Нелюбовь к Азербайджану становится дипломатическим приговором для Макрона

Данные очередного барометра Ipsos-BVA для La Tribune Dimanche зафиксировали новый антирекорд Эммануэля Макрона: его деятельность одобряют лишь 16% французов, тогда как 81% оценивают её отрицательно. Это худший показатель президента с момента его избрания в 2017 году. На фоне бюджетного кризиса, политической нестабильности и падения покупательной способности французское общество всё меньше воспринимает власть как способную эффективно управлять страной.

Но проблема Макрона выходит далеко за пределы рейтингов. Ослабление внутри страны постепенно отражается и на внешней политике, где Париж всё заметнее сталкивается с разрывом между своими амбициями и реальными возможностями. Франция по-прежнему претендует на роль самостоятельного центра силы и европейского лидера, однако всё чаще оказывается неспособной превращать дипломатические инициативы в конкретный политический результат.

Особенно наглядно это проявилось на Южном Кавказе, где ставка Парижа на тесную поддержку Армении привела к резкому ухудшению отношений с Азербайджаном и одновременно к сокращению французского влияния на формирующуюся региональную архитектуру.

Баку обвинил Францию в попытках дестабилизации региона, поддержке реваншистских сил и использовании международных площадок в интересах односторонней политики. Президент Ильхам Алиев неоднократно критиковал французский подход, сравнивая его с колониальной практикой. Дипломатический конфликт сопровождался высылкой французских дипломатов из Азербайджана, а дело французского гражданина, обвинённого в шпионаже в пользу Парижа и получившего десять лет заключения, стало ещё одним свидетельством глубины кризиса двусторонних отношений.

Но гораздо болезненнее для Парижа оказался не сам конфликт с Баку, а изменение механизма принятия решений на Южном Кавказе. На протяжении десятилетий Франция имела институциональное преимущество благодаря сопредседательству вместе с США и Россией в Минской группе ОБСЕ. Это обеспечивало ей формальное место за столом карабахского урегулирования. После изменения военно-политической ситуации вокруг Карабаха эта модель утратила прежнее значение.

Летом 2025 года мирный процесс между Азербайджаном и Арменией вышел на новый уровень при активном посредничестве Вашингтона. Именно США сумели создать политическую рамку, позволившую Баку и Еревану продвинуться к мирному соглашению. Вскоре государства — участники ОБСЕ приняли решение о прекращении деятельности Минской группы как структуры, утратившей актуальность.

Для Парижа это стало показательным поражением. Франция десятилетиями обладала институциональным присутствием в карабахском урегулировании, но не смогла превратить этот статус в ведущую роль в новом процессе. Вашингтон сделал то, чего Парижу добиться не удалось: превратил дипломатическое участие в конкретный политический результат.

В этом проявился главный парадокс внешней политики Макрона. Франция сохраняет все формальные признаки мировой державы — ядерный арсенал, постоянное место в Совете Безопасности ООН, развитую дипломатическую сеть и крупную экономику. Но эти ресурсы всё чаще не позволяют Парижу самостоятельно формировать политическую реальность.

Особенно заметно это на фоне американского фактора. Макрон много лет говорил о необходимости стратегической автономии Европы и сокращении зависимости от Вашингтона. Однако на практике именно американский ресурс продолжает играть ключевую роль в достижении крупных дипломатических результатов. Южный Кавказ стал очередным подтверждением этого противоречия: Франция претендует на самостоятельную роль, но США оказываются способными быстрее создавать работающие механизмы урегулирования.

Для Парижа проблема заключается не в самом американском влиянии, а в том, что его собственная претензия на роль самостоятельного центра силы всё чаще сталкивается с ограниченностью реальных возможностей.

На этом фоне меняется и сам Южный Кавказ. Азербайджан больше не является объектом внешнего посредничества в прежнем смысле. После окончания карабахского конфликта Баку получил значительно больше пространства для самостоятельной политики и выстраивает отношения одновременно с Турцией, США, Россией, Европейским союзом, Китаем и Ираном.

Поэтому французская стратегия, основанная на тесной политической привязке к Еревану, сужает возможности Парижа. Она не только осложняет отношения с Азербайджаном, но и уменьшает его пространство для участия в формирующейся региональной архитектуре.

Особенно заметен этот контраст на фоне Китая. Пекин расширяет присутствие в Евразии преимущественно через торговлю, инфраструктуру и логистику. Южный Кавказ для него важен как часть транспортных связей между Азией и Европой, а Азербайджан занимает в этой системе особое положение благодаря географии, транспортной инфраструктуре и участию в развитии маршрутов через Каспийское море.

Пока Китай укрепляет влияние экономическими инструментами, а Турция — сочетанием политического, военного и транспортного ресурсов, Франция значительную часть своего кавказского дипломатического капитала концентрирует на политическом противостоянии с Азербайджаном. Такой подход может приносить Парижу определённые дивиденды внутри французской и европейской политической аудитории, но одновременно уменьшает его возможности воздействовать на региональную экономическую повестку.

Для Азербайджана это создаёт дополнительные возможности. Баку может не выбирать одного внешнего покровителя, а балансировать между несколькими центрами силы, предлагая каждому из них собственную ценность — энергетическую, транспортную, логистическую или геополитическую. В такой системе преимущество получает государство, способное поддерживать отношения с конкурирующими центрами и сохранять пространство для манёвра.

Именно поэтому французский кейс выходит далеко за пределы отношений Парижа и Баку. Он показывает изменение самой модели международного влияния. В современной системе недостаточно иметь исторический статус, дипломатическую сеть и постоянное место в Совете Безопасности ООН. Необходимо обладать политической устойчивостью, экономическим ресурсом, партнёрствами и способностью превращать заявления в конкретные договорённости.

Внутренний кризис Макрона здесь приобретает внешнеполитическое измерение. Для французского общества бюджетный тупик и падение покупательной способности являются внутренними проблемами. На международном уровне они проявляются как сокращение политического ресурса президента и снижение его способности проводить курс, требующий значительных ресурсов и долгосрочных обязательств.

Внешнеполитические неудачи при этом не являются главной причиной падения рейтинга Макрона. Но они усиливают тот же образ власти, который формируется внутри страны: образ политического руководства, которому всё труднее контролировать ситуацию и добиваться поставленных целей.

Отсюда возникает более серьёзная проблема для всей французской модели лидерства в Европе. Если Париж не способен обеспечить значимый дипломатический результат в регионе, непосредственно связанном с европейской энергетической и транспортной безопасностью, его претензия на роль главного двигателя европейской стратегической автономии неизбежно сталкивается с вопросом о реальных возможностях.

Для Парижа это уже не вопрос корректировки отдельных внешнеполитических решений. Речь идёт о способности Франции превращать статус великой державы в реальное политическое влияние. Пока Макрон повышает уровень риторических амбиций, международная практика всё чаще показывает обратное: ключевые решения принимаются без Франции, а её возможности воздействовать на процессы оказываются слабее заявленных целей.

Южный Кавказ стал в этом отношении показательным провалом. Париж имел десятилетиями накопленный дипломатический капитал и институциональное присутствие, но когда возникла новая конфигурация, способная привести к политическому соглашению, Франция оказалась за пределами главного процесса. США получили роль посредника, Азербайджан и Армения — пространство для прямого политического решения, а прежняя французская площадка исчезла.

Для Азербайджана это означает переход от роли объекта внешнего посредничества к самостоятельному участнику формирования регионального порядка. Для Турции — подтверждение собственной центральной позиции на Южном Кавказе. Для Китая — новые возможности в транспортной и экономической архитектуре региона. Для США — демонстрацию того, что именно американский ресурс способен конвертировать дипломатическое участие в конкретный результат.

Для Франции вывод гораздо неприятнее: статус мировой державы нельзя сохранить одной риторикой. Постоянное место в Совете Безопасности ООН, ядерное оружие и глобальная дипломатическая сеть сами по себе не гарантируют политического влияния, если за ними не стоят внутренняя устойчивость, экономический ресурс, партнёрства и способность добиваться результата.

Поэтому антирекорд Макрона в 16% — это не просто цифра очередного социологического опроса. Он отражает истощение политического ресурса модели, в которой Париж пытался одновременно быть европейским лидером, самостоятельным центром силы и глобальным посредником.

Если эта модель не изменится, Франция рискует столкнуться с ещё более неприятной реальностью: её будут приглашать за стол переговоров не потому, что без неё невозможно принять решение, а потому, что без неё всё ещё неудобно обходиться из-за её исторического статуса. Для державы, привыкшей считать себя одним из архитекторов международного порядка, это уже не временная дипломатическая неудача. Это признак утраты веса. И чем дольше Париж будет пытаться компенсировать сокращение реального влияния жёсткой риторикой, тем быстрее другие центры силы будут занимать пространство, которое Франция перестаёт контролировать.

Заур Нурмамедов
Источник

Азербайджан снова делают «агрессором»: зачем Армения возвращается к риторике войны

Минута молчания в парламенте Армении в память о военнослужащих, погибших в сентябре 2022 года, могла бы остаться естественным жестом уважения к погибшим. Но в политическом контексте сегодняшней Армении она приобретает совершенно иной смысл. Когда вместе с минутой молчания вновь звучит формула об «азербайджанской агрессии», речь идёт уже не только о памяти. Речь идёт о попытке заново политически упаковать события сентября 2022 года и использовать их против процесса нормализации отношений с Азербайджаном.

Это важное различие. Погибших можно и нужно помнить. Но память о погибших не даёт автоматически права превращать спорную политическую интерпретацию во внеисторический и бесспорный факт. Именно это сегодня пытается сделать армянская оппозиция, возвращая в публичное пространство максимально упрощённую формулу: Азербайджан — агрессор, Армения — исключительно жертва.

Проблема этой конструкции в том, что она исключает из разговора всё, что ей не соответствует. Сентябрь 2022 года произошёл не в вакууме. После войны 2020 года между Азербайджаном и Арменией сохранялась напряжённость, государственная граница оставалась неделимитированной, регулярно происходили вооружённые инциденты, а стороны по-разному определяли допустимое расположение своих подразделений и трактовали происходящее на отдельных участках границы. Баку утверждал, что столкновения стали результатом провокаций и действий армянской стороны, которые создавали угрозу азербайджанским позициям. Ереван, напротив, настаивал, что именно Азербайджан начал широкомасштабное наступление по территории Армении.

Именно поэтому превращать одну из этих версий в окончательный исторический приговор — политический, а не аналитический подход. Для Баку события сентября 2022 года были связаны прежде всего с обеспечением безопасности государственной территории и предотвращением новых вооружённых инцидентов. После окончания войны 2020 года Азербайджан исходил из того, что восстановление контроля над собственными территориями и укрепление позиций вдоль государственной границы являются частью нового военно-политического порядка. Ереван воспринимал эти действия совершенно иначе — как давление и угрозу собственной безопасности.

Но из этого следует не то, что одна сторона автоматически права во всём, а то, что сам конфликт нельзя описывать одной политической формулой. Тем более нельзя игнорировать контекст переговоров. Сентябрьское обострение произошло вскоре после встречи Ильхама Алиева, Никола Пашиняна и Шарля Мишеля 31 августа 2022 года, когда стороны обсуждали продвижение к мирному соглашению. Для Баку это стало ещё одним свидетельством хрупкости переговорного процесса. В армянском дискурсе произошедшее, напротив, укрепило убеждение, что переговоры с Азербайджаном должны вестись под давлением международных гарантий.

Но сегодня, спустя четыре года, важнее другое: почему армянская оппозиция продолжает возвращать именно эту страницу прошлого? Ответ лежит уже не на линии границы, а внутри самой Армении. Для оппозиционных сил сентябрь 2022 года — удобный политический ресурс. Он позволяет соединить в одном образе погибших военнослужащих, страх перед Азербайджаном, критику Никола Пашиняна и неприятие его курса на мирное соглашение. Чем сильнее общество убеждают, что речь идёт исключительно о противостоянии с агрессором, тем сложнее объяснить ему необходимость компромисса, признания территориальной целостности друг друга и окончательного отказа от логики войны.

Получается парадокс: мирный процесс требует отказа от прежней модели конфликта, а часть армянского политического класса продолжает получать дивиденды именно от её сохранения. В этом и заключается настоящая политическая ценность формулы об «азербайджанской агрессии». Она не объясняет прошлое — она формирует отношение к будущему.

Пока Азербайджан изображается не как соседнее государство, с которым необходимо выстроить сложные, но нормальные межгосударственные отношения, а как вечный источник угрозы, любое соглашение с Баку можно представить как капитуляцию. Любой компромисс — как уступку. Любую попытку открыть границу — как угрозу безопасности. Любой разговор о региональном сотрудничестве — как отказ от национальных интересов.

Так формируется политическая ловушка, из которой Армении будет крайне трудно выбраться. Можно бесконечно возвращаться к событиям 2020-го или 2022 года, но невозможно одновременно требовать нового мира и политически поддерживать общество в состоянии постоянной мобилизации против бывшего противника. Мир предполагает не забвение прошлого, а отказ использовать прошлое как вечное оправдание для продолжения конфронтации.

Особенно показательно, что подобная риторика активизируется на фоне изменения самого Южного Кавказа. После 2020 года регион уже не живёт по правилам, которые существовали десятилетиями. Изменился баланс сил, изменилось значение транспортных коммуникаций, усилилась роль Турции и Азербайджана, выросло значение региональных проектов, а прежняя система безопасности, основанная на замороженном конфликте, фактически разрушена.

Азербайджан в этой новой системе уже не является государством, которое можно вернуть в прежние рамки конфликта простым воспроизведением старой риторики. Баку последовательно продвигает собственное понимание новой региональной реальности: признание суверенитета, территориальной целостности и отказ от возвращения к модели, в которой Карабах и армяно-азербайджанский конфликт определяли всю геополитику региона.

Именно поэтому борьба за интерпретацию сентября 2022 года имеет сегодня такое значение. Если армянская оппозиция добивается закрепления исключительно односторонней версии событий, она одновременно пытается закрепить и политическую модель, в которой Азербайджан остаётся постоянным врагом, а любые договорённости с ним воспринимаются как подозрительные или вынужденные. Это уже не историческая дискуссия. Это борьба за то, каким будет армянское общественное восприятие мира.

Причём здесь возникает ещё одна проблема. Если мирный договор будет заключён, но значительная часть политического поля Армении продолжит описывать отношения с Азербайджаном исключительно через категорию «агрессии», то договор окажется без необходимой общественно-политической основы. Он может прекратить войну юридически, но не устранить её из политического сознания.

А это означает риск появления нового цикла реваншистской политики. Война заканчивается не тогда, когда прекращается стрельба. Она заканчивается тогда, когда исчезает политическая необходимость возвращаться к ней как к инструменту мобилизации общества.

Именно поэтому сегодняшняя минута молчания имеет значение, выходящее далеко за пределы парламентского протокола. Вопрос заключается не в том, имеет ли армянское общество право скорбеть. Конечно, имеет. Вопрос в том, будет ли эта скорбь использоваться для сохранения конфронтационной политической идентичности.

Если да, то сентябрь 2022 года рискует превратиться из трагического эпизода в вечный политический аргумент против мира. И тогда возникает неприятный, но неизбежный вопрос: кому действительно нужна такая память — тем, кто хочет закрыть страницу войны, или тем, кому необходимо постоянно держать эту страницу открытой?

Ответ на него во многом определит будущее армяно-азербайджанских отношений. Потому что сегодня борьба идёт уже не за то, как вспомнить сентябрь 2022 года. Борьба идёт за то, каким будет Азербайджан в политическом сознании будущей Армении — соседним государством, с которым необходимо заключить мир, или вечным врагом, существование которого оправдывает продолжение конфронтации. И если армянская политика снова выбирает второй вариант, то проблема заключается уже не в событиях сентября 2022 года. Проблема — в нежелании окончательно выйти из политической логики войны.

Заур Нурмамедов
Источник

Азербайджанский прецедент для Европы: Кардиффский меморандум проверяет принцип самоопределения

Меморандум, подписанный в Кардиффе лидерами Шотландии, Уэльса и Северной Ирландии, следует рассматривать не только как очередной эпизод британского конституционного кризиса. Он стал проверкой европейской политики на последовательность. Главный вопрос здесь не в том, имеют ли эти территории право обсуждать своё будущее. Конечно, имеют. Вопрос в другом: почему принцип самоопределения в одном случае преподносится как основание для возможного пересмотра государственного устройства, а в другом жёстко ограничивается принципом территориальной целостности?

14 сентября лидеры Шотландской национальной партии, Плайд Камри и Шинн Фейн подписали в Кардиффе меморандум, заявив о праве своих народов на самоопределение и призвав британское правительство подготовить механизмы для возможных референдумов о конституционном будущем Шотландии, Уэльса и Северной Ирландии. Политически это серьёзный сигнал. Юридически документ гораздо скромнее: он не является международным договором, не меняет британскую конституцию и сам по себе не создаёт нового права на одностороннее отделение.

Кардиффский меморандум фактически пытается представить политическое требование как уже существующее право, а вопрос о его реализации — как техническую процедуру. Но именно здесь возникает принципиальная проблема: самоопределение и сецессия не являются синонимами. Международное право признаёт право народов на самоопределение, однако из этого не следует универсального права любой территории в одностороннем порядке выйти из состава существующего государства.

Иначе возникает опасный принцип: достаточно сформировать отдельную региональную идентичность, добиться политической мобилизации и объявить независимость выражением самоопределения — и территориальная целостность любого государства превращается в условную конструкцию.

Для Европы этот вопрос особенно неудобен из-за карабахского опыта. Армянская сторона на протяжении десятилетий ссылалась на самоопределение населения Нагорного Карабаха. Азербайджан последовательно указывал, что самоопределение не может автоматически означать изменение международно признанных границ и создание нового государства за счёт его территории. Резолюции 822, 853, 874 и 884 Совета Безопасности ООН, принятые в 1993 году, подтверждали суверенитет и территориальную целостность Азербайджана и требовали прекращения боевых действий и вывода сил с оккупированных территорий.

Именно здесь возникает неудобный вопрос к европейской политике: если региональная идентичность и политическая воля автоматически создают право на отделение, почему эта формула не была применена к Карабаху?

Ситуации Великобритании и Азербайджана, безусловно, нельзя считать идентичными. В Британии речь идёт о конституционном споре внутри демократического государства, тогда как карабахский конфликт прошёл через войну и оккупацию. Но сравнивать необходимо не обстоятельства, а сам принцип. Если самоопределение объявляется универсальным правом, его содержание не может радикально меняться в зависимости от политического контекста.

Тем более что отдельные европейские региональные парламенты и муниципалитеты действительно принимали решения в поддержку самоопределения Карабаха или использовали формулировки о признании его независимости. Однако ни одно государство — член ООН не признало «Арцах» независимым государством. Официальная позиция ЕС также не стала признанием карабахского сепаратистского проекта: европейская сторона неоднократно подтверждала поддержку суверенитета и территориальной целостности Азербайджана.

Это принципиально важно. Политическая поддержка отдельных европейских структур не создала государство. Резолюция парламента или заявление политика могут иметь политический вес, но не меняют международно-правовой статус территории. И тот же принцип должен работать применительно к Кардиффскому меморандуму. Заявление трёх партий не способно изменить британскую конституцию так же, как резолюция европейского муниципалитета не могла изменить международный статус Карабаха.

Для Азербайджана этот вопрос имеет особое значение. Карабахский конфликт десятилетиями сопровождался попытками представить его прежде всего как спор о самоопределении, хотя для Баку речь одновременно шла о территориальной целостности, оккупации, перемещении населения и последствиях войны. Поэтому сводить конфликт к формуле «самоопределение против территориальной целостности» значит сознательно упрощать его содержание.

Азербайджанская позиция состояла не в отрицании прав населения Карабаха, а в том, что эти права должны реализовываться в рамках территориальной целостности государства. Именно эта логика соответствовала международному подходу, отражённому в резолюциях Совета Безопасности ООН.

На этом фоне особенно показательно, что внутри самой Великобритании не существует единого автоматического механизма для реализации требований независимости. Северная Ирландия имеет особый режим благодаря Белфастскому соглашению 1998 года, которое закрепило принцип согласия и предусмотрело возможность изменения конституционного статуса на основании волеизъявления большинства населения. Шотландия находится в иной ситуации: Верховный суд Великобритании в 2022 году установил, что шотландский парламент не может самостоятельно провести юридически эффективный референдум о независимости. Уэльс имеет ещё одну правовую конфигурацию.

Поэтому объединение трёх территорий под общей формулой «права на самоопределение» — прежде всего политический проект. Его задача заключается в создании общего давления на Лондон и постепенной нормализации идеи, что отдельная национальная идентичность должна вести к праву на конституционный разрыв.

Дополнительное измерение этому спору придаёт внешняя политика. Дональд Трамп уже публично выражал поддержку объединению Ирландии и заявил, что хотел бы увидеть его раньше, одновременно осторожно воздержавшись от аналогичных заявлений относительно Шотландии.

Таким образом, Кардиффский меморандум — это не столько юридический документ, сколько попытка изменить политическую рамку дискуссии: представить независимость не как исключительный результат конституционной процедуры, а как естественное следствие права на самоопределение.

Но именно здесь Европа сталкивается с собственными двойными стандартами. Когда речь идёт о Шотландии, Уэльсе или объединении Ирландии, самоопределение легко становится языком демократии и исторической справедливости. Когда речь шла о Карабахе, на первый план выходила территориальная целостность Азербайджана. Отдельные европейские политические структуры могли поддерживать карабахское самоопределение, но это не привело к признанию «Арцаха» государством. Следовательно, проблема не в самом принципе самоопределения. Проблема возникает тогда, когда его содержание определяется политической конъюнктурой.

Для Азербайджана этот вывод особенно важен. Карабахский конфликт показал пределы политической интерпретации самоопределения: региональная идентичность, де-факто институты и даже зарубежная политическая поддержка не создают автоматически право на государственную независимость.

Тем самым Кардиффский меморандум сейчас ставит Европу перед зеркалом. Если самоопределение действительно универсально, его нельзя расширять для одних территорий и ограничивать для других. Если же изменение границ требует особых условий, согласия и правового основания, это правило должно применяться ко всем. Карабахский конфликт уже показал цену двойных стандартов, а Кардиффский меморандум показывает их противоречие.

Заур Нурмамедов
Источник

Трамп поздравил Токаева: почему новый сигнал Вашингтона важен и для Азербайджана

Встреча Касым-Жомарта Токаева со специальным посланником президента США по Южной и Центральной Азии Серджио Гором на полях саммита БРИКС в Индии на первый взгляд выглядит протокольным эпизодом — передача личного поздравления Дональда Трампа в преддверии 35-летия независимости Казахстана. Однако именно в таких дипломатических деталях нередко проявляется более широкая политическая стратегия. В данном случае значение имеет не столько само поздравление, сколько уровень, форма и момент, в который оно было передано.

Формула «Трамп первым поздравил» важна прежде всего как маркер повышенного внимания Вашингтона к Астане. Казахстан занимает особое место в Центральной Азии благодаря масштабам своей экономики, ресурсному потенциалу и географическому положению между Россией, Китаем, Каспийским регионом и европейскими рынками. Для США это партнер, с которым можно одновременно работать в энергетике, торговле, логистике, технологиях и других сферах, не ограничивая отношения традиционной повесткой безопасности.

Поэтому американская активность вокруг Казахстана в последнее время выглядит уже не как набор отдельных дипломатических эпизодов. Личное послание Трампа, встреча Токаева с его специальным посланником и обсуждение дальнейших контактов свидетельствуют о стремлении Вашингтона поддерживать прямой политический канал с Астаной на самом высоком уровне. Речь, однако, идет не о том, что Казахстан уже стал для США «приоритетным партнером» в регионе, а о стремлении Вашингтона укрепить свои позиции среди ключевых внешних партнеров Астаны.

Здесь и проявляется главная геополитическая интрига. Центральная Азия остается пространством пересечения интересов России, Китая, США, Европейского союза, Турции и государств Персидского залива. Казахстан при этом последовательно избегает жесткого выбора в пользу одного из центров силы. Его внешняя политика строится на сохранении максимально широкого круга партнерств и возможности извлекать экономические и политические преимущества из взаимодействия с разными государствами.

Поэтому усиление американского внимания важно не только для Вашингтона, но и для самой Астаны. Чем выше интерес крупных держав к Казахстану, тем больше пространство для дипломатического маневра получает казахстанское руководство. В этом смысле контакты с США позволяют Токаеву одновременно укреплять отношения с Западом и демонстрировать, что участие Казахстана в других международных форматах не означает отказа от сотрудничества с Вашингтоном.

Особенно показательно, что встреча состоялась именно на полях саммита БРИКС. Площадка ассоциируется с формированием более многополярной архитектуры международных отношений и расширением связей между государствами, стремящимися уменьшить зависимость от традиционных западных институтов. На этом фоне американско-казахстанский контакт приобретает дополнительный смысл: Вашингтон демонстрирует, что участие Астаны в незападных форматах не рассматривается как препятствие для развития двустороннего диалога.

Для Казахстана здесь нет противоречия. Участие в БРИКС и сотрудничество с США являются элементами одной и той же многовекторной стратегии. Астана заинтересована не в присоединении к одному геополитическому лагерю, а в сохранении возможности одновременно работать с разными центрами силы. Именно эта самостоятельность и делает Казахстан привлекательным партнером для внешних игроков.

Ответная реакция Токаева на американский сигнал также заслуживает внимания. Президент подтвердил приглашение Дональду Трампу посетить Казахстан, а предстоящий саммит G20 в Майами назвал возможностью продолжить обсуждение двусторонней повестки. При этом особенно показательна его формулировка о предпочтении «не красивых слов, а конкретных дел и практических шагов».

Эта фраза фактически задает критерий, по которому Астана предлагает оценивать дальнейшее развитие отношений. Казахстан заинтересован не столько в дипломатической символике, сколько в проектах, способных дать измеримый экономический и технологический результат. Поэтому следующим этапом становится вопрос о том, какое содержание будет вложено в нынешний политический импульс.

Одним из таких направлений может стать сотрудничество в сфере искусственного интеллекта и цифровизации. Сам факт включения этих тем в повестку показывает, что казахстанско-американские отношения постепенно выходят за рамки традиционной энергетической и торговой повестки. Для Вашингтона технологическое сотрудничество является частью более широкой конкуренции за влияние в критически важных отраслях мировой экономики. Для Астаны — возможностью привлечь инвестиции, технологии и экспертизу для реализации собственных планов по превращению Казахстана в региональный цифровой и технологический центр.

За разговорами об искусственном интеллекте, таким образом, стоят вполне конкретные экономические интересы: цифровая инфраструктура, центры обработки данных, подготовка специалистов, технологические компании, образовательные программы и доступ к международным цепочкам капитала. Если сотрудничество в этой сфере получит практическое развитие, оно станет гораздо более значимым показателем сближения двух стран, чем отдельные дипломатические заявления.

Однако экономическое измерение американского интереса к Казахстану не ограничивается технологиями. Важную роль играет и география. Казахстан обладает значительным ресурсным и производственным потенциалом, но одновременно заинтересован в диверсификации маршрутов, по которым его товары и сырье выходят на мировые рынки. Именно здесь возникает дополнительное значение Каспия и Азербайджана.

Азербайджан в этой системе координат является не периферийным элементом, а важным связующим звеном между Центральной Азией и Южным Кавказом. Для Вашингтона развитие отношений с Казахстаном может иметь значение не только в рамках двусторонней повестки, но и с точки зрения формирования более широкой транскаспийской архитектуры, соединяющей Центральную Азию с Турцией и европейскими рынками.

Казахстан и Азербайджан в этом отношении оказываются взаимодополняющими элементами одной региональной конструкции. Казахстан располагает значительными ресурсами и производственным потенциалом, а также выходом к Каспию и Центральной Азии. Азербайджан, в свою очередь, обладает стратегическим положением на Южном Кавказе, развитой транспортной инфраструктурой и возможностями для дальнейшего движения грузов в направлении Турции и Европы.

Именно поэтому развитие Транскаспийского международного транспортного маршрута приобретает значение, выходящее за рамки транспортной статистики. Чем плотнее становятся связи между Казахстаном и Азербайджаном, тем более устойчивым становится маршрут, связывающий Центральную Азию с европейскими рынками. Для Астаны это возможность уменьшать зависимость от традиционных направлений экспорта и транзита, а для Баку — укреплять роль ключевого транспортного узла между Каспием, Кавказом и Европой.

Для США такая конфигурация также представляет интерес. Вашингтону не обязательно напрямую участвовать в каждом инфраструктурном проекте, чтобы быть заинтересованным в существовании устойчивых маршрутов между Европой и Центральной Азией. Диверсификация логистики, развитие Каспийского региона и укрепление связей между Центральной Азией и Южным Кавказом создают дополнительную инфраструктурную основу для более самостоятельной региональной экономики.

В этом смысле усиление американского внимания к Казахстану потенциально имеет значение и для Азербайджана. Если Вашингтон действительно намерен активнее работать с Центральной Азией, то наиболее перспективной может оказаться не модель изолированных двусторонних отношений, а поддержка региональных связей, соединяющих Центральную Азию с Южным Кавказом. Казахстан и Азербайджан при этом становятся двумя важными опорными точками одной экономической и транспортной дуги.

Для Баку это открывает дополнительные возможности. Рост грузопотоков по Транскаспийскому маршруту, развитие портовой и железнодорожной инфраструктуры, расширение торговли и инвестиций между Казахстаном и Азербайджаном способны одновременно укреплять позиции обеих стран и повышать международное внимание к Каспийскому региону. В результате казахстанско-американское сближение может иметь для Азербайджана косвенный, но вполне практический эффект — через расширение экономической активности вокруг Каспия и повышение значения Среднего коридора.

При этом было бы ошибкой говорить о формировании какого-либо нового американо-азербайджано-казахстанского блока. Такой подход не соответствует ни внешнеполитической модели Казахстана, ни интересам Азербайджана, ни самой логике американского присутствия в регионе. Гораздо точнее говорить о совпадении отдельных интересов. США заинтересованы в расширении экономических и транспортных связей региона, Казахстан — в диверсификации партнерств и маршрутов, Азербайджан — в укреплении своей роли Каспийского и транзитного узла.

Именно в этом заключается более глубокий смысл нынешней дипломатической активности вокруг Астаны. За двусторонним диалогом постепенно просматривается более масштабная география, в которой Центральная Азия, Каспий и Южный Кавказ оказываются взаимосвязанными элементами одной экономической системы.

Однако окончательная оценка нового этапа казахстанско-американских отношений будет зависеть не от дипломатической символики. Если после серии политических сигналов последуют новые инвестиционные проекты, технологические соглашения, развитие транспортных связей и расширение торговли, нынешнее поздравление Трампа действительно можно будет рассматривать как часть более масштабного процесса.

Если же за громкими заявлениями не последует существенного экономического содержания, значение встречи останется преимущественно политическим. Именно поэтому слова Токаева о «конкретных делах» выглядят здесь особенно важными: они фактически переводят разговор из области дипломатических жестов в плоскость измеримых результатов.

В конечном счете, главный вопрос заключается не в том, кто первым поздравил Казахстан с 35-летием независимости. Гораздо важнее то, что Вашингтон демонстрирует готовность бороться за свое место в системе внешних связей Астаны, а Казахстан получает возможность использовать растущий интерес США для расширения собственного пространства маневра.

Для Азербайджана этот процесс также представляет интерес, поскольку усиление связей между Вашингтоном и Астаной может повысить значение всей транскаспийской связки. Таким образом, речь идет уже не только о казахстанско-американских отношениях, а о формировании более сложной геоэкономической конфигурации, в которой Казахстан, Азербайджан и США, преследуя собственные цели, оказываются заинтересованы в развитии устойчивых связей между Центральной Азией, Каспием и Европой.

Именно поэтому нынешний дипломатический жест стоит рассматривать не как готовый результат, а как сигнал о возможном новом этапе. Его реальное значение станет очевидным тогда, когда за поздравлением последуют решения, инвестиции и проекты, способные изменить не только двустороннюю повестку Вашингтона и Астаны, но и более широкую экономическую географию региона.

Заур Нурмамедов
Источник

Как сближение Китая и Индии меняет значение Азербайджана

Визит Си Цзиньпина в Нью-Дели на саммит БРИКС — первый за семь лет — стал символическим рубежом в отношениях двух ядерных держав, которые еще недавно находились в состоянии жесткого военного противостояния в Гималаях. Но значение этой встречи выходит далеко за рамки китайско-индийских отношений. Пекин и Дели начали переход от открытой конфронтации к более управляемому соперничеству, и этот процесс способен изменить не только баланс сил в Азии, но и конфигурацию экономических маршрутов по всей Евразии.

Сближение не означает, что Китай и Индия перестали быть конкурентами. Напротив, обе стороны пытаются снизить цену противостояния в момент, когда мировая система становится все более многополярной.

Неконтролируемая конфронтация требует значительных ресурсов, тогда как ограниченная разрядка позволяет сосредоточиться на экономическом росте, торговле и укреплении собственного влияния.

Отправной точкой кризиса стали смертельные столкновения в Галване в 2020 году, после которых двусторонние отношения были фактически заморожены. Ограничивались прямые контакты, ужесточались визовые и инвестиционные правила, сокращались многие форматы взаимодействия. Однако продолжительная конфронтация оказалась слишком дорогой для двух экономик. После соглашения о патрулировании границы в 2024 году началась постепенная нормализация, которую затем закрепили встречи Нарендры Моди и Си Цзиньпина на международных саммитах. К нынешнему этапу стороны подошли с восстановлением прямых авиарейсов, упрощением отдельных процедур для бизнеса и ростом торговли.

Экономическая взаимозависимость остается главным ограничителем конфронтации. Китай является крупнейшим торговым партнером Индии и поставщиком множества критически важных компонентов. Индийская промышленность и энергетический сектор пока не способны быстро отказаться от китайских цепочек поставок. При этом растущий товарооборот сопровождается увеличением индийского дефицита, что превращает торговлю одновременно в источник сотрудничества и противоречий.

Для Нью-Дели эта зависимость особенно неудобна. Индия стремится превратиться в самостоятельный производственный и технологический центр, но для этого ей по-прежнему необходим доступ к китайским товарам и производственным цепочкам. Поэтому речь идет не о восстановлении прежних отношений, а о попытке сделать экономическую взаимозависимость управляемой.

Эта линия соответствует более широкой стратегии индийской стратегической автономии. Дели развивает отношения с США, Японией и Австралией, но не хочет становиться частью жесткой антикитайской коалиции. Партнерство с Вашингтоном рассматривается как способ усилить собственные возможности, а не как обязательство отказаться от диалога с Пекином.

Американская торговая политика дополнительно усиливает эту тенденцию. Тарифное давление администрации Дональда Трампа показало индийскому руководству риски чрезмерной зависимости от одного внешнего партнера. Это не означает разворота Индии к Китаю, но делает диверсификацию ее внешних связей еще более рациональной.

Пекин также получает от разрядки конкретные преимущества. Улучшение отношений с Нью-Дели осложняет американские планы по формированию устойчивого баланса против Китая в Азии. Индия остается партнером США, однако демонстрирует, что готова самостоятельно выстраивать отношения с Пекином, если это отвечает ее интересам.

Важным инструментом такого маневра становится БРИКС. Для Китая укрепление объединения — возможность продвигать альтернативные механизмы международной экономической координации и демонстрировать лидерство среди стран Глобального Юга. Для Индии БРИКС ценен прежде всего как площадка, позволяющая расширять собственный международный вес без присоединения к какому-либо одному блоку.

Именно поэтому нынешнее потепление имеет четкие пределы. Пограничный спор не решен, сохраняется конкуренция в Индийском океане, Южной Азии и вокруг китайских инфраструктурных проектов. Индия продолжает сотрудничать с США в сфере безопасности, а Китай сохраняет тесные отношения с Пакистаном. Политическая конкуренция никуда не исчезает — меняется лишь ее форма.

И это изменение особенно важно для Евразии. Если Пекин и Нью-Дели снижают вероятность прямого столкновения, их соперничество получает больше возможностей перемещаться в экономическую сферу — в борьбу за рынки, инвестиции, технологии и транспортные маршруты.

И здесь появляется фактор Азербайджана. Китайская евразийская стратегия все больше зависит от альтернативных сухопутных маршрутов в Европу. Одним из важнейших направлений становится Срединный коридор, связывающий Китай и Центральную Азию с Каспием, Азербайджаном, Грузией, Турцией и европейскими рынками.

В этой системе Баку занимает особое положение. Азербайджан соединяет Каспий с Южным Кавказом и одновременно обеспечивает выход к турецкому направлению. Поэтому развитие Срединного коридора повышает не только экономическое, но и геополитическое значение страны.

Для Китая это вопрос надежности маршрута и диверсификации поставок. Для Азербайджана — возможность превратить выгодное географическое положение в долгосрочный экономический ресурс. Турция в этой конструкции становится естественным продолжением азербайджанского направления. Анкара заинтересована в усилении связей с Центральной Азией и расширении собственной роли в торговле между Востоком и Европой. Китай получает через турецкую территорию дополнительный выход на европейский рынок, а Азербайджан оказывается центральным звеном между Каспием и этой системой.

В результате формируется цепочка Китай — Центральная Азия — Каспий — Азербайджан — Турция — Европа, значение которой будет возрастать по мере развития альтернативных маршрутов между Азией и европейскими рынками.

Индия строит другую географию. Ее интересы связаны прежде всего с Международным транспортным коридором Север — Юг, который должен соединить индийские порты с Ираном и далее с Кавказом, Россией и Европой. Для Нью-Дели принципиально важно получить доступ к Евразии в обход Пакистана и не зависеть от инфраструктурной сети, формируемой Китаем.

В этой модели ключевым партнером становится Иран. Для Индии он представляет собой ворота в Евразию, для Тегерана — возможность укрепить роль транзитного государства и получить дополнительные инвестиции. Армения, в свою очередь, рассматривается Дели как один из элементов альтернативной транспортной конфигурации на Южном Кавказе.

Таким образом, конкуренция Пекина и Нью-Дели начинает отражаться на регионе через разные инфраструктурные направления. Китай заинтересован в усилении маршрута через Центральную Азию, Каспий, Азербайджан и Турцию. Индия — в развитии связки через Иран и Армению.

Это не означает прямого китайско-индийского противостояния на Южном Кавказе. Но экономические интересы двух держав способны формировать спрос на разные транспортные решения, а вместе с ними — и на разные конфигурации региональных связей.

По этой причине для Азербайджана вопрос коммуникаций приобретает стратегическое значение. Развитие Срединного коридора и увеличение его пропускной способности способны укрепить положение Баку как одного из основных транзитных узлов между Центральной Азией и Европой. В то же время появление альтернативных маршрутов через Иран и Армению означает усиление конкуренции за региональные грузопотоки и инвестиции.

В этой системе особое значение имеет Зангезурский коридор. Его потенциальное открытие способно изменить конфигурацию связей между Азербайджаном, Нахчываном, Турцией и Арменией, а также создать дополнительные возможности для интеграции Южного Кавказа в евразийскую транспортную сеть. Поэтому вопрос коммуникаций постепенно выходит за рамки армяно-азербайджанской повестки и становится частью более широкой борьбы за направление торговых потоков.

Для Ирана эта перспектива одновременно создает возможности и риски. Тегеран стремится сохранить свою роль в региональном транзите и заинтересован в развитии Север — Юг, однако усиление маршрутов через Азербайджан и Турцию может увеличить конкуренцию за грузопотоки. Для Турции, напротив, укрепление азербайджанского направления открывает дополнительные возможности для превращения страны в ключевой мост между Центральной Азией и Европой.

Россия также сталкивается с новой реальностью. С одной стороны, Москва заинтересована в снижении напряженности между Китаем и Индией. С другой — развитие альтернативных маршрутов через Каспий и Иран постепенно уменьшает исключительность традиционных транспортных направлений, связанных с российской территорией.

В результате Южный Кавказ оказывается на пересечении нескольких интересов. Китай продвигает западное направление через Центральную Азию и Каспий. Индия ищет доступ к Евразии через Иран. Турция стремится укрепить восточно-западную связность. Иран пытается сохранить статус транзитного узла. А Азербайджан располагается непосредственно между этими системами. Это и есть главное преимущество Баку.

Азербайджан не обязан становиться частью одного геополитического блока, чтобы использовать происходящие изменения. Его сила заключается именно в возможности одновременно работать с разными центрами силы и превращать собственную территорию в точку их экономического пересечения.

Но одного географического положения недостаточно. Чтобы закрепить этот статус, Азербайджану необходимо превращать транзитное преимущество в полноценную инфраструктурную систему — увеличивать пропускную способность железных дорог и портов, развивать логистические центры, ускорять обработку грузов и привлекать долгосрочные инвестиции.

В конечном счете китайско-индийское сближение показывает более широкий процесс: мировая конкуренция постепенно перемещается от простого противостояния государств к борьбе за инфраструктуру, рынки и маршруты. Южный Кавказ в этой системе становится не периферией, а одним из узлов, где пересекаются интересы нескольких крупных держав.

Для Азербайджана это открывает редкое окно возможностей. Китай заинтересован в надежном выходе к Европе, Индия — в альтернативном доступе к Евразии, Турция — в укреплении связей с Центральной Азией, Иран — в сохранении транзитной роли. Все эти интересы проходят через одну и ту же географическую зону.

Поэтому значение нынешнего потепления между Пекином и Нью-Дели для Баку заключается не в том, что две державы станут союзниками. Они ими не становятся. Его значение в другом: снижение напряженности между Китаем и Индией высвобождает пространство для новой конкуренции — уже за экономическое и инфраструктурное устройство Евразии.

И здесь Азербайджан оказывается в положении, которое трудно игнорировать. Если Баку сможет закрепить Срединный коридор, углубить транспортную связку с Турцией и Центральной Азией и одновременно сохранить рабочие отношения с другими центрами силы, географическое положение страны превратится в реальный инструмент геополитического влияния.

В новой Евразии важны не только государства, обладающие огромными рынками и армиями. Все большее значение получают страны, через которые проходят маршруты между ними. Азербайджан имеет шанс стать именно такой страной — не объектом чужого соперничества, а одним из узлов, определяющих его экономическую географию.

Заур Нурмамедов
Источник

Пакистан между Баку и Ереваном: почему Исламабад выбрал новую дипломатическую формулу

Пакистан назначил первого в своей истории посла в Армении — Шавката Али Хана, который 11 сентября вручил верительные грамоты президенту Ваагну Хачатуряну. На формальном уровне это очередная дипломатическая процедура. Но в политическом смысле событие гораздо важнее: оно окончательно закрывает один из самых продолжительных пробелов в дипломатической системе Южного Кавказа и одновременно показывает, насколько сильно изменилась региональная реальность после завершения карабахского конфликта.

До августа 2025 года Пакистан оставался уникальным исключением в международной системе: это было единственное государство мира, которое не признавало Армению и не имело с ней дипломатических отношений. Эта позиция десятилетиями была тесно связана с особым характером отношений Исламабада и Баку. Пакистан последовательно поддерживал территориальную целостность Азербайджана в карабахском вопросе и рассматривал отказ от официальных отношений с Ереваном как политическое выражение этой позиции. Поэтому отсутствие дипломатических связей с Арменией было не самостоятельной страницей пакистанской внешней политики, а частью более широкой системы отношений с Азербайджаном и Турцией.

Именно поэтому нынешний разворот следует понимать не как отказ Пакистана от прежних союзнических ориентиров, а как адаптацию этих ориентиров к новой ситуации. После 2020 года сама политическая конструкция вокруг Карабаха начала меняться, а 8 августа 2025 года Армения и Азербайджан парафировали в Вашингтоне соглашение об установлении мира и межгосударственных отношений. Уже 29 августа глава МИД Пакистана Исхак Дар приветствовал достигнутые Баку и Ереваном договорённости как важный этап на пути к миру, а 31 августа в Тяньцзине Армения и Пакистан подписали совместное коммюнике об установлении дипломатических отношений.

Последовательность этих событий показательна. Исламабад не стал пересматривать свою позицию в отношении Армении независимо от происходящего на Южном Кавказе. Напротив, он дождался момента, когда отношения Баку и Еревана вошли в принципиально новую фазу, и только после этого снял собственное дипломатическое ограничение. Иными словами, Пакистан не столько отказался от прежней политики, сколько признал, что её первоначальное основание изменилось.

В этом и заключается главный смысл нынешнего назначения. Для Исламабада отношения с Арменией и стратегическое партнёрство с Азербайджаном больше не выглядят взаимоисключающими. Пакистан получает возможность выстраивать прямые контакты с Ереваном, не отказываясь от политической поддержки Баку и не пересматривая саму основу азербайджано-пакистанского сотрудничества. Более того, официальные контакты двух стран в 2025 году показывали, что их стратегическое партнёрство продолжает развиваться именно тогда, когда Пакистан параллельно начал нормализацию отношений с Арменией.

Это особенно важно с учётом того, насколько насыщенными остаются отношения Баку и Исламабада. В 2025 году стороны обсуждали не только политическое взаимодействие, но и торговлю, инвестиции, энергетику, транспорт и другие направления. Азербайджанская сторона характеризовала отношения с Пакистаном как стратегическое партнёрство и подчёркивала взаимную поддержку по региональным и международным вопросам. Пакистан, в свою очередь, продолжает подчёркивать особый характер отношений с Азербайджаном.

Поэтому появление пакистанского посла в Ереване само по себе не свидетельствует о каком-либо пересмотре позиции Исламабада в отношении Баку. Скорее, оно показывает появление новой дипломатической формулы: Пакистан может одновременно сохранять тесное партнёрство с Азербайджаном и устанавливать нормальные межгосударственные отношения с Арменией. Для Южного Кавказа это важный сигнал, поскольку одна из внешних держав, прежде занимавшая максимально жёсткую позицию по армяно-азербайджанскому конфликту, теперь признаёт новую региональную конфигурацию и строит отношения уже исходя из неё.

При этом сам характер назначения Шавката Али Хана показывает, что Исламабад действует достаточно осторожно. Он стал первым послом Пакистана в Армении, однако его резиденция находится в Абу-Даби. То есть речь идёт о дипломатическом представительстве на уровне посла, но пока без создания отдельной пакистанской посольской инфраструктуры в Ереване. Это позволяет провести довольно чёткую границу между политическим решением о нормализации и практическими масштабами нового направления.

Именно поэтому не стоит переоценивать экономическую составляющую происходящего. Потенциал для неё действительно существует: пакистанская сторона уже говорит о торговле, инвестициях, образовании, культуре и гуманитарных контактах. Но исходная база пока остаётся ограниченной. По данным МИД Армении, товарооборот между двумя странами в 2025 году составлял порядка $12,8 млн, причём армянский экспорт в Пакистан вырос примерно до $1,18 млн, а импорт составил около $11,66 млн. Это заметно больше прежних показателей по армянскому экспорту, но всё ещё слишком мало, чтобы говорить о сформированном экономическом партнёрстве.

Следовательно, на первом этапе значение назначения посла будет прежде всего политическим. Для Армении это важный символ окончательной нормализации отношений с государством, которое на протяжении десятилетий оставалось исключением из её дипломатической карты. Для Пакистана — возможность получить дополнительный канал присутствия в Южном Кавказе и расширить пространство для внешнеполитического манёвра. А для Азербайджана — свидетельство того, что его отношения с Исламабадом оказались достаточно устойчивыми, чтобы пережить изменение пакистанской политики в отношении Еревана.

В этом смысле особенно показательны слова посла Пакистана в России Файсала Нияза Тирмизи, который в августе 2026 года говорил о важности одновременно укреплять связи с Москвой, Ереваном и Баку. По его словам, последние события привели к пониманию необходимости нормальных отношений с Арменией, а сам Кавказ обладает значительным потенциалом для расширения связей с Пакистаном. Эта формулировка фактически описывает новую логику Исламабада: не выбирать между Ереваном и Баку, а работать с обоими направлениями одновременно.

Для Армении такая дипломатическая перестройка имеет ещё одно измерение. После длительного периода, когда её внешние связи во многом определялись нерешённым конфликтом с Азербайджаном и закрытой границей с Турцией, Ереван стремится превратить постконфликтную нормализацию в более широкую систему международных отношений. В этом контексте установление отношений с Пакистаном и появление первых послов с обеих сторон имеют значение далеко за пределами двусторонней повестки. Они демонстрируют, что изменение ситуации вокруг Карабаха постепенно отражается и на политике государств, которые непосредственно в конфликте не участвовали.

Однако для Азербайджана здесь есть принципиально важный нюанс. Было бы ошибкой рассматривать решение Исламабада как ослабление азербайджано-пакистанского партнёрства. Скорее, происходит обратное: именно прочность этого партнёрства позволяет Пакистану позволить себе более гибкую политику в отношении Армении. Если раньше поддержка Азербайджана выражалась в том числе через отсутствие дипломатических отношений с Ереваном, то теперь, после изменения ситуации на Южном Кавказе, она может существовать независимо от характера двусторонних контактов Пакистана с Арменией.

Это важный переход от политики «выбора стороны» к политике «управления несколькими отношениями одновременно». Для средних держав такой подход особенно рационален: он позволяет сохранять старые стратегические связи, одновременно открывая новые дипломатические и экономические возможности. Пакистан получает именно такую возможность на Южном Кавказе — поддерживать тесные отношения с Баку, развивать контакты с Анкарой и одновременно постепенно осваивать армянское направление.

Поэтому нынешнее назначение посла следует рассматривать не столько как историю о том, что Пакистан наконец установил отношения с Арменией, сколько как один из первых практических результатов новой региональной архитектуры после карабахского конфликта. Изменилось не только отношение Исламабада к Еревану — изменилась сама система координат, в которой раньше отношения с двумя государствами воспринимались как взаимоисключающие.

Именно в этом состоит главный геополитический смысл события. Пакистан не отказался от Азербайджана ради Армении и не сменил одного партнёра другим. Он адаптировал свою кавказскую политику к новой реальности, в которой мир между Баку и Ереваном постепенно становится не только двусторонним соглашением, но и фактором, меняющим расчёты внешних игроков.

Для Баку это означает не потерю союзника, а появление более сложной, но потенциально более устойчивой региональной модели. Азербайджано-пакистанские отношения сохраняют самостоятельную ценность, тогда как нормализация Пакистана с Арменией вписывается в процесс общей стабилизации Южного Кавказа. Для Еревана же исчезает последнее крупное дипломатическое исключение, а для самого Исламабада открывается возможность присутствовать в новой конфигурации региона уже не как стороннему наблюдателю, а как государству, способному поддерживать отношения с несколькими ключевыми столицами одновременно.

В конечном счёте значение первого пакистанского посла в Армении заключается не в появлении ещё одной дипломатической вывески в Ереване. Гораздо важнее то, что поддержка Азербайджана и нормальные отношения с Арменией перестали быть для Исламабада взаимоисключающими позициями. Это и есть наиболее наглядный признак того, насколько сильно изменилась политическая карта Южного Кавказа после карабахского конфликта.

Заур Нурмамедов
Источник

Дипломаты в Ханкенди и Шуше: как Азербайджан закрепляет новую реальность

Двухдневный визит представительного корпуса международных дипломатов, аккредитованных в Азербайджане, в Ханкенди, Шушу и районы Восточного Зангезура стал гораздо большим событием, чем ознакомительная поездка по территориям, пережившим войну и масштабные разрушения. Около 150 послов, военных атташе и представителей 58 государств, а также руководящие сотрудники девяти международных организаций своими глазами увидели регион, который еще недавно воспринимался исключительно через призму конфликта, а сегодня постепенно превращается в пространство мирной жизни, инфраструктурного развития, инвестиций и международного сотрудничества.

Сам состав делегации придает этой поездке особое политическое значение. Послы и представители международных организаций — не туристы и не случайные наблюдатели. Они представляют государства и структуры, принимающие решения в сфере дипломатии, экономики, инвестиций, транспорта и регионального сотрудничества. Поэтому их присутствие в Ханкенди, Шуше и Восточном Зангезуре важно не только как свидетельство происходящих изменений. Оно показывает, что освобожденные территории постепенно входят в практическую международную повестку в качестве пространства, где формируются новые экономические и дипломатические связи.

Для Азербайджана это принципиально важный этап. После восстановления территориальной целостности перед Баку встала следующая задача — не просто физически восстановить освобожденные районы, а изменить их функцию в региональной системе. Карабах и Восточный Зангезур должны стать территориями развития, транспортной связанности, экономической активности и международного взаимодействия. Именно поэтому строительство дорог, аэропортов, энергетических объектов, жилых кварталов и социальных учреждений следует рассматривать не как набор разрозненных проектов, а как элементы масштабной стратегии государственного и регионального переустройства.

Особое место в этой стратегии занимают Ханкенди и Шуша. Их значение выходит далеко за рамки географии. На протяжении десятилетий эти города находились в центре политического и информационного противостояния вокруг Карабаха. Сегодня иностранные дипломаты посещают их в рамках официальной программы на территории Азербайджана, знакомятся с ходом восстановления и оценивают перспективы дальнейшего развития. Сам этот факт имеет самостоятельное геополитическое значение: города, которые десятилетиями были символами конфликта, постепенно становятся частью обычной дипломатической практики.

Именно здесь особенно заметен разрыв между происходящими на земле изменениями и реакцией части армянского информационного пространства. В Telegram-каналах, социальных сетях и ряде оппозиционных СМИ визит вновь пытаются представить как «пропагандистское шоу», сопровождая это обвинениями в адрес иностранных государств за якобы «легитимацию» политики Баку. Используется прежняя терминология, предпринимаются попытки поставить под сомнение масштаб восстановительных работ и представить международное присутствие как политическую кампанию Азербайджана.

Однако сама форма этой реакции показательна. Если раньше предметом спора было политическое будущее Карабаха, то теперь объектом критики становится уже международная практика взаимодействия с территорией, находящейся под контролем Азербайджана. Это принципиально разные вещи. Информационная среда может сохранять прежние оценки, но дипломатическая практика определяется конкретными действиями государств. Когда представители десятков стран посещают Ханкенди и Шушу, знакомятся с инфраструктурными проектами и ведут контакты с азербайджанской стороной, регион постепенно выходит из исключительно конфликтной рамки.

Здесь проявляется важный механизм — нормализация через практику. Она закрепляется не одной декларацией и не отдельным дипломатическим заявлением, а регулярными визитами, инвестиционными проектами, транспортным строительством, возвращением населения, развитием туризма, восстановлением исторического наследия и расширением международных контактов. Чем больше таких процессов происходит одновременно, тем прочнее регион включается в повседневную деятельность государств и международных организаций.

В этом смысле Азербайджан переходит от этапа восстановления к этапу институционального и экономического закрепления достигнутых результатов. Баку уже не ограничивается задачей восстановить разрушенное. Речь идет о формировании новой экономической географии страны и одновременно о перестройке части региональной архитектуры Южного Кавказа. Восточный Зангезур в этой системе приобретает значение не только как территория возвращения населения и строительства новых населенных пунктов, но и как важное звено транспортной и логистической связанности.

Именно здесь восстановление освобожденных территорий соединяется с более широкой геополитикой Азербайджана. Развитие транспортных маршрутов, укрепление связей с Нахчываном, Турцией и далее с европейскими и центральноазиатскими рынками повышает значение региона далеко за пределами собственно карабахской проблематики. Азербайджан стремится использовать свое географическое положение между Каспием, Кавказом, Турцией и Центральной Азией для формирования устойчивых торговых и транспортных связей. В этой конструкции Восточный Зангезур становится одним из элементов более масштабной политики региональной связанности.

Следовательно, экономическое восстановление имеет прямое геополитическое измерение. Новые дороги и инфраструктурные объекты создают не только условия для возвращения населения, но и предпосылки для перемещения товаров, людей и капитала. А когда территория начинает выполнять транспортную и экономическую функцию, ее значение уже невозможно свести к символике послевоенного восстановления.

Это особенно важно на фоне меняющейся структуры Южного Кавказа. Регион все больше рассматривается как пространство пересечения интересов Турции, Центральной Азии, Европы и других внешних игроков. В этих условиях Азербайджан стремится закрепить за собой роль одного из ключевых узлов новой системы региональной связанности. Карабах и Восточный Зангезур становятся частью этой стратегии, а их развитие приобретает значение не только для внутреннего устройства страны, но и для ее внешнеэкономических и геополитических возможностей.

Именно поэтому международное присутствие в регионе имеет для Баку дополнительную ценность. Чем больше государств получают возможность непосредственно увидеть происходящие изменения, тем шире становится пространство для будущего экономического и дипломатического сотрудничества. Государства оценивают не только политическую ситуацию, но и наличие инфраструктуры, безопасность, логистику, инвестиционный потенциал и перспективы долгосрочного взаимодействия. В этом отношении восстановление становится инструментом формирования новых внешних связей Азербайджана.

На этом фоне попытки свести происходящее исключительно к информационной кампании выглядят все менее убедительно. Информационный нарратив можно сформировать за несколько часов, но невозможно за счет одной пропаганды построить аэропорты, дороги, энергетические объекты и новые города, вернуть людей и одновременно привлечь к региону внимание иностранных государств и международных организаций. Реальные изменения требуют ресурсов, институтов и времени. Именно они постепенно создают устойчивую основу для дальнейшего развития.

Поэтому главный контраст сегодня проходит не просто между азербайджанским и армянским информационными нарративами. Он проходит между двумя моделями будущего Южного Кавказа. Одна продолжает смотреть на регион через призму прежнего конфликта, территориальных претензий и исторической ревизии. Другая строится вокруг инфраструктуры, торговли, транспортных маршрутов, инвестиций и экономической интеграции. Азербайджан последовательно продвигает именно вторую модель.

В этом контексте армянская информационная реакция важна прежде всего как показатель того, насколько болезненно воспринимается изменение прежней системы координат. Пока часть медиаполя пытается удерживать Карабах в рамках старого конфликта, Баку стремится включить его в совершенно другую систему — систему городского развития, международных контактов, логистики, инвестиций и туризма. И чем глубже этот процесс будет входить в практику других государств, тем меньше возможностей останется для возвращения к прежней конфигурации.

Фактически речь идет уже о третьем этапе трансформации региона. Первый был связан с восстановлением территориальной целостности Азербайджана, второй — с масштабным физическим восстановлением освобожденных территорий. Теперь начинается этап их полноценной экономической, инфраструктурной и международной интеграции. Именно на этом этапе политический результат получает наиболее устойчивый характер, поскольку начинает опираться не только на государственные решения, но и на долгосрочные интересы бизнеса, инвесторов, международных партнеров и населения.

В конечном счете значение дипломатического визита заключается не только в том, что представители десятков государств увидели восстановленные города. Гораздо важнее другое: Ханкенди, Шуша и Восточный Зангезур постепенно превращаются из символов многолетнего конфликта в элементы новой экономической и дипломатической архитектуры Южного Кавказа. Для Азербайджана это уже не вопрос демонстрации достигнутого результата, а вопрос его долгосрочного закрепления — через инфраструктуру, инвестиции, транспортные маршруты, возвращение населения и расширение международного сотрудничества.

Именно здесь проходит главный рубеж между прошлым и будущим региона. Политический результат войны получает экономическое и институциональное измерение: строятся города, прокладываются дороги, формируются транспортные связи, появляются новые точки притяжения для бизнеса и иностранных партнеров. Чем больше таких связей возникает, тем сильнее меняется сама логика Южного Кавказа. Территория, десятилетиями воспринимавшаяся исключительно как зона конфликта, начинает работать уже как пространство развития и региональной связанности.

Поэтому Баку сегодня решает задачу, которая выходит далеко за рамки послевоенного восстановления. Азербайджан стремится превратить достигнутые военно-политические результаты в устойчивое геополитическое преимущество, связав освобожденные территории с национальной экономикой, транспортной системой и международными рынками. Если этот процесс продолжится, возврат к прежней конфигурации будет означать уже не просто пересмотр политических договоренностей — он потребует разрушения созданных экономических, инфраструктурных и международных связей.

Именно поэтому нынешний визит дипломатического корпуса следует рассматривать как показатель более глубокого процесса. Карабах и Восточный Зангезур постепенно перестают быть вопросом о прошлом и становятся вопросом о будущем Южного Кавказа. Это будущее все в большей степени формируется не информационными заявлениями, а тем, кто строит дороги, создает города, привлекает инвестиции, формирует транспортные маршруты и превращает территорию в пространство международного взаимодействия.

Для Баку принципиально важно именно это: не добиваться бесконечного признания уже произошедшего, а создать такую систему политических, экономических и инфраструктурных связей, при которой достигнутые результаты становятся частью повседневной региональной практики. В таком случае окончательным аргументом становится уже не политическая риторика, а сама структура Южного Кавказа — и то место, которое в ней занял Азербайджан.

Заур Нурмамедов
Источник