 года председатель Еврокомиссии Урсула фон дер Ляйен во время визита в Баку назвала Азербайджан страной, играющей центральную роль в региональной взаимосвязанности. ЕС объявил о предоставлении до 200 млн евро грантов в рамках Global Gateway с потенциальной мобилизацией до 2 млрд евро инвестиций в транспортные, энергетические и цифровые проекты. Среди возможных направлений была названа железнодорожная связь через Нахчыван и развитие Бакинского порта.

Ещё в январе 2026 года ЕС и Азербайджан договорились активизировать сотрудничество в рамках Global Gateway и Cross-Regional Connectivity Agenda. Отдельное внимание уделяется развитию Нахчыванской железной дороги как части Транскаспийского транспортного коридора, связывающего Европу и Центральную Азию.

В результате турецко-азербайджанская инфраструктурная связка приобретает значение, выходящее далеко за пределы двусторонних отношений. Для Анкары Азербайджан является естественным продолжением собственного пространства коммуникаций в направлении Каспия и Центральной Азии. Для Баку Турция представляет собой один из ключевых маршрутов выхода к европейским рынкам и транспортным системам. Для ЕС эта связка становится одним из элементов более широкой стратегии диверсификации энергетических и торговых маршрутов.

Именно поэтому отношения Европы с Турцией и Азербайджаном постепенно начинают складываться не только как отдельные двусторонние направления, но и как элементы единой системы региональной связанности. В этой системе значение Турции определяется уже не только её отношениями с Брюсселем, а её способностью связывать европейское пространство с Кавказом, Каспием и Центральной Азией. Значение Азербайджана, соответственно, определяется не только энергетическими поставками, но и его положением на пересечении транспортных маршрутов между Европой и Азией.

Более того, сама структура отношений постепенно подталкивает стороны к другой модели. Евросоюз получает от Турции торговые связи, транспортные возможности, сотрудничество в сфере безопасности, взаимодействие по миграции и доступ к более широкому региону. Турция, в свою очередь, получает доступ к европейскому рынку и возможность участвовать в формировании новых инфраструктурных и оборонных проектов. При этом обе стороны сохраняют возможность ограничивать политическую интеграцию там, где она сталкивается с наиболее чувствительными вопросами.

Именно поэтому формула «партнёрство без членства» всё точнее описывает сегодняшнюю динамику. Для Брюсселя она позволяет получать практические преимущества от сотрудничества с Анкарой, не решая наиболее конфликтные вопросы интеграции. Для Турции она создаёт возможность укреплять позиции в Европе без необходимости связывать каждое направление взаимодействия с перспективой вступления в ЕС.

Но у такой модели есть и пределы. Чем глубже становится сотрудничество, тем сложнее проводить жёсткую границу между «внутренней Европой» и её стратегическим окружением. Если европейская оборона, энергетика и транспорт всё больше зависят от партнёров за пределами ЕС, то вопрос о границах европейского стратегического пространства становится гораздо сложнее вопроса о формальном составе самого Союза.

В этом смысле выступление Эрдогана в ООН можно рассматривать как попытку закрепить новую политическую формулу. Анкара предлагает Европе исходить не из вопроса о том, заслуживает ли Турция членства, а из вопроса о том, насколько европейская безопасность и экономическая устойчивость могут обходиться без Турции.

Именно здесь пересекаются интересы Турции и Азербайджана. Турция стремится закрепить за собой роль одного из ключевых узлов европейской системы безопасности и коммуникаций, тогда как Азербайджан занимает всё более заметное место в связке между Южным Кавказом, Каспием и Центральной Азией. Вместе эти направления формируют для Европы дополнительное пространство транспортной, энергетической и экономической взаимосвязанности.

Поэтому вопрос будущего Турции в Европе всё меньше сводится к формуле «членство или отсутствие членства». Гораздо важнее становится вопрос о том, какое место Анкара займёт в формирующейся европейской системе безопасности и коммуникаций и насколько тесно эта система будет связана с Кавказом и Каспием.

Пока политическая перспектива вступления Турции в ЕС остаётся неопределённой, пространство практического взаимодействия, напротив, расширяется. И именно это противоречие — политическая дистанция при растущей стратегической взаимозависимости — может стать главным определяющим фактором отношений Турции и Европы в ближайшие годы.

Заур Нурмамедов
Источник

Гренландия, Каспий и Средний коридор: новая карта стратегических интересов

Подписанное 22 сентября в Нью-Йорке соглашение между США, Данией и Гренландией меняет не статус острова, а правила игры вокруг него. Вашингтон не получил территорию, которую Дональд Трамп в течение года называл стратегически необходимой для американской безопасности. Копенгаген сохранил суверенитет над Гренландией, а Нуук получил возможность непосредственно участвовать в принятии решений, касающихся безопасности острова. При этом США добились расширения возможностей для военного присутствия и развития инфраструктуры. Поэтому значение соглашения выходит далеко за рамки поправки к оборонному договору 1951 года: фактически стороны сформировали новую модель обеспечения безопасности в Арктике.

Документ стал результатом почти годового давления Вашингтона на Данию. Трамп неоднократно связывал необходимость усиления американского контроля над Гренландией с угрозами со стороны России и Китая и стратегическим значением острова. Копенгаген при этом настаивал на сохранении суверенитета и права гренландцев определять собственное будущее. В результате возник компромисс, в котором территориальный вопрос был отделён от вопросов безопасности: США получили расширенные военные возможности, но не получили права единолично распоряжаться островом.

Соглашение предусматривает модернизацию и развитие объекта Питуффик на северо-западе Гренландии, а также создание дополнительных оборонных зон в Нарсарсуаке на юге и Местерс-Виге на востоке. При этом расширение военной деятельности должно осуществляться с общего согласия сторон, а разногласия могут выноситься на более высокий политический уровень. Это ограничивает возможность односторонних действий Вашингтона, сохраняя за ним при этом возможность существенно расширить инфраструктуру.

Военное значение такой конфигурации определяется прежде всего географией. Питуффик уже является важным элементом американской системы раннего предупреждения о ракетном нападении и космического мониторинга. Нарсарсуак — бывшая американская база Bluie West One, действовавшая в годы Второй мировой и холодной войны. Местерс-Виг находится на восточном побережье и связан с деятельностью датского арктического патруля «Сириус». Таким образом, речь идёт о переходе от преимущественно сосредоточенного американского присутствия к более распределённой системе, способной обеспечивать наблюдение, логистику и оперативное реагирование на разных направлениях.

До окончания холодной войны американская инфраструктура в Гренландии была значительно масштабнее: на острове действовали многочисленные объекты, а численность контингента исчислялась тысячами военнослужащих. После сокращения военного присутствия основным американским узлом остался Питуффик. Теперь Вашингтон не возвращается к прежним масштабам, но вновь расширяет географию своего присутствия в регионе, который приобрёл новое значение из-за изменения военно-политической ситуации в Арктике.

Гренландия находится на пересечении Северной Америки, Северной Атлантики и европейской Арктики, поэтому её значение определяется не только собственными ресурсами и территорией, но и контролем коммуникаций между этими регионами. После вступления Финляндии и Швеции в НАТО северная Европа стала гораздо теснее интегрирована в систему коллективной обороны альянса. В 2026 году НАТО продолжило усиливать своё присутствие в Арктике и на северном фланге. В этой конфигурации Гренландия становится западным элементом более широкой системы, связывающей Северную Америку со странами Северной Европы.

Главным военным фактором для этой системы остаётся Россия. Её Северный флот, стратегические подводные силы, авиация и инфраструктура в Арктике определяют военное измерение конкуренции в регионе. Китай представляет другой тип вызова. Его интерес к Арктике связан прежде всего с инвестициями, инфраструктурой, технологиями и доступом к ресурсам. Поэтому соперничество вокруг Гренландии выходит за рамки размещения вооружённых сил и затрагивает будущие экономические цепочки.

Особое значение имеют критически важные минералы. Гренландия обладает значительным сырьевым потенциалом, что делает её привлекательной одновременно для США, Европы и Китая. В этих условиях инвестиции, инфраструктурные проекты и доступ к ресурсам становятся частью более широкой дискуссии о безопасности. Именно поэтому положение о недопустимости создания государствами, не входящими в НАТО, военных объектов или устойчивого военного присутствия без согласия трёх сторон имеет значение не только в военном контексте. При этом конкретное применение этой нормы к экономическим и инвестиционным проектам ещё предстоит определить.

Та же логика постепенно проявляется и далеко за пределами Арктики. Для Азербайджана происходящие изменения важны прежде всего потому, что транспортная, энергетическая и цифровая инфраструктура всё чаще рассматривается как часть стратегической безопасности. Географическое положение страны позволяет соединять Каспий, Центральную Азию и Южный Кавказ с Турцией и европейским рынком.

Ключевым элементом этой системы становится Средний коридор — Транскаспийский международный транспортный маршрут, связывающий Китай и Центральную Азию с Кавказом, Турцией и Европой. После 2022 года его значение выросло на фоне стремления диверсифицировать торговые маршруты между Европой и Азией. Азербайджан занимает в этой системе центральное положение: через Каспий, порт Баку и железнодорожные коммуникации с Грузией формируется важнейшая связка между Центральной Азией и европейским рынком.

Транспортное значение Каспия дополняется энергетическим. Азербайджанский газ поступает в Европу через Южный газовый коридор, проходящий через Грузию и Турцию, а затем через TANAP и TAP. Для ЕС этот маршрут является одним из инструментов диверсификации энергетических поставок. Турция при этом одновременно выступает транзитным центром для азербайджанского газа и важнейшим сухопутным продолжением Среднего коридора.

Следующий уровень связан с возобновляемой энергетикой. Азербайджан рассматривает потенциал Каспийского моря для офшорной ветроэнергетики и участвует в продвижении идеи «зелёного энергетического коридора» через Южный Кавказ и Чёрное море. Если эти проекты будут реализованы, значение страны для европейской энергетической системы будет связано уже не только с поставками газа, но и с экспортом электроэнергии из возобновляемых источников.

Таким образом, складывается единая инфраструктурная цепочка: Центральная Азия — Каспий — Азербайджан — Грузия — Турция — Европа. Её значение выходит за рамки торговли. Чем больше европейские государства заинтересованы в диверсификации поставок и маршрутов, тем выше стратегическая ценность государств, через которые проходят альтернативные энергетические и транспортные пути.

В этом контексте связь между Гренландией и Азербайджаном не является прямой военно-стратегической связью. Их функции различны: Гренландия становится элементом северной оборонной архитектуры США и НАТО, тогда как Азербайджан укрепляет позиции в евразийской транспортной и энергетической системе. Объединяет их более широкая тенденция — рост значения инфраструктуры как инструмента геополитики.

Именно поэтому соглашение по Гренландии следует рассматривать не изолированно, а как часть более масштабной перестройки пространства безопасности. На севере усиливается военное значение Арктики и Северной Атлантики, на юго-востоке Европы растёт роль Кавказа, Каспия и Турции. В обоих случаях государства стремятся снизить зависимость от уязвимых маршрутов и обеспечить контроль над критически важными коммуникациями и ресурсами.

Итоговое значение соглашения для каждой из сторон различается. Гренландия получает более непосредственную роль в вопросах собственной безопасности, США — дополнительные возможности для военного присутствия в стратегически важной части Арктики, а НАТО — усиление северного направления. Для Европы соглашение вписывается в более широкий процесс диверсификации транспортных и энергетических маршрутов. На этом фоне Азербайджан получает дополнительные возможности для укрепления своей роли в системе связей между Каспием, Центральной Азией, Турцией и европейскими рынками.

Однако окончательный эффект соглашения будет зависеть не от самого факта его подписания, а от реализации. Ещё предстоит определить конкретные параметры новых объектов, численность американского контингента, порядок строительства и механизм согласования спорных вопросов. Именно на этом этапе станет понятно, насколько далеко стороны готовы зайти в расширении американского присутствия.

В конечном счёте речь идёт не о возвращении к холодной войне и не о передаче Гренландии под американский контроль. Формируется новая модель, в которой военная инфраструктура, транспорт, энергетика, ресурсы и политические союзы становятся элементами одной системы. Гренландия в этой системе является стратегическим узлом Северной Атлантики, а Азербайджан — одним из ключевых узлов связности между Каспием, Центральной Азией, Турцией и Европой. Именно такое сочетание военной и инфраструктурной геополитики и определяет новую карту стратегических интересов XXI века.

Заур Нурмамедов
Источник

70 тысяч GPU и большая мечта Армении: станет ли Ереван ИИ-хабом Южного Кавказа?

В Армении появился проект, который способен изменить технологическую карту Южного Кавказа. В Раздане развивается AI factory Firebird, построенная на инфраструктуре Nvidia. К концу 2027 года заявлено масштабирование до более чем 70 тысяч GPU Nvidia Blackwell и Rubin и около 300 МВт IT-мощности.

Цифры звучат почти фантастически. Но именно поэтому к ним стоит относиться особенно внимательно. 70 тысяч GPU — это не сегодняшняя реальность, а заявленная конечная конфигурация. Первая фаза значительно меньше, а публичной информации о фактическом количестве работающих ускорителей и их загрузке пока недостаточно. Иными словами, перед нами не готовый гигантский вычислительный центр, а быстро разворачивающийся проект с очень амбициозной целью.

Это важное различие. Потому что построить инфраструктуру — ещё не значит создать вокруг неё экономику. Армения, конечно, не начинает с нуля. В стране сформировался заметный IT-сектор: его оборот в 2024 году достиг примерно $2,3 млрд, число компаний превысило 1 200, а количество специалистов приблизилось к 59 тысячам. Для экономики с населением около трёх миллионов человек это серьёзный технологический ресурс.

Но AI factory требует не просто программистов. Ей нужны инженеры по высокопроизводительным вычислениям, GPU-кластерам, сетям, охлаждению, энергетике и кибербезопасности. И чем масштабнее будет Firebird, тем острее станет вопрос не только о привлечении специалистов, но и об их удержании.

Ещё сложнее выглядит энергетический вопрос. Армения производит порядка 8–9 млрд кВт/ч электроэнергии в год. На этом фоне заявленные 300 МВт IT-нагрузки — огромная величина для страны такого размера. Это не означает, что дата-центр буквально будет потреблять треть всей электроэнергии страны, поскольку мощность и годовое производство — разные показатели. Но соотношение достаточно показательно: масштаб вычислительного проекта начинает сопоставляться с масштабом национальной энергосистемы.

Следовательно, вместе с AI factory Армении придётся развивать энергетику, сети и резервные мощности. Серверы можно заказать у Nvidia. Электроэнергию нельзя скачать из облака. Но даже если энергетический вопрос будет решён, остаётся главный: кто будет покупать все эти вычисления?

Внутренний армянский рынок не способен самостоятельно загрузить десятки тысяч GPU. Значит, Firebird по своей природе должен быть экспортной инфраструктурой, работающей на зарубежных клиентов. Для экономики это может быть вполне выгодно. Дата-центр способен приносить инвестиции, налоги, валютную выручку и рабочие места. Однако здесь проходит важная граница: экспорт вычислительной мощности ещё не означает экспорт собственных технологий.

Можно представить Армению как площадку, где иностранные компании арендуют GPU и создают продукты для глобального рынка. Это успешная модель цифровой инфраструктуры. Но существует и более амбициозный вариант — когда местные стартапы, университеты и исследовательские центры получают доступ к этим мощностям и используют их для разработки собственных моделей и продуктов. Тогда Firebird становится не просто серверной инфраструктурой, а основой технологической экосистемы.

Именно это и станет настоящим тестом армянского проекта. В этом контексте история Firebird выходит далеко за пределы Армении. Для всего Южного Кавказа начинается новая гонка — не обязательно за количество GPU, а за место в цепочке создания стоимости вокруг искусственного интеллекта.

Азербайджан в этой картине обладает другой комбинацией ресурсов. Баку располагает более крупной энергетической базой, развитой транспортной инфраструктурой, географическим положением между Каспийским регионом, Центральной Азией и другими рынками, а также собственными программами цифровизации и внедрения AI.

Это не означает, что Азербайджану необходимо копировать армянскую модель. Напротив, для Баку потенциально важнее определить собственную нишу — от дата-центров и облачных сервисов до применения искусственного интеллекта в энергетике, промышленности, логистике и государственном управлении.

В конечном счёте региону необязательно иметь один единственный «ИИ-хаб». Теоретически Южный Кавказ может сформировать несколько взаимодополняющих центров: один с крупными вычислительными мощностями, другой с энергетической и дата-центровой инфраструктурой, третий — с акцентом на исследования, программные продукты и стартапы.

Поэтому Firebird — это одновременно возможность и проверка. Для Армении — проверка того, сможет ли она превратить иностранный капитал и импортированные GPU в собственную технологическую экосистему. Для Азербайджана — сигнал о том, что новая экономика вычислений уже становится частью региональной конкуренции за инвестиции, кадры и технологии. А для Южного Кавказа в целом — вопрос о том, кто сможет получить максимальную экономическую отдачу от искусственного интеллекта.

Пока ответ не очевиден. Потому что страна становится ИИ-хабом не тогда, когда у неё появляется 70 тысяч GPU. Она становится им тогда, когда вокруг этих GPU появляются собственные компании, инженеры, исследовательские центры и продукты, которые нужны всему миру.

Заур Нурмамедов
Источник

Точка на карте, голос в ООН: почему Наоэро важно для Грузии

22 сентября 2026 года на полях 81-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке премьер-министр Грузии Ираклий Кобахидзе и президент Республики Наоэро Дэвид Адеанг подписали соглашение об установлении дипломатических отношений между двумя странами. Для Тбилиси это стало завершением дипломатического процесса, начавшегося летом, когда островное государство отказалось от признания Абхазии и Южной Осетии и прекратило дипломатические отношения с ними.

В этом месте стоит сделать небольшое уточнение, поскольку в международной хронике страна всё ещё часто фигурирует под привычным названием Науру. С 26 июня 2026 года в системе ООН официальным названием государства стало Naoero — по-русски Наоэро. Речь не идёт о появлении нового государства или изменении его государственного устройства: это национальное название страны, которое теперь используется в качестве официального краткого наименования. Правительство также последовательно использует формулировку «Republic of Naoero» в своих официальных документах и сообщениях.

Для международной прессы это изменение пока может выглядеть непривычно, однако именно под названием Наоэро страна в 2026 году приняла решение, которое привлекло внимание далеко за пределами Тихого океана. История особенно примечательна потому, что нынешний разворот представляет собой фактический пересмотр позиции, принятой почти 17 лет назад.

В 2009 году Наоэро стало четвёртым государством после России, Никарагуа и Венесуэлы, признавшим независимость Абхазии. Вскоре последовало признание Южной Осетии. Тогда решение небольшого тихоокеанского государства рассматривалось прежде всего через призму последствий российско-грузинской войны 2008 года и стремления Москвы расширить международную поддержку признания двух территорий.

Особое внимание привлекал финансовый контекст. Международные СМИ в то время сообщали о переговорах между Наоэро и Россией по поводу финансовой помощи. На этом фоне появилась характеристика подобных дипломатических шагов как «дипломатии чековой книжки». Однако представлять признание как доказанную сделку «деньги в обмен на дипломатическое решение» было бы слишком категорично: открытые источники фиксировали финансовые договорённости и сообщения о помощи, но не дают достаточных оснований утверждать, что признание было напрямую куплено.

Для Тбилиси значение решения 2009 года заключалось прежде всего в его международном эффекте. После войны 2008 года Грузия стремилась не допустить расширения круга государств, признающих Абхазию и Южную Осетию независимыми. Поэтому даже решение небольшого государства воспринималось как дополнительный дипломатический вызов.

Спустя годы эта ситуация изменилась. 21 июля 2026 года кабинет Республики Наоэро принял решение прекратить дипломатические отношения с Абхазией и Южной Осетией, а 30 июля правительство официально объявило, что отзывает признание обеих территорий как независимых государств и прекращает с ними дипломатические отношения. Решение вступило в силу немедленно.

Это был принципиальный шаг: Наоэро не просто сократило контакты с Сухумом и Цхинвалом, а официально пересмотрело собственную прежнюю позицию. Тем самым страна вышла из небольшого международного круга государств, которые признают Абхазию и Южную Осетию независимыми.

Грузия практически сразу приветствовала решение и заявила о готовности установить дипломатические отношения с Наоэро. Последующие контакты показали, что речь шла не только о символическом дипломатическом жесте. Стороны начали обсуждать сотрудничество в торговле, туризме, образовании, культуре, сельском хозяйстве, спорте и других сферах.

Поэтому соглашение, подписанное 22 сентября в Нью-Йорке, стало скорее завершением уже начавшегося процесса, чем неожиданным протокольным событием. Летний отказ Наоэро от признания Абхазии и Южной Осетии создал политическую основу для сближения с Тбилиси, а сентябрьская встреча на полях Генассамблеи ООН придала этому сближению официальную форму.

Практический эффект новых отношений, разумеется, будет ограниченным. Между двумя странами нет значительного торгового оборота, а появление разветвлённой дипломатической инфраструктуры маловероятно. Но в вопросах территориальных конфликтов дипломатия измеряется не только торговлей и количеством посольств.

Здесь важен сам факт изменения международной позиции. После решения Наоэро сократился круг государств, признающих Абхазию и Южную Осетию независимыми. По грузинским данным, среди сохраняющих такое признание остаются Россия, Никарагуа, Венесуэла и Сирия, тогда как Вануату и Тувалу ранее также признавали эти территории, но впоследствии отказались от такой позиции.

Особое значение имеет и то, что Наоэро является государством — членом ООН. В Генеральной Ассамблее голос небольшого островного государства формально равен голосу любой крупной державы. Разумеется, один голос не способен самостоятельно изменить результат важного международного голосования, однако совокупность позиций небольших государств формирует значительную часть дипломатической поддержки различных резолюций и инициатив.

Именно поэтому история Наоэро имеет значение не только для Грузии. Для Азербайджана она также вписывается в более широкую региональную картину. Баку последовательно поддерживает суверенитет и территориальную целостность Грузии в международно признанных границах, а отношения двух стран давно приобрели значение, выходящее далеко за пределы обычной двусторонней дипломатии.

Азербайджан и Грузия связаны энергетическими и транспортными проектами, которые являются частью более широкой инфраструктуры между Каспийским регионом, Турцией и европейскими рынками. Железная дорога Баку — Тбилиси — Карс, Южный газовый коридор, нефтегазовые маршруты и развитие Срединного коридора сделали стабильность Грузии непосредственным фактором для региональной экономической и транспортной связности.

 В 2026 году Баку и Тбилиси продолжили углублять это сотрудничество. В совместных документах и заявлениях двух стран подчёркивалось значение транспортных и энергетических проектов, а также необходимость поддержания региональной стабильности. Поэтому для Азербайджана грузинская территориальная целостность имеет не только дипломатическое, но и вполне практическое значение: через территорию Грузии проходят важнейшие маршруты, связывающие Азербайджан с Турцией и европейскими рынками.

На этом фоне решение Наоэро можно рассматривать как ещё один эпизод в международной дипломатии вокруг принципа территориальной целостности. При этом прямое отождествление грузино-абхазского конфликта с азербайджано-армянским было бы некорректным: исторические обстоятельства, политический контекст и правовые аспекты этих конфликтов различаются. Общим остаётся лишь более широкий вопрос о том, как государства относятся к попыткам изменения международно признанных границ и международной легитимации отделившихся территорий.

Именно поэтому для Баку история Наоэро представляет интерес не как отдельный азербайджано-наоэрский сюжет, а как часть более широкой международной дипломатии, в которой позиция даже небольшого государства может отражаться на общей системе поддержки принципа территориальной целостности.

Впрочем, было бы ошибкой переоценивать значение июльского решения Наоэро. Оно не изменило фактический контроль над Абхазией и Южной Осетией, не повлияло непосредственно на российское военное присутствие и само по себе не приблизило политическое урегулирование грузинского конфликта.

Его значение находится в другой плоскости — дипломатической. В 2009 году Наоэро стало одним из немногих государств, признавших Абхазию и Южную Осетию. В 2026 году оно отказалось от этой позиции. Причём практически сразу после этого Тбилиси начал оформлять с островным государством уже официальные двусторонние отношения.

Получилась своеобразная дипломатическая дуга: признание в 2009 году, почти 17 лет сохранения этой позиции, её пересмотр летом 2026-го и установление отношений с Грузией в сентябре. Тбилиси получает от этого не событие, способное изменить ситуацию на Кавказе, а конкретный дипломатический результат многолетней политики по сокращению международной поддержки признания Абхазии и Южной Осетии. Москва, в свою очередь, сталкивается с сокращением числа государств, признающих независимость этих двух территорий.

В азербайджанском контексте эта история становится ещё одним примером того, как принцип территориальной целостности продолжает занимать важное место в международной дипломатии, а решения малых государств могут вписываться в более широкую архитектуру региональных отношений.

Само Наоэро в этой истории демонстрирует, что географический масштаб государства далеко не всегда совпадает с масштабом его дипломатического решения.

На карте Тихого океана Наоэро остаётся небольшой точкой. Но в международной дипломатии даже такая точка способна изменить собственную позицию — и тем самым добавить новую строку в историю одного из самых сложных территориальных вопросов постсоветского пространства.

Заур Нурмамедов
Источник