Баку меняет географию силы: зачем Азербайджану ШОС

Участие президента Азербайджана Ильхама Алиева во встрече в формате «ШОС плюс» в Бишкеке — это уже не просто проявление дипломатической активности Баку. За ним просматривается более масштабная стратегия: Азербайджан стремится превратить свое географическое положение в политический ресурс и закрепиться в формирующейся архитектуре Евразии не в качестве периферийного государства Южного Кавказа, а как одного из ее связующих центров. Сам факт участия Алиева во встрече, где собрались представители более 15 государств, показывает, что Баку воспринимает ШОС как площадку, значение которой выходит далеко за рамки традиционной повестки организации.

При этом было бы ошибкой воспринимать сближение Азербайджана с ШОС как «поворот на Восток». Баку действует по совершенно другой логике. Азербайджан не стремится заменить одну систему внешних связей другой и не собирается растворяться в каком-либо геополитическом блоке. Его задача — одновременно присутствовать в различных пространствах силы и использовать их пересечение для укрепления собственного стратегического веса. Именно поэтому отношения с Китаем и Центральной Азией дополняют партнерство с Турцией и сотрудничество с Европой, а взаимодействие с ШОС не отменяет других направлений азербайджанской внешней политики.

В этом смысле ШОС особенно важна для Баку потому, что объединяет государства, между которыми существуют серьезные противоречия. Китай и Индия конкурируют за влияние в Азии, Индия и Пакистан остаются стратегическими соперниками, Россия и Китай одновременно сотрудничают и конкурируют, а Иран стремится укреплять собственные позиции в регионе. Для Азербайджана наличие всех этих центров силы за одним столом создает редкую возможность вести диалог сразу с несколькими ключевыми игроками Евразии.

Но есть и обратная сторона: Азербайджан постепенно становится нужен самой ШОС. И причина здесь прежде всего географическая. ШОС обладает огромным демографическим, экономическим и политическим потенциалом, но большая часть ее пространства находится внутри континентальной Евразии. Азербайджан способен предоставить организации то, чего у большинства ее участников нет, — стратегический выход к Каспийскому морю, Южному Кавказу, Турции и далее к европейским рынкам. Поэтому значение Баку для ШОС заключается не только в его политическом голосе, но и в способности соединять различные части евразийского пространства.

Главным инструментом здесь становится Средний коридор. Маршрут через Центральную Азию, Каспийское море, Азербайджан, Грузию и Турцию постепенно превращается в один из важнейших элементов новой транспортной географии Евразии. По словам Алиева, объем грузопотока по Среднему коридору через Азербайджан с 2022 года вырос почти на 90 процентов, а время прохождения грузов значительно сократилось.

Это уже не просто вопрос логистики. В XXI веке транспортные коридоры становятся инструментом геополитики. Государство, через которое проходят стратегические торговые маршруты, получает возможность влиять не только на движение товаров, но и на формирование экономических связей между регионами. Чем больше значение Среднего коридора, тем выше стратегический вес Азербайджана.

Для Китая этот маршрут означает дополнительный выход на запад. Для государств Центральной Азии — возможность диверсифицировать торговые направления. Для Турции — укрепление ее роли как моста между Азией и Европой. Для европейских государств — альтернативную связь с Центральной Азией. А для Азербайджана — возможность превратить собственное положение между Каспием и Кавказом в источник долгосрочного политического влияния.

Именно поэтому участие Баку в ШОС приобретает дополнительный смысл. Азербайджан способен стать своеобразным западным логистическим продолжением организации. Если ШОС хочет расширять экономическую взаимосвязанность своих участников и партнеров, Азербайджан становится для нее естественным мостом к тем пространствам, которые находятся за пределами ее традиционного ядра.

Эта логика распространяется и на энергетику. Азербайджан уже является важным энергетическим партнером Европы, однако развитие возобновляемой энергетики и перспективы экспорта электроэнергии постепенно расширяют его роль. В сочетании с транспортной инфраструктурой это формирует совершенно новую модель: Баку может стать не только транзитной территорией, но и энергетическим узлом, соединяющим Каспий, Центральную Азию, Турцию и Европу.

Таким образом, Азербайджан предлагает ШОС не только политическое участие, но и конкретный геоэкономический ресурс. В этом заключается принципиальная разница между обычным партнерством и стратегической взаимозависимостью. Баку заинтересован в ШОС, но и сама организация получает от взаимодействия с Азербайджаном выход к важнейшему направлению евразийской торговли.

Не менее важен политический аспект. В своем выступлении в Бишкеке Алиев вновь говорил о необходимости укрепления многосторонности и формирования более справедливой международной системы. Одновременно он обозначил Южный Кавказ как регион, который превращается в зону мира. Это позволяет Баку постепенно переносить свою региональную повестку на более широкий международный уровень.

Для Азербайджана принципиально важно, что дискуссия о суверенитете, территориальной целостности и эффективности международных институтов может вестись не только на западных площадках. ШОС дает дополнительное пространство для продвижения этих подходов среди государств Азии и Евразии. Тем самым Баку получает возможность закреплять собственное видение региональной безопасности в более широкой международной дискуссии.

Однако именно здесь возникает наиболее сложная проблема на пути полноценного членства Азербайджана в ШОС — баланс интересов внутри самой организации. Сообщения о том, что Индия в 2025 году выступила против вступления Азербайджана в ШОС, широко распространялись в СМИ. В качестве одной из причин назывались тесные отношения Баку с Пакистаном. Даже если рассматривать эти сообщения с необходимой осторожностью, сама ситуация показательна: вступление Азербайджана в ШОС неизбежно оказывается связано не только с интересами Баку, но и с более широким соперничеством Индии, Пакистана и Китая.

Именно поэтому членство Азербайджана — это не технический вопрос. Оно затрагивает существующий баланс внутри организации. Баку имеет тесное стратегическое партнерство с Пакистаном, а Китай заинтересован в развитии связей с Азербайджаном и Среднего коридора. Индия, в свою очередь, рассматривает свои отношения с Пакистаном через призму собственной безопасности и регионального соперничества. Следовательно, азербайджанская заявка неизбежно приобретает более широкий геополитический смысл.

При этом нынешняя ситуация показывает и другое: Баку уже способен вести самостоятельную игру внутри этого сложного баланса. Показательно, что на полях нынешнего саммита Алиев встретился с премьер-министром Индии Нарендрой Моди, а также провел краткий разговор с Владимиром Путиным. Одновременно азербайджанская делегация продолжает укреплять взаимодействие с Пакистаном.

Именно это и является главным преимуществом азербайджанской дипломатии: Баку не позволяет отношениям с одним государством автоматически закрывать каналы взаимодействия с другим. Для ШОС, где конкуренция между крупнейшими участниками является постоянной реальностью, такая способность к балансированию может оказаться дополнительным преимуществом Азербайджана.

Россия также заинтересована в том, чтобы учитывать растущую роль Баку. С одной стороны, участие Азербайджана в ШОС создает дополнительную площадку для российско-азербайджанского диалога. С другой — развитие Среднего коридора усиливает транспортное направление, которое в значительной степени проходит вне российского маршрута. Поэтому усиление Азербайджана одновременно открывает для Москвы новые возможности и создает стратегический вызов.

Китай, напротив, получает от укрепления роли Азербайджана очевидные преимущества. Чем эффективнее работает Средний коридор, тем больше транспортных альтернатив получает Пекин. А чем глубже Азербайджан интегрирован в евразийские коммуникации, тем более значимым становится Баку для китайской стратегии связности континента.

Для Европы картина также неоднозначна. Сближение Азербайджана с ШОС может восприниматься как усиление китайского и евразийского влияния. Однако развитие Среднего коридора одновременно отвечает европейским интересам, поскольку создает дополнительные транспортные связи с Центральной Азией. Поэтому попытка представить сотрудничество Баку с ШОС исключительно как геополитический выбор «против Запада» не отражает реальной логики происходящего.

Азербайджан делает гораздо более сложный ход. Он стремится одновременно укреплять тюркское пространство через Организацию тюркских государств, стратегическое партнерство с Турцией, отношения с Европой, связи с Китаем и Центральной Азией и взаимодействие с ШОС. Это не противоречивые направления, а элементы одной стратегии — максимального расширения пространства внешнеполитического маневра.

Поэтому полноценное членство в ШОС для Баку может быть важным, но не самоцелью. Уже нынешний формат позволяет Азербайджану участвовать в евразийском диалоге. Однако членство означало бы качественно иной уровень: Баку получил бы возможность не просто присутствовать рядом с крупнейшими государствами Евразии, а участвовать в формировании решений и повестки организации изнутри.

При этом существует и более глубокий вопрос: что членство Азербайджана даст самой ШОС? Ответ заключается в географии. С включением Баку организация получила бы прямой политический и экономический мост к Южному Кавказу, Каспию, Турции и европейскому направлению. То есть расширение ШОС за счет Азербайджана было бы не просто количественным. Оно меняло бы ее географическую конфигурацию и увеличивало бы ее потенциал как евразийской платформы.

Именно поэтому сегодня правильнее спрашивать не только о том, насколько Азербайджану нужна ШОС. Не менее важен вопрос, насколько ШОС в перспективе нужна самому Азербайджану — и насколько организация заинтересована в государстве, которое способно соединить ее восточное и западное направления.

В этом заключается главный геополитический потенциал Баку. Азербайджан не обладает масштабами Китая, России или Индии, но ему и не нужно конкурировать с ними в размерах. Его сила заключается в другом — в способности находиться на пересечении интересов этих держав и превращать это пересечение в собственный политический ресурс.

Если нынешняя тенденция сохранится, Азербайджан будет постепенно институционализировать то влияние, которое уже получает благодаря своей географии. Средний коридор, энергетика, Каспий, связи с Центральной Азией, Турцией и Европой превращают Баку в один из узлов формирующейся евразийской системы.

Поэтому участие Алиева в «ШОС плюс» в Бишкеке — это не просто свидетельство стремления Азербайджана приблизиться к организации. Это демонстрация того, что Баку хочет быть одним из участников формирования новой Евразии.

И если ШОС действительно намерена превратиться в один из главных центров многополярного мира, ей потребуется не только восточное и центральноазиатское пространство, но и выход на Кавказ и далее к Турции и Европе. Именно здесь интересы организации и Азербайджана начинают совпадать.

Поэтому вопрос в конечном счете заключается не только в том, вступит ли Азербайджан в ШОС. Гораздо важнее другое: сможет ли Баку превратить свое потенциальное членство в инструмент закрепления за собой роли одного из ключевых связующих центров новой Евразии. И на сегодняшний день именно география, транспорт и способность балансировать между центрами силы дают Азербайджану для этого все более серьезные основания.

Заур Нурмамедов
Источник

Индия пытается изменить правила игры на Южном Кавказе через Армению

31 августа на полях саммита ШОС в Бишкеке состоялась встреча премьер-министров Индии и Армении — Нарендры Моди и Никола Пашиняна. Стороны обсудили развитие двусторонних отношений, включая оборону, экономику, технологии, фармацевтику, образование и инвестиции. Моди отдельно отметил перспективы расширения сотрудничества в оборонной сфере, космосе и информационных технологиях, а Пашинян проинформировал индийского премьера о ходе реализации армяно-азербайджанского мирного соглашения.

На первый взгляд, встреча стала очередным подтверждением позитивной динамики двусторонних отношений. Однако её значение значительно шире. За последние несколько лет Индия и Армения сформировали устойчивую военно-техническую связку, которая постепенно выходит за рамки обычной схемы «поставщик — покупатель». Для Еревана Индия стала одним из главных инструментов диверсификации оборонных связей, тогда как для Нью-Дели армянское направление превращается в возможность одновременно продвигать собственный военно-промышленный комплекс и закрепляться на новом геополитическом пространстве.

Переломным моментом для Армении стала Вторая карабахская война 2020 года. После неё Ереван начал пересматривать систему военно-технического обеспечения вооружённых сил, стремясь расширить круг поставщиков и снизить зависимость от традиционных источников вооружений. Индия оказалась среди государств, способных предложить широкий спектр систем и выстроить сотрудничество на прагматичной основе.

К 2024 году Армения стала крупнейшим покупателем индийского оружия. В числе поставляемых и планируемых к поставке систем — реактивные системы залпового огня Pinaka, артиллерийские установки ATAGS, зенитные комплексы Akash, радиолокационные станции Swathi, противотанковые комплексы и другое вооружение. По оценкам аналитиков, совокупная стоимость индийско-армянских оборонных контрактов впоследствии приблизилась к 1,5 миллиарда долларов.

Но важен не только объём поставок. Индийская модель постепенно выходит за пределы простой продажи готового вооружения и включает подготовку специалистов, техническое сопровождение, адаптацию систем и перспективу более глубокой промышленной кооперации.

Показателен пример артиллерийской системы ATAGS. Опыт её эксплуатации в Армении позволил производителю учитывать особенности применения техники в условиях высокогорья. Таким образом, формируется цепочка: поставка — эксплуатация — обратная связь — совершенствование продукции. Армения в этом случае становится для индийского ВПК не только рынком сбыта, но и источником практического опыта, который может повышать экспортную привлекательность индийских систем.

Для Нью-Дели это особенно важно на фоне стремительного расширения оборонного экспорта. По итогам финансового года 2024–2025 индийские поставки вооружений за рубеж достигли рекордных 2,76 миллиарда долларов. Однако Индия пока существенно уступает крупнейшим мировым экспортёрам. Поэтому её стратегия заключается не столько в немедленном соперничестве с США, Францией или Россией по объёмам, сколько в формировании собственной экспортной ниши — за счёт конкурентной стоимости, расширения номенклатуры и готовности адаптировать продукцию под конкретного заказчика.

Именно здесь проявляется феномен индийской «оборонной дипломатии». Продажа вооружений становится начальной точкой более продолжительного взаимодействия, которое может включать обучение, сервисное обслуживание, передачу технологий, совместное производство и разработку новых систем. Чем глубже становится такая кооперация, тем более устойчивым оказывается политическое присутствие поставщика.

Для Армении это также имеет стратегический смысл. Ереван одновременно развивает сотрудничество с Индией, Францией, США и другими государствами, формируя более диверсифицированную систему внешних связей. Однако такая политика имеет и обратную сторону: российские, индийские, французские и другие западные системы требуют различной инфраструктуры, подготовки специалистов и технического обслуживания. Диверсификация даёт Еревану больше свободы выбора, но одновременно усложняет задачу интеграции разнотипных вооружений в единую систему.

Ещё более принципиальный вопрос возникает в контексте мирного процесса на Южном Кавказе. Масштабное перевооружение Армении происходит в тот момент, когда Баку и Ереван пытаются перейти от многолетнего конфликта к устойчивой системе мира. Сам факт обсуждения реализации мирного соглашения на встрече Моди и Пашиняна показывает, насколько тесно сегодня связаны военно-политическая и дипломатическая повестки.

С одной стороны, Армения имеет суверенное право укреплять собственную обороноспособность и диверсифицировать источники вооружений. С другой — дальнейшее насыщение армянской армии современными системами объективно влияет на восприятие регионального баланса. В Баку индийские поставки могут рассматриваться не как обычная коммерческая деятельность, а как фактор, способный осложнить формирование атмосферы доверия.

Здесь возникает важное противоречие. Индия не заявляет о намерении препятствовать армяно-азербайджанскому миру, и было бы неправильно утверждать, что Нью-Дели сознательно стремится сорвать мирный процесс. Однако последствия его политики могут отличаться от первоначальных коммерческих целей. Чем активнее одна из сторон конфликта модернизирует свои вооружённые силы, тем больше другая сторона вынуждена учитывать потенциальное изменение баланса сил.

Поэтому вопрос заключается не в том, препятствует ли Индия миру намеренно, а в другом: может ли масштабное военно-техническое сотрудничество с Арменией одновременно способствовать её безопасности и не усложнять окончательную консолидацию мира на Южном Кавказе? Если военная модернизация будет опережать политическую нормализацию, она способна сохранять логику взаимного сдерживания даже после прекращения активного конфликта.

Для Нью-Дели армянское направление важно и по более широкой геоэкономической причине. Индия стремится укреплять связи с Ираном, Центральной Азией и европейскими рынками. Одним из ключевых элементов этой стратегии остаётся порт Чабахар, позволяющий Индии развивать альтернативные маршруты в обход Пакистана. Параллельно Нью-Дели, Ереван и Тегеран развивают трёхстороннее сотрудничество, в том числе в рамках Международного транспортного коридора «Север — Юг». В 2025 году представители трёх стран обсуждали дальнейшее развитие этого направления.

Так постепенно складывается более широкая геополитическая конструкция: Индия заинтересована одновременно в Иране, армянском направлении и доступе к Кавказу и европейским рынкам. Речь не идёт о едином проекте, объединяющем оборонное сотрудничество и транспортную инфраструктуру, однако совпадение стратегических интересов очевидно.

Есть и фактор региональной конкуренции. Индия и Пакистан остаются стратегическими соперниками, Турция тесно сотрудничает с Исламабадом, а Азербайджан и Турция обладают устойчивыми политическими и экономическими связями. Поэтому укрепление отношений Нью-Дели с Ереваном неизбежно воспринимается через более широкий региональный контекст.

При этом было бы ошибкой сводить индийско-армянское партнёрство исключительно к противостоянию с Азербайджаном, Турцией или Пакистаном. Нью-Дели заинтересован прежде всего в расширении собственной стратегической автономии и стремится одновременно развивать отношения с различными центрами силы. Армения в этом смысле становится удобной точкой входа в регион, где Индия прежде практически не имела самостоятельного военно-технологического присутствия.

Французское направление армянской оборонной политики также дополняет эту картину. Париж предлагает Еревану не только вооружения, но и более широкое политическое сближение с европейской системой безопасности. Индийская модель иная: её основой является прежде всего военно-промышленное и технологическое партнёрство. В результате Армения формирует многослойную систему внешних связей, в которой разные партнёры выполняют различные функции.

Для Индии армянский рынок при этом может стать важным элементом глобальной экспортной стратегии. Если индийская техника успешно адаптируется к условиям Южного Кавказа, а сотрудничество перейдёт от поставок к обслуживанию, совместной разработке и локализации, полученный опыт можно будет использовать на других рынках.

Однако у этой стратегии есть ограничения. Индии ещё предстоит доказать способность создавать полноценную глобальную инфраструктуру послепродажного обслуживания, обеспечивать долгосрочные поставки комплектующих и снижать зависимость отдельных проектов от зарубежных технологий и компонентов. Поэтому главным показателем успеха для Нью-Дели станет не столько количество новых контрактов, сколько их превращение в устойчивые военно-технологические партнёрства.

В перспективе индийско-армянское сотрудничество может расшириться на беспилотные и контрбеспилотные системы, радиоэлектронную борьбу, радиолокацию, высокоточные боеприпасы и другие технологии. Но его наиболее важным результатом может стать формирование устойчивой модели индийского присутствия за пределами Южной Азии.

Таким образом, встреча Моди и Пашиняна в Бишкеке стала подтверждением уже сформировавшегося тренда. Индия и Армения постепенно переходят от отношений «поставщик — покупатель» к более глубокому военно-технологическому партнёрству. Для Еревана это возможность диверсифицировать оборонные связи и получить доступ к новой промышленной базе. Для Нью-Дели — возможность продвигать собственный ВПК, закрепиться на Южном Кавказе и одновременно развивать более широкую стратегию региональной связности.

Однако чем глубже Индия вовлекается в военно-техническое развитие Армении, тем труднее ей оставаться исключительно коммерческим поставщиком. Её решения уже влияют на восприятие баланса сил в регионе и неизбежно оцениваются с точки зрения их последствий для армяно-азербайджанских отношений.

В конечном счёте перед Нью-Дели возникает дилемма: оборонный экспорт позволяет Индии расширять своё влияние и укреплять позиции собственного ВПК, но одновременно требует учитывать последствия этого присутствия для региональной стабильности. Если военно-техническое сотрудничество с Арменией будет развиваться быстрее, чем политическая нормализация между Баку и Ереваном, Индия рискует стать не только поставщиком вооружений, но и фактором, который объективно усложняет окончательное закрепление мира на Южном Кавказе.

Именно поэтому вопрос сегодня заключается уже не только в том, сколько оружия Индия сможет продать Армении. Гораздо важнее, какую роль Нью-Дели хочет играть на Южном Кавказе — исключительно поставщика вооружений или нового геополитического игрока, готового учитывать последствия своей оборонной политики для долгосрочного мира в регионе.

Заур Нурмамедов
Источник

От противостояния к диалогу: что «Игры кочевников» говорят о новой Армении

Участие премьер-министра Армении Никола Пашиняна в церемонии открытия VI Всемирных игр кочевников в Бишкеке на первый взгляд может показаться рядовым событием международной повестки. В Кыргызстан съехались представители 112 стран, а программа включает 42 дисциплины — от традиционной борьбы и конных состязаний до интеллектуальных игр и культурно-научных форумов. Однако в контексте новейшей истории Южного Кавказа присутствие армянской делегации на столь высоком уровне выглядит симптоматично. Сегодня участие Еревана в подобном формате воспринимается как естественное. Ещё несколько лет назад Всемирные игры кочевников занимали заметное место в армяно-азербайджанском информационном противостоянии.

До завершения карабахского конфликта в армянском официальном и медийном дискурсе активно использовалось противопоставление «автохтонных» армян тюркским народам, которых нередко представляли как пришлых. В этой конструкции данная тема служила инструментом негативной маркировки: понятие «кочевник» зачастую подавалось с отрицательным оттенком и противопоставлялось представлению об «оседлой цивилизации». Поэтому участие Азербайджана во Всемирных играх кочевников становилось поводом не столько для спортивных, сколько для историко-политических интерпретаций.

Особенно показателен в этом отношении 2016 год, когда состоялись II Всемирные игры кочевников. Министерство спорта Армении официально заявило, что страна не будет направлять делегацию, поскольку такой формат «не является традиционным» для армянских спортсменов. Вскоре выяснилось, что атлеты из Армении всё же приехали в Кыргызстан. Среди них были Сосе Баласанян и Гор Мкртчян, завоевавшие медали. Еревану пришлось объяснять их участие «личной инициативой», хотя представитель секретариата Игр сообщал о приглашениях, направленных через международные спортивные федерации.

Причина такой нервной реакции заключалась, в частности, в самом названии турнира. Попытка представить площадку как маркер «чуждости» Азербайджана сталкивалась с очевидным противоречием: сложно объявлять соревнования чуждыми или не соответствующими собственным традициям, когда спортсмены из Армении сами участвуют в них и борются за медали. Их присутствие создавало своеобразный зеркальный эффект и не позволяло интерпретировать форум исключительно как проявление «кочевой специфики» соседнего государства.

Через два года ситуация повторилась. В 2018 году армянские атлеты вновь приняли участие в Играх, а Сосе Баласанян завоевала бронзовую медаль в борьбе алыш. При этом спортивные результаты собственных представителей в армянском медиаполе освещались значительно менее активно, тогда как выступления азербайджанской сборной продолжали привлекать повышенное внимание. Возникал своеобразный информационный парадокс: успехи азербайджанских спортсменов могли использоваться для подтверждения тезисов об их «кочевом происхождении», тогда как аналогичные достижения армянских атлетов подобную схему интерпретации усложняли.

Со временем этот идеологический подход становился всё менее убедительным и по другой причине. Сами Всемирные игры кочевников постепенно превратились из регионального этноспортивного мероприятия в масштабный международный проект. После проведения Игр в Кыргызстане, Турции и Казахстане они стали восприниматься как площадка популяризации традиционных видов спорта и культурного наследия различных народов. Кочевая культура в рамках этого проекта получила совершенно иной смысл — связанный не с противопоставлением народов, а с культурным многообразием, спортивными традициями и международным взаимодействием. На этом фоне попытки использовать само понятие «кочевник» исключительно как негативный политический ярлык постепенно теряли эффективность.

Одновременно кардинально изменился и военно-политический контекст Южного Кавказа. После событий 2023 года начался новый этап прямого диалога между Баку и Ереваном. Важным этапом этого процесса стало парафирование в августе 2025 года текста соглашения об установлении мира и подписание совместной декларации в Вашингтоне. Эти шаги обозначили переход от многолетнего противостояния к поиску механизмов мирного сосуществования и практического взаимодействия.

В этом смысле Всемирные игры кочевников могут рассматриваться как своеобразный барометр происходящих в регионе изменений. Они показывают, как вслед за трансформацией политической реальности меняется и язык, которым государства воспринимают друг друга: от риторики об «автохтонах» и «пришлых» — к более прагматичному участию в общих международных форматах.

Именно поэтому участие Никола Пашиняна в открытии VI Всемирных игр кочевников имеет значение, выходящее за рамки протокольного мероприятия. Ещё недавно сам формат Игр мог становиться частью армяно-азербайджанского исторического и информационного спора. Сегодня же присутствие армянской делегации рядом с представителями Азербайджана и других стран выглядит значительно более естественным. Это не означает, что все противоречия прошлого исчезли или что политические и общественные нарративы региона полностью изменились. Однако сама динамика показывает: пространство для конфронтационных интерпретаций постепенно сужается, а международные спортивные и культурные площадки всё чаще становятся инструментом взаимодействия, а не продолжением политического противостояния.

В этом и заключается главный символический смысл нынешних Игр: то, что ещё недавно могло использоваться как повод для разделения, сегодня становится площадкой для совместного присутствия. Для Южного Кавказа, пережившего десятилетия конфликта, это само по себе является важным признаком изменения региональной атмосферы.

Заур Нурмамедов
Источник

Индийская стратегия в Центральной Азии: зачем Нью-Дели сближает Ташкент и Баку

29–30 августа 2026 года Ташкент стал площадкой для четвёртого государственного визита индийского премьера Нарендры Моди в Узбекистан. Внешнеполитические обозреватели расценили его не просто как очередной эпизод индийской дипломатии в Центральной Азии, а как важный шаг в формировании новой региональной архитектуры.

Переговоры Моди и узбекского президента Шавката Мирзиёева завершились подписанием совместного заявления о повышении двусторонних отношений до уровня всеобъемлющего стратегического партнёрства. Индийский премьер также был удостоен высшей государственной награды Узбекистана — ордена «Олий Даражали Дўстлик». Однако за символическими жестами стоит широкий комплекс договорённостей в торговле, обороне, энергетике, цифровой трансформации, фармацевтике, критически важных минералах, образовании и гуманитарной сфере. Стороны также поставили цель довести двустороннюю торговлю до 5 млрд долларов к 2030 году и договорились о создании долгосрочного механизма поставок урана в Индию.

Для Нью-Дели значение Узбекистана в последние годы заметно выросло. На фоне расширения китайского экономического присутствия в Центральной Азии и отсутствия прямого сухопутного сообщения через Пакистан Ташкент становится одним из ключевых партнёров Индии в регионе. Нью-Дели стремится развивать отношения не только через гуманитарную дипломатию, но и посредством конкретных экономических и оборонных проектов.

Создание механизма координации под руководством министров иностранных дел позволит сторонам систематизировать политический диалог. Особое значение для Индии имеет сотрудничество в сфере критически важных минералов: доступ к редкоземельным металлам, литию и другим ресурсам способен помочь Нью-Дели диверсифицировать цепочки поставок. Договорённости в энергетике, включая мирный атом, возобновляемые источники энергии и долгосрочные поставки урана, создают дополнительные возможности для индийского бизнеса.

Серьёзный потенциал сохраняется и в торговле. Индия заинтересована в расширении экспорта электротехнической и машиностроительной продукции, автомобилей и фармацевтики. Совместная рабочая группа по нетарифным барьерам и подготовка технико-экономического обоснования преференциального торгового соглашения должны создать условия для дальнейшего роста товарооборота. При этом достижение отметки в 5 млрд долларов потребует устранения существенных логистических и институциональных препятствий.

Визит имеет и политическое измерение. Ташкент подтвердил поддержку кандидатуры Индии на постоянное членство в Совете Безопасности ООН. Военно-техническое сотрудничество, включая учения «Дустлик», даёт Нью-Дели возможность укреплять свои позиции в регионе, где традиционно сильны позиции России, а влияние Китая продолжает расти.

Главным ограничением для Индии остаётся география. Между Индией и Узбекистаном нет прямого сухопутного сообщения, поэтому торговые потоки требуют сложных мультимодальных маршрутов через третьи страны. Это увеличивает стоимость перевозок и снижает конкурентоспособность индийской продукции. Маршрут самолёта Моди в Ташкент, следовавшего в обход воздушного пространства Пакистана через Бангладеш, Мьянму и Китай, стал наглядной иллюстрацией этой проблемы.

Именно здесь возникает значение Азербайджана. Для Нью-Дели Баку представляет интерес как энергетический партнёр и потенциальное транзитное звено между Южной Азией, Каспийским регионом, Кавказом и Европой. Индийская ONGC Videsh инвестировала более 1,2 млрд долларов в активы Азербайджана, включая участие в месторождении «Азери–Чираг–Гюнешли» и нефтепроводе Баку–Тбилиси–Джейхан.

Транспортный потенциал этого направления не менее важен. Южно-Западный транспортный коридор через Иран, Азербайджан и Грузию способен стать одним из альтернативных маршрутов между Индией и европейскими рынками. Для Нью-Дели это возможность диверсифицировать транспортные связи и частично компенсировать отсутствие прямого сухопутного доступа к Центральной Азии. В более широком контексте Узбекистан и Азербайджан могут рассматриваться как два взаимодополняющих направления индийской стратегии: первый позволяет укреплять присутствие непосредственно в Центральной Азии, второй — расширять связи с Каспийским регионом и Кавказом.

При этом индийско-азербайджанские отношения имеют и политические ограничения. Между Баку и Нью-Дели существуют различия по отдельным региональным и международным вопросам, поэтому дальнейшее развитие экономического и транспортного сотрудничества будет зависеть и от способности сторон поддерживать устойчивый политический диалог.

Ещё одним серьёзным вызовом для Индии остаётся конкуренция с Китаем. Пекин уже обладает значительным экономическим и инфраструктурным присутствием в Узбекистане и других странах Центральной Азии. Нью-Дели предстоит конкурировать с Китаем не только за контракты, но и за политическое и технологическое влияние. При этом многовекторность Ташкента ограничивает возможность Индии рассчитывать на исключительное влияние: Узбекистан заинтересован в сотрудничестве с несколькими центрами силы одновременно.

Для самого Узбекистана сближение с Индией является важным инструментом диверсификации внешних связей. Всеобъемлющее стратегическое партнёрство укрепляет позиции Ташкента на международной арене, а сотрудничество с Индией открывает доступ к технологиям, инвестициям и производственным компетенциям. Особенно перспективны фармацевтика, здравоохранение, цифровизация, сельское хозяйство и космические технологии.

Гуманитарное сотрудничество дополняет экономическую составляющую. Более 2700 граждан Узбекистана прошли обучение по программе ITEC, свыше 400 студентов получили стипендии ICCR. Расширение академических обменов, создание стипендии имени Лала Бахадура Шастри и программа культурного сотрудничества на 2026–2030 годы способствуют формированию устойчивых связей между обществами двух стран. Отдельное значение имеет индийский грант в размере 1 млн долларов на экологическую реабилитацию района Аральского моря.

Однако и для Ташкента существуют риски. Главный из них — экономическая асимметрия. В случае заключения преференциального торгового соглашения узбекский рынок может столкнуться с резким ростом конкуренции со стороны индийских компаний, особенно в фармацевтике, автомобилестроении и электротехнике. Поэтому расширение торговли должно сопровождаться локализацией производства, передачей технологий и развитием совместных предприятий. В противном случае Узбекистан рискует остаться преимущественно рынком сбыта.

Геополитический фактор также требует осторожности. Углубление связей с Индией потенциально может вызвать вопросы у Пакистана и восприниматься в более широком контексте конкуренции между Нью-Дели и Пекином. Ташкенту поэтому необходимо сохранять многовекторность и избегать превращения экономического сотрудничества с Индией в инструмент геополитического противостояния.

В целом визит Моди можно рассматривать как попытку перевести индийско-узбекские отношения от декларативного партнёрства к более практической модели. Для Индии это возможность укрепить позиции в Центральной Азии, получить доступ к ресурсам и рынкам и одновременно развивать альтернативные транспортные связи через Иран, Азербайджан и Южный Кавказ. Для Узбекистана — возможность привлечь инвестиции и технологии и расширить пространство для внешнеэкономического манёвра.

Однако конечный результат будет зависеть не от количества подписанных документов, а от их практической реализации. Индии предстоит преодолеть географические ограничения и конкурировать с уже сильными позициями Китая, тогда как Узбекистану необходимо сохранить баланс между внешними партнёрами и защитить собственные экономические интересы. Если сторонам удастся решить эти задачи, визит Моди действительно может стать началом нового этапа не только индийско-узбекских отношений, но и более широкого укрепления присутствия Индии в Центральной Азии и Каспийском регионе.

Заур Нурмамедов
Источник

Кабул расширяет пространство для манёвра: США, Турция и Азербайджан в новой стратегии «Талибана»

Пять лет спустя после возвращения к власти движение «Талибан» вновь пытается пробить брешь в международной изоляции, публично заявляя о готовности восстановить дипломатические контакты с США. Сам факт такого обращения к бывшему главному противнику выглядит парадоксально. В 2021 году уход американских войск и стремительное падение поддерживаемого Западом афганского правительства стали для талибов символом военной победы. Однако спустя пять лет выяснилось, что победить противника на поле боя значительно проще, чем превратить эту победу в международную легитимность, устойчивую экономику и полноценное место в мировой финансовой системе.

Афганистан фактически управляется «Талибаном» с августа 2021 года. Движение удерживает власть, контролирует государственный аппарат и территорию, поддерживает рабочие отношения с рядом региональных держав, но при этом не получило полноценного международного признания. Этот разрыв между фактическим контролем над страной и её положением в мировой системе постепенно становится главным ограничителем талибского правления.

Поэтому обращение к Вашингтону следует рассматривать не как внезапный дипломатический разворот, а как признание пределов собственной стратегии. За пять лет Кабул убедился, что отношения с Китаем, Россией, Ираном и соседними государствами позволяют расширять пространство для внешнеполитического манёвра, но не способны полностью заменить доступ к глобальной финансовой системе. Региональные партнёры готовы торговать с Афганистаном, инвестировать в отдельные проекты и обсуждать вопросы безопасности, однако полноценное возвращение страны в мировую экономику требует более широкого международного взаимодействия.

Наиболее болезненным вопросом остаются афганские государственные активы, замороженные за рубежом. Для Кабула это не просто финансовый ресурс. Речь идёт о возможности восстановить нормальную работу финансовой системы, расширить пространство для экономической политики и снизить зависимость от гуманитарной помощи. Поэтому диалог с США имеет вполне прагматический смысл: от позиции Вашингтона зависит значительная часть возможностей Афганистана по преодолению финансовых ограничений.

Именно здесь проявляется главный парадокс последних пяти лет. «Талибан» добился того, чего стремился достичь военным путём, — заставил США уйти из Афганистана. Но американское влияние не исчезло вместе с последним военнослужащим. Оно переместилось из военной сферы в финансовую, дипломатическую и санкционную. Вашингтон больше не контролирует Кабул непосредственно, однако сохраняет инструменты, способные существенно влиять на международное положение афганского режима.

При этом важно различать дипломатический контакт, экономическую нормализацию и официальное признание. Кабул может вести переговоры с американской стороной, обсуждать санкционные ограничения и финансовые механизмы, не получая полноценного дипломатического признания. Для США такой формат потенциально удобен: Вашингтон способен взаимодействовать с фактической властью Афганистана там, где это отвечает американским интересам, одновременно сохраняя политическую дистанцию от режима.

Поэтому ожидать быстрого американо-афганского примирения было бы ошибкой. Главная проблема находится не во внешней политике «Талибана», а внутри самого Афганистана. Ограничение прав женщин, отсутствие полноценной политической инклюзивности, подавление оппозиционной активности и другие элементы внутреннего курса остаются принципиальными препятствиями для нормализации отношений с Западом. Для Вашингтона вопрос заключается не только в том, готов ли Кабул разговаривать, но и в том, готов ли он что-либо менять.

Здесь возникает фундаментальное противоречие. Талибы хотят получить экономические и дипломатические преимущества нормализации, сохранив собственную политическую и идеологическую модель. США, напротив, заинтересованы в том, чтобы возможное сближение сопровождалось конкретными изменениями в поведении афганских властей. Стороны могут договориться по отдельным вопросам, но гораздо сложнее найти компромисс по направлениям, которые каждая из них считает принципиальными.

Показателен и выход риторики Кабула за пределы собственно американо-афганских отношений. Призыв отказаться от «воинственного настроя» американской политики в Центральной Азии отражает стремление «Талибана» представить себя не объектом международной политики, а самостоятельным участником региональной системы безопасности.

У Афганистана действительно есть аргументы. Центральная Азия напрямую сталкивается с последствиями нестабильности на южных границах. Трансграничный терроризм, деятельность экстремистских группировок, наркотрафик, нелегальная миграция и другие угрозы делают Афганистан частью региональной повестки независимо от отношения соседей к режиму. Для Узбекистана, Туркменистана и Таджикистана афганский фактор — непосредственная проблема национальной безопасности.

Одновременно Афганистан становится потенциальным звеном более масштабных транспортных и энергетических проектов. Поэтому региональные государства заинтересованы не столько в политической легитимации «Талибана», сколько в создании механизмов практического взаимодействия с ним. Кабул стремится использовать эту заинтересованность как дипломатический ресурс, продвигая простую формулу: изоляция Афганистана не решает региональные проблемы, тогда как взаимодействие с его фактическими властями позволяет хотя бы частично их контролировать.

На этом фоне особое значение могут приобретать Турция и Азербайджан. Для Кабула это потенциальный канал выхода к более широкой евразийской экономической и дипломатической инфраструктуре. Турция занимает особое положение: с одной стороны, она поддерживает рабочие контакты с афганскими властями, с другой — остаётся членом НАТО и сохраняет тесные политические и экономические связи с США. Поэтому Анкара потенциально способна выступать одним из каналов коммуникации между Кабулом и западными столицами, не становясь при этом прямым представителем американской политики.

Для Турции афганское направление также связано с более широкой стратегией укрепления влияния в Центральной Азии и развития транспортных связей между Востоком и Западом. Стабильный Афганистан в этой логике рассматривается не только как вопрос безопасности, но и как потенциальное звено будущих торговых цепочек. При этом Анкара вряд ли заинтересована в политической ответственности за легитимацию «Талибана»: её стратегия, скорее, будет строиться вокруг прагматичного взаимодействия при сохранении отношений с западными партнёрами.

Здесь появляется и азербайджанский фактор. Баку заинтересован в укреплении своей роли в транзитной архитектуре между Центральной Азией, Каспийским регионом, Кавказом и Турцией. Если Афганистан постепенно будет включаться в региональные транспортные и торговые проекты, это может создать дополнительные возможности для маршрутов, связывающих Центральную Азию с Южным Кавказом, Турцией и европейскими рынками. Для Азербайджана речь идёт прежде всего не о политическом сближении с «Талибаном», а об укреплении собственной роли одного из ключевых транзитных узлов Евразии.

В этом смысле интересы Кабула, Анкары и Баку частично пересекаются, хотя их стратегические цели различаются. Афганистан ищет выход из международной изоляции, Турция — расширение регионального влияния и транспортных связей, Азербайджан — укрепление своей позиции в евразийской логистике. Поэтому афганский вопрос постепенно становится частью более масштабной борьбы за архитектуру торговых маршрутов от Центральной Азии и Каспия до Кавказа, Турции и Европы.

Однако и здесь существуют пределы. Активизация отношений с Китаем, Россией, Ираном, Турцией, Азербайджаном и государствами Центральной Азии расширяет пространство для манёвра, но не решает проблему доступа Афганистана к западным финансовым институтам и рынкам. Эти государства преследуют собственные интересы и готовы сотрудничать с Кабулом прежде всего там, где это отвечает их экономическим или стратегическим задачам.

Именно поэтому обращение к Вашингтону следует понимать как попытку диверсифицировать внешнюю политику, а не как отказ от сотрудничества с Востоком. Кабул не собирается выбирать между США, Китаем, Россией, Турцией и региональными державами. Его задача более практична: получить максимальное число внешних каналов при минимальном количестве политических обязательств. В этом смысле дипломатия «Талибана» становится дипломатией балансирования.

Но и США вряд ли заинтересованы в возвращении к модели масштабного присутствия в Афганистане. После двадцати лет войны Вашингтон не имеет ни политической, ни общественной мотивации повторять прежний сценарий. Если американская сторона и пойдёт на расширение контактов, то прежде всего по направлениям, где существуют конкретные интересы: безопасность, борьба с террористическими группировками, предотвращение региональной дестабилизации, судьба американских граждан и финансовые вопросы.

Таким образом, нынешняя инициатива Кабула — не попытка вернуться под западный зонтик и не начало стратегического разворота к США. Речь идёт о попытке снять наиболее болезненные ограничения, сохранив собственную политическую модель. «Талибан» постепенно сталкивается с простой, но неприятной реальностью: контроль над территорией даёт власть внутри страны, но не гарантирует полноценного места в международной системе.

Именно поэтому обращение к Вашингтону — одновременно дипломатический манёвр и признание того, что одной региональной поддержки недостаточно. Талибы не обязательно хотят стать партнёрами США. Их задача гораздо прагматична — добиться ослабления тех ограничений, которые мешают Афганистану нормализовать внешние связи, не поступаясь при этом основами собственной системы.

Вопрос теперь заключается в цене такой нормализации. Если Кабул хочет получить доступ к замороженным активам, расширить экономические связи и восстановить полноценные финансовые каналы, ему придётся столкнуться с требованиями, затрагивающими саму основу его политической модели. Как раз здесь проходит настоящая граница возможного американо-афганского сближения. Переговоры начать сравнительно легко. Гораздо сложнее убедить «Талибан» заплатить за них политическую цену.

Наиболее вероятный сценарий — не быстрое примирение, а постепенное и ситуативное сближение по отдельным направлениям. Кабул будет добиваться уступок, не отказываясь от своей идеологии, а Вашингтон — проверять, насколько далеко талибы готовы отступить от наиболее спорных элементов своего курса. В результате отношения могут перейти из состояния почти полной конфронтации в режим прагматического сосуществования.

И в этом заключается главный итог пяти лет правления «Талибана»: военная победа дала движению власть, но не дала ему свободы от внешних обстоятельств. Сегодня Кабул пытается превратить бывшего противника из источника давления в инструмент нормализации. Удастся ли ему это, зависит не только от готовности США разговаривать, но и от способности самого «Талибана» принять простую реальность: международная легитимность имеет цену, которую невозможно оплатить одной лишь демонстрацией силы.

Заур Нурмамедов
Источник

Один матч не может перечеркнуть 18 лет: почему Гурбан Гурбанов заслуживает доверия

Иногда футбол бывает удивительно несправедлив к тем, кто слишком долго добивался успеха. Еще вчера Гурбан Гурбанов был тренером, при котором «Карабах» превратился из амбициозного азербайджанского клуба в постоянного участника европейских турниров. Сегодня после одного матча часть азербайджанских СМИ и экспертов уже задается вопросом, не пришло ли время перемен.

Поражение от нидерландского «Твенте» со счетом 1:4 действительно стало болезненным. Более того, оно заслуживает серьезного разбора. «Карабах» имел преимущество после первой встречи, первым забил в ответном матче, но затем позволил сопернику переломить игру и в итоге потерпел тяжелое поражение. Гурбанова можно и нужно критиковать за решения в конкретном матче. Можно обсуждать тактику, замены, выбор игроков, реакцию на изменение хода встречи. Можно задавать вопросы о состоянии команды и ее готовности к матчам такого уровня.

Но есть огромная разница между критикой одного матча и пересмотром всей тренерской эпохи. И вот здесь возникает главный вопрос: действительно ли один проигранный матч способен перечеркнуть почти два десятилетия работы? На мой взгляд, ответ очевиден: нет.

Потому что если смотреть на историю «Карабаха» не через призму последних 90 минут, а в перспективе 18 лет, становится очевидно совершенно другое. Гурбанова сегодня критикуют за то, что «Карабах» не прошел дальше в еврокубках. Но именно Гурбанов сделал так, что от азербайджанского клуба вообще начали ждать подобных достижений.

Когда в 2008 году он возглавил «Карабах», перед ним не стояла готовая европейская футбольная машина. Ее практически не существовало. Ее нужно было создавать. Сегодня участие «Карабаха» в еврокубках воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Болельщик уже не удивляется тому, что команда играет против европейских клубов. Он расстраивается, если она не проходит очередной раунд.

И это, пожалуй, один из наиболее убедительных показателей масштаба работы Гурбанова. Когда азербайджанский клуб впервые выходит на серьезный европейский уровень, это воспринимается как историческое событие. Когда он делает это регулярно, история превращается в привычку. А затем привычка превращается в требование. И в какой-то момент человек начинает получать претензии уже не за то, что он не сделал невозможного, а за то, что он не сделал невозможного в очередной раз.

Именно в этом заключается парадокс нынешней ситуации. Возможно, самая большая проблема Гурбанова сегодня — это его собственный успех. Он настолько высоко поднял планку «Карабаха», что достижения, которые еще несколько лет назад воспринимались бы как сенсация, теперь оцениваются как минимально необходимый результат.

Гурбанов пришел в «Карабах» не для того, чтобы продолжить уже существующую европейскую традицию. Он сам во многом эту традицию создал. При нем клуб стал главной футбольной силой Азербайджана, превратился в постоянного участника еврокубков и сформировал систему, способную годами конкурировать за пределами страны.

В сезоне 2017/18 «Карабах» стал первым азербайджанским клубом, пробившимся в групповой этап Лиги чемпионов. Более того, команда дважды сыграла вничью с мадридским «Атлетико» — и в Баку, и в Мадриде. Для азербайджанского футбола это было событие исторического масштаба. Но еще важнее другое: этот успех не оказался случайным всплеском. После него «Карабах» не исчез с европейской карты. Напротив, команда продолжила регулярно выступать в еврокубках, а победы над такими клубами, как «Бенфика» и «Копенгаген», постепенно перестали восприниматься как невозможное чудо.

И здесь возникает вопрос, который критикам Гурбанова стоило бы задать самим себе: если он действительно настолько плох как тренер, почему именно при нем азербайджанский клуб достиг того, чего до него не достигал никто? Почему именно при нем «Карабах» превратился в регулярного представителя Азербайджана в Европе? Почему именно от этой команды сегодня ждут побед над клубами из гораздо более богатых футбольных чемпионатов?

Ответ заключается не в случайности. Ответ — в системе. Мировой футбол уже неоднократно показывал, что подобная ситуация может стать ловушкой для тренера, который слишком долго остается успешным. Один из наиболее ярких примеров — Алекс Фергюсон. В определенный момент его работа в «Манчестер Юнайтед» также стала восприниматься через призму неудач. Команда перестала доминировать так, как прежде, ушли ключевые игроки, появились вопросы о способности тренера построить новое поколение команды. В середине 2000-х звучали разговоры о том, что эпоха Фергюсона подходит к концу.

Но руководство «Манчестер Юнайтед» не стало автоматически связывать каждый кризис с необходимостью увольнения тренера. Фергюсону дали возможность перестроить команду. Появились новые футболисты, изменилась структура состава, постепенно сформировалось новое поколение, которое вновь привело клуб к вершине английского и европейского футбола.

Конечно, сравнивать «Карабах» с «Манчестер Юнайтед» напрямую было бы неправильно. Разные страны, бюджеты, масштабы и совершенно разные футбольные рынки. Но важна не величина клубов, а сама логика. Великий тренер не обязан выигрывать каждый сезон. Он обязан быть способен пережить поражение, понять причины кризиса и адаптировать свою команду.

В этом смысле еще интереснее пример Диего Симеоне. Когда Симеоне пришел в «Атлетико», он изменил представление о том, чего способен добиться мадридский клуб. «Атлетико» стал чемпионом Испании, дважды дошел до финала Лиги чемпионов, регулярно конкурировал с «Реалом» и «Барселоной» и превратился в одну из ведущих сил европейского футбола.

Но затем произошло то, что часто происходит с успешными тренерами. То, что раньше казалось достижением, постепенно становится нормой. А когда норма перестает восприниматься как успех, начинается поиск виноватого. После неудачных сезонов вокруг Симеоне вновь и вновь возникает вопрос: не исчерпал ли он себя?

И здесь пример Симеоне особенно полезен для разговора о Гурбанове. Авторитет не должен превращаться в иммунитет от критики. Но и критика не должна превращаться в требование перемен после каждого болезненного результата. Между этими двумя крайностями и находится профессиональный подход.

Именно поэтому матч с «Твенте» необходимо разобрать. «Карабах» приехал из Нидерландов с победой 1:0. В ответной встрече команда забила первой. Ситуация выглядела практически идеальной. Но затем произошел перелом. Команда не смогла удержать преимущество, допустила ошибки и в концовке позволила сопернику довести счет до 1:4.

Это серьезный повод для анализа. Почему команда не справилась с психологическим давлением? Почему после изменения ситуации на поле не удалось перестроиться? Почему «Карабах» позволил сопернику получить инициативу? Насколько удачными были замены? Почему команда не смогла сохранить контроль над игрой?

На все эти вопросы Гурбанов должен отвечать. Но ответы на них не должны автоматически превращаться в вывод: «Значит, тренер должен уйти». Это совершенно разные вещи. В современном футболе есть опасная привычка после поражения искать одного виновного. Проиграли — виноват тренер. Не забили — виноват нападающий. Пропустили — виновата защита. Вылетели — надо менять всех.

Но футбольный клуб не работает как кнопка на пульте управления. Особенно клуб, который строился почти два десятилетия. Гурбанов создал не только состав. Он создал футбольную культуру «Карабаха», определенный стиль работы, принципы комплектования, отношение к еврокубкам и систему, способную переживать смену поколений. Игроки уходили. Другие приходили. Состав менялся. Футбол менялся. Соперники становились сильнее. Но «Карабах» продолжал оставаться конкурентоспособным.

Именно поэтому увольнение Гурбанова — это не просто замена человека на тренерской скамейке. Это потенциальная смена всей философии клуба. А заменить тренера легко. Заменить человека, который 18 лет строил систему, гораздо сложнее. Тем более что «Карабах» конкурирует в Европе с клубами из стран, где футбольный рынок значительно крупнее. Разница касается не только бюджета. Это более глубокий рынок игроков, академии, скаутинг, инфраструктура, телевизионные доходы, трансферные возможности и глубина состава.

На этом фоне многолетнее присутствие азербайджанского клуба среди участников европейских турниров — далеко не рядовой результат. Именно поэтому оценивать Гурбанова нужно не только по вопросу «сколько матчей он выиграл в этом сезоне?». Нужно задать другой вопрос: где находился «Карабах» до Гурбанова — и где он находится сегодня?

Вот это и есть честный критерий. При этом защищать Гурбанова — не значит объявлять его непогрешимым. Если команда перестает развиваться, это необходимо признавать. Если модель нуждается в обновлении — ее нужно обновлять. Если состав требует усиления — руководство должно усиливать его. Если определенные тактические решения больше не работают — Гурбанов должен искать новые. Если команда системно повторяет одни и те же ошибки — это уже не случайность, а проблема, которую нельзя списывать на один неудачный матч.

Стабильность — достоинство до тех пор, пока она не превращается в застой. Но застой нельзя доказывать одним поражением. Для этого нужна тенденция, серия матчей, несколько сезонов, объективный анализ результатов и качества футбола. Возможно, «Карабаху» сейчас действительно необходимо обновление. Возможно, нужны новые футболисты, более сильные трансферы, усиление отдельных позиций или новые тактические решения. Возможно, некоторые элементы модели Гурбанова требуют пересмотра. Но обновить систему — не значит разрушить систему.

Именно поэтому вопрос сегодня должен звучать не так: «Не пора ли менять Гурбанова?» Гораздо правильнее спросить: «Что нужно изменить в «Карабахе», чтобы Гурбанов смог вывести команду на следующий уровень?». Это две совершенно разные философии. Первая ищет виноватого. Вторая ищет решение.

Гурбан Гурбанов уже вошел в историю азербайджанского футбола. Он выиграл многочисленные национальные титулы, сделал «Карабах» доминирующей силой внутри страны, вывел его в Лигу чемпионов, добивался исторических результатов против европейских клубов и на протяжении многих лет обеспечивал Азербайджану стабильное присутствие на международной футбольной арене.

Но, возможно, главное его достижение заключается даже не в количестве трофеев. Он изменил саму планку ожиданий. Когда-то вопрос стоял так: «Сможет ли азербайджанский клуб вообще сыграть в групповой стадии европейского турнира?». Сегодня вопрос звучит иначе: «Почему “Карабах” не прошел дальше?». И это огромная разница.

Потому что человек, который однажды совершил невозможное, становится жертвой собственного успеха: невозможное постепенно превращается в обязательное. Победа уже не вызывает прежнего удивления. Поражение — вызывает. В этом и заключается ирония нынешней ситуации. Гурбанову предъявляют претензии за несоответствие стандартам, которые во многом он сам для себя создал.

Его можно критиковать. Ему можно указывать на ошибки. От него можно требовать новых побед. Более того, именно потому, что он поднял «Карабах» на такой уровень, требования к нему должны быть высокими. Но высокие требования и требование отставки — не одно и то же.

Поражение от «Твенте» необходимо разобрать. Ошибки необходимо исправить. Команду необходимо усиливать там, где это действительно требуется. Гурбанов должен доказать, что способен адаптировать созданную им систему к новым вызовам.

Но если он это сделает, матч с «Твенте» останется всего лишь болезненной страницей длинной истории. Если же подобные поражения станут повторяться из года в год, если команда перестанет развиваться, и прежняя модель больше не будет работать, тогда разговор о смене тренера будет не только допустимым, но и необходимым.

Но до этого момента делать вывод о 18-летней работе на основании одного вечера — значит судить историю по одному кадру. Есть простая истина: тренера можно судить по одному матчу, но великого тренера нельзя оценивать одним матчем.

И если сегодня от Гурбанова требуют гораздо большего, чем требовали десять или пятнадцать лет назад, это не обязательно свидетельствует о его провале. В определенной степени это свидетельство его успеха. Ирония заключается в том, что теперь Гурбанову предъявляют претензии за несоответствие стандартам, которые он сам поднял настолько высоко, что участие «Карабаха» в европейских турнирах стало восприниматься как обыденность.

Поэтому, прежде чем требовать его ухода, стоит ответить на один простой вопрос: кто еще в истории азербайджанского футбола доказал, что способен сделать больше?

Пока убедительного ответа на этот вопрос нет.

А значит, один проигранный матч — каким бы болезненным он ни был — не должен становиться основанием для того, чтобы перечеркнуть человека, который почти два десятилетия доказывал обратное.

Заур Нурмамедов
Источник

Азербайджан меняет структуру торговли с Россией: Москва теряет позиции

Торговля между Азербайджаном и Россией переживает заметное охлаждение, однако гораздо важнее самого падения товарооборота то, как именно меняется его структура. По данным Государственного таможенного комитета Азербайджана, за январь–июль 2026 года объём взаимной торговли составил $2,110 млрд, сократившись на $959,97 млн, или 31,2%, по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. При этом азербайджанский экспорт в Россию вырос на 3,9% — до $749,55 млн, тогда как российский импорт в Азербайджан обвалился на 42% — до $1,360 млрд.

Именно эта асимметрия является главным показателем происходящих изменений. Азербайджан не закрывает российский рынок для своей продукции: напротив, экспорт продолжает расти. Одновременно российские товары теряют позиции на азербайджанском рынке. Поэтому речь идёт не просто о временном сокращении двустороннего товарооборота, а о возможной перестройке самой модели экономических отношений между двумя странами.

Ещё год назад подобная динамика выглядела бы неожиданно. По итогам 2025 года товарооборот между Азербайджаном и Россией достиг примерно $4,92 млрд, увеличившись на 2,5% по сравнению с 2024 годом. Россия оставалась одним из крупнейших торговых партнёров Азербайджана, однако уже в 2026 году её доля начала заметно сокращаться. За семь месяцев на российское направление пришлось около 7,2% общего внешнеторгового оборота республики. При этом доля России в азербайджанском экспорте составила 3,8%, а в импорте — 13,7%.

Эти цифры показывают важную особенность нынешнего процесса. Российский рынок сохраняет значение для азербайджанских производителей, но Россия постепенно теряет роль одного из ключевых источников импорта для самого Азербайджана. Иными словами, зависимость становится менее симметричной: Баку по-прежнему заинтересован в продаже своей продукции в России, тогда как потребность в российских товарах частично компенсируется за счёт других направлений.

Особенно устойчивым остаётся азербайджанский экспорт продовольствия. Россия традиционно является одним из важнейших рынков для сельскохозяйственной продукции Азербайджана — овощей, фруктов и другой продукции агропромышленного сектора. За семь месяцев 2026 года экспорт Азербайджана в Россию достиг $749,55 млн, несмотря на общее ухудшение политического климата. Это говорит о том, что коммерческая взаимозависимость в отдельных сегментах обладает значительной инерцией и не исчезает автоматически вслед за политическими разногласиями.

Совершенно иначе выглядит ситуация с российскими поставками. Их сокращение затрагивает широкий спектр товаров — от сырья и топлива до металлов, зерна, удобрений, машин и электрооборудования. Поэтому нынешний спад означает для Азербайджана не просто уменьшение закупок у одного партнёра, а необходимость перестраивать отдельные цепочки снабжения. Насколько этот процесс окажется долговременным, будет зависеть от того, насколько легко российские товары могут быть заменены продукцией из других стран.

И здесь особенно важна общая динамика внешней торговли Азербайджана. Снижение российских поставок происходит на фоне дальнейшей диверсификации импорта. Китай и Турция уже занимают ведущие позиции среди поставщиков республики. По итогам января–июля 2026 года импорт из Турции составил около $1,345 млрд, снизившись всего на 0,4% в годовом выражении, тогда как российский импорт за тот же период сократился на 42%.

Это позволяет предположить, что нынешняя трансформация связана не только с политическим кризисом между Москвой и Баку. Одновременно происходит более долгосрочный процесс диверсификации внешнеэкономических связей Азербайджана. Если российские товары сокращают своё присутствие, часть освободившегося пространства потенциально занимают другие поставщики. В результате меняется не только объём торговли с Россией, но и относительный вес Москвы в экономической системе Азербайджана.

При этом было бы неправильно сводить происходящее к сознательному отказу Баку от российских товаров. На динамику импорта могут влиять сразу несколько факторов: изменение спроса, ценовая конъюнктура, логистика, доступность альтернативных поставщиков и изменения в структуре российского экспорта. Поэтому статистика сама по себе не позволяет утверждать, что каждое сокращение российских поставок является прямым результатом политических решений Азербайджана.

Тем не менее политический фактор нельзя игнорировать. В 2025 году отношения между Москвой и Баку пережили серьёзное осложнение, сопровождавшееся дипломатическими разногласиями и инцидентами, связанными с задержаниями азербайджанцев в Екатеринбурге. На этом фоне звучали заявления о приостановке обсуждения ряда экономических проектов. Подобные обстоятельства не обязательно непосредственно вызывают падение торговли, однако они способны повышать неопределённость для бизнеса и снижать готовность компаний инвестировать в долгосрочные совместные проекты.

Таким образом, политическое охлаждение, скорее, накладывается на уже происходящую экономическую диверсификацию. Именно сочетание этих факторов может объяснять, почему сокращение российских поставок оказалось настолько масштабным. Для Баку это создаёт одновременно и риски, и новые возможности: снижение зависимости от одного поставщика повышает устойчивость внешней торговли, но одновременно требует поиска надёжных альтернатив и сохранения конкурентоспособных условий импорта.

Показателен в этом отношении и нефтяной сектор. Азербайджан экспортирует собственную нефть, включая Azeri Light, одновременно используя российское сырьё и нефтепродукты для внутреннего рынка. Такая схема показывает, что экономические отношения нельзя полностью подчинить политической логике. Даже при ухудшении отношений государства продолжают использовать те модели торговли, которые дают им экономическую выгоду. Политическое охлаждение не отменяет экономической взаимодополняемости, но постепенно меняет её характер.

Для России последствия происходящего также неоднозначны. В относительном выражении Азербайджан имеет гораздо большее значение для российского экспорта, чем российский рынок — для совокупного внешнего экспорта Азербайджана. Но стратегическая ценность двусторонних отношений не определяется одним только объёмом торговли. Здесь особое значение приобретает география.

Азербайджан является важным звеном международного транспортного коридора «Север–Юг», соединяющего Россию с Ираном и далее с рынками Южной Азии и другими направлениями. Официальный Баку рассматривает проходящий через территорию страны участок этого коридора как один из ключевых элементов своей транспортной стратегии; в 2024 году Азербайджан и Россия подписали соглашение о сотрудничестве в развитии транзитных перевозок по маршруту, а в 2025 году к работе по западному направлению подключился и Иран.

Поэтому снижение двусторонней торговли и развитие транспортного сотрудничества не обязательно должны двигаться в одном направлении. Более того, здесь возникает своеобразный парадокс: товарооборот между Россией и Азербайджаном сокращается, но значение Азербайджана как транзитного звена может сохраняться. Для Москвы маршрут через Азербайджан важен как часть более широкого выхода к Ирану, Индии и странам Персидского залива. Для Баку — как инструмент укрепления собственной роли в евразийской логистике.

Это обстоятельство существенно ограничивает перспективы полного экономического разрыва. Даже если торговая структура продолжит меняться, у Москвы и Баку сохраняются объективные интересы в транспортной сфере. Кроме того, устойчивый спрос на азербайджанскую сельскохозяйственную продукцию в России создаёт экономическую основу для сохранения значительной части двусторонних связей.

В то же время нынешняя статистика показывает, что Азербайджан получает всё больше возможностей для маневра. Китай и Турция укрепляют позиции на его импортном рынке, а собственная транспортная политика Баку ориентирована сразу на несколько направлений — Восток–Запад и Север–Юг. Официальная стратегия Азербайджана предполагает использование географического положения страны для превращения её в крупный транзитный узел Евразии.

Для Москвы это означает, что прежняя модель, при которой Россия занимала исключительно сильные позиции в торговле с Азербайджаном, постепенно становится менее устойчивой. Для Баку же диверсификация не означает необходимости отказываться от российского направления. Скорее речь идёт о стремлении не зависеть от какого-либо одного экономического центра и одновременно сохранять рабочие отношения со всеми ключевыми партнёрами.

Именно поэтому вопрос о том, кому выгодно нынешнее охлаждение, не имеет однозначного ответа. Азербайджан получает возможность ускорить диверсификацию импорта, но рискует столкнуться с дополнительными издержками при замене отдельных российских поставок. Россия теряет часть азербайджанского рынка, однако сохраняет доступ к важному транзитному направлению и крупному рынку для собственной сельскохозяйственной и промышленной продукции. Турция и Китай потенциально получают пространство для расширения присутствия, но и для них российское направление остаётся частью более широкой региональной экономической системы.

В этом и заключается главный вывод из нынешней статистики. Российско-азербайджанская торговля не исчезает — она перестраивается. Азербайджан сохраняет заинтересованность в российском рынке сбыта, прежде всего для ненефтяной продукции, одновременно снижая зависимость от российских поставок. Россия остаётся значимым партнёром, но её относительный вес в экономике Азербайджана сокращается.

Если нынешняя тенденция сохранится, двусторонняя торговля может перейти к более избирательной модели, в которой Москва будет оставаться важным, но уже не доминирующим экономическим партнёром Баку. При этом транспорт, энергетика и продовольственный экспорт будут продолжать удерживать отношения от полного разрыва.

В конечном счёте вопрос заключается не столько в том, восстановится ли прежний показатель товарооборота в $5 млрд, сколько в том, какой будет новая структура отношений. Если Азербайджан продолжит диверсифицировать импорт, а Россия сохранит позиции на азербайджанском рынке и в транзитных проектах, экономические связи двух стран станут менее зависимыми от отдельных политических решений и одновременно более прагматичными.

Таким образом, нынешнее падение товарооборота можно рассматривать как важный индикатор более масштабного процесса: Азербайджан постепенно снижает экономическую зависимость от России, не отказываясь от самого российского направления. Для Баку это означает расширение пространства для манёвра, а для Москвы — необходимость учитывать, что прежний уровень экономического присутствия в Азербайджане уже не является гарантированным. Именно способность двух стран адаптироваться к этой новой реальности определит, станет ли нынешнее охлаждение временным эпизодом или началом долгосрочной перестройки российско-азербайджанских экономических отношений.

Заур Нурмамедов
Источник