«Вы мужчина или женщина?»: спор о 102-й базе обнажил кризис Москвы и Еревана

Иногда одна фраза способна точнее официального заявления показать реальное состояние двусторонних отношений. Реакция официального представителя МИД России Марии Захаровой на слова премьер-министра Армении Никола Пашиняна о 102-й российской военной базе — цитата из «Собачьего сердца» Михаила Булгакова: «Вы мужчина или женщина?» — именно такой случай.

На поверхности это выглядит как очередной выпад в адрес армянского премьера. Но за литературной иронией просматривается гораздо более серьёзная проблема: Москва всё меньше воспринимает Ереван как предсказуемого союзника. А спор вокруг российской базы в Гюмри становится не отдельным эпизодом дипломатической перепалки, а отражением гораздо более глубокого кризиса российско-армянских отношений.

Пашинян заявил, что Армения не считает присутствие 102-й российской военной базы жизненно необходимым. При этом он подчеркнул, что вопрос о её выводе с Россией не обсуждался, а если Москва сама примет решение покинуть Армению, Ереван возражать не будет. Формально это не требование о выводе российских военных. Но политический смысл заявления значительно шире. Армянское руководство фактически отказывается признавать российское военное присутствие безусловной основой собственной безопасности, одновременно не беря на себя ответственность за его прекращение.

Именно эта двойственность, по всей видимости, и стала объектом иронии Захаровой. Ещё в июле Пашинян говорил в Варшаве, что у Армении нет никаких планов и вопросов относительно присутствия 102-й базы. Спустя несколько недель формулировка уже иная: база не является жизненно необходимой, а её возможный вывод со стороны России Ереван готов принять. Для Москвы проблема заключается не только в изменении риторики. Гораздо важнее другое: Ереван оставляет за собой возможность менять политическую оценку российского присутствия, не делая окончательного выбора.

Булгаковская цитата в таком контексте превращается в политический упрёк: определитесь. Если российская база действительно больше не нужна, почему Армения сама не ставит вопрос о её выводе? Если же она сохраняет значение для безопасности страны, почему армянское руководство публично ставит под сомнение необходимость её присутствия? Речь, таким образом, идёт уже не только о судьбе конкретного военного объекта, а о последовательности всей внешнеполитической линии Еревана.

Эта последовательность в последние годы действительно становится всё более проблематичной для Москвы. Армения заморозила участие в работе ОДКБ, резко усилила взаимодействие с Европейским союзом и западными структурами, а армянское руководство всё чаще говорит о необходимости диверсифицировать внешние связи и систему безопасности. При этом формального разрыва с Россией не произошло. Сохраняются экономические и гуманитарные связи, а российское военное присутствие продолжает существовать.

Именно сочетание этих двух тенденций — политического дистанцирования от Москвы и сохранения значительной части прежних связей — и создаёт нынешнюю неопределённость. Ереван стремится расширить пространство для внешнеполитического манёвра, не закрывая окончательно российское направление. Москва же всё меньше готова воспринимать подобную модель как полноценное союзничество. Для неё союзник — это не просто государство, с которым поддерживаются дипломатические отношения. Это партнёр, чья стратегическая позиция должна быть относительно предсказуемой.

Отсюда и возникает главный конфликт интересов. Армения хочет уменьшить зависимость от России, не принимая при этом одномоментного решения о полном разрыве. Россия, напротив, заинтересована в сохранении не только формальных связей, но и своего стратегического присутствия. Поэтому каждое новое заявление Еревана о пересмотре прежних отношений Москва воспринимает уже не как отдельный политический сигнал, а как часть последовательного процесса вытеснения России из армянской системы безопасности.

В этом контексте 102-я база приобретает особое значение. Она является не просто военным объектом, а одним из наиболее заметных материальных символов российского присутствия в Армении. На протяжении десятилетий её существование было связано с военно-политическим союзничеством двух стран. Поэтому разговор о её будущем неизбежно выходит за рамки вопроса о размещении российских военнослужащих.

Если российская база действительно перестаёт быть необходимой Армении, возникает принципиальный вопрос: что приходит ей на смену? Отказаться от российского военного присутствия политически можно значительно быстрее, чем создать полноценную альтернативную систему безопасности. Западные страны способны расширять военное сотрудничество с Арменией, проводить совместные учения, помогать реформировать вооружённые силы и поставлять оборудование. Но всё это ещё не означает автоматического появления структуры, которая сможет в полном объёме заменить российский фактор.

Именно здесь проявляется главное противоречие нынешнего курса Еревана. Политически Армения получает больше свободы манёвра, дистанцируясь от Москвы. Но стратегически эта свобода требует новых гарантий и ресурсов. Внешнеполитическая диверсификация сама по себе не является системой безопасности. Она становится ею только тогда, когда за политическими декларациями появляются реальные военные, институциональные и союзнические механизмы.

Поэтому спор о 102-й базе имеет значение не только для Москвы и Еревана. Возможное сокращение российского военного присутствия в Армении неизбежно затронет весь Южный Кавказ. Если Россия теряет одну из своих ключевых опор в регионе, пространство получают другие центры силы — прежде всего Европейский союз, США и Турция. Азербайджан также оказывается важнейшим участником новой конфигурации, учитывая изменение регионального баланса и развитие собственных военно-политических и транспортных связей.

Для Москвы это означает потенциальное сокращение возможностей влиять на процессы в регионе, который ещё недавно во многом находился в зоне её стратегического присутствия. Для Еревана — необходимость доказать, что отход от прежней модели отношений с Россией способен обеспечить не только политическую самостоятельность, но и реальную безопасность. Для западных игроков — возможность закрепиться в ещё одной точке Южного Кавказа.

Как раз поэтому российская реакция на заявления Пашиняна становится всё более эмоциональной. Москва уже не ограничивается дипломатическими формулами и всё чаще переходит к публичной полемике. Ранее Захарова призывала армянского премьера «набраться мужества и рассказать всю правду» по теме российско-армянских отношений. Теперь в ход пошла булгаковская сатира.

Форма ответа здесь не менее важна, чем его содержание. Когда дипломатический спор переходит от традиционного языка заявлений к персональной иронии, это свидетельствует о снижении уровня доверия. Москва уже не столько пытается убедить Ереван сохранить прежнюю модель отношений, сколько публично фиксирует его непоследовательность и демонстрирует собственное раздражение.

Причём адресатом этой риторики является не только Пашинян. Такие заявления работают одновременно на несколько аудиторий — российскую, армянскую и международную. Москве важно показать, что изменение армянского курса не является, с её точки зрения, вынужденным следствием поведения России, а представляет собой самостоятельный политический выбор Еревана. Тем самым ответственность за возможное дальнейшее ухудшение отношений переносится на армянское руководство.

Однако и у российской позиции есть пределы. Публичная критика способна продемонстрировать раздражение, но не возвращает утраченное доверие. Если Москва хочет сохранить своё влияние в Армении, ей придётся отвечать не только на риторику Еревана, но и на более глубокий вопрос — почему армянское руководство пришло к выводу, что его безопасность больше не должна опираться преимущественно на российский фактор.

Ереван, в свою очередь, тоже сталкивается с неизбежным выбором. Невозможно бесконечно сохранять промежуточную модель, при которой российское присутствие объявляется необязательным, но одновременно окончательного решения о его будущем не принимается. Рано или поздно политическая формула должна получить практическое содержание.

Если Армения действительно считает российскую базу пережитком прежней системы безопасности, следующим шагом неизбежно станет формирование альтернативных механизмов. Если же Ереван заинтересован в сохранении российского присутствия, ему придётся объяснить, почему оно остаётся частью национальной системы безопасности после столь масштабного политического дистанцирования от Москвы.

Именно поэтому вопрос о 102-й базе сегодня важнее самой базы. Он показывает, что прежняя модель российско-армянского союзничества постепенно перестаёт работать. Москва требует определённости и сохранения стратегических обязательств. Ереван требует большей свободы действий и возможности самостоятельно определять конфигурацию своих внешних связей. Между этими позициями пока сохраняется пространство для манёвра, но оно становится всё уже.

В конечном счёте речь идёт уже не о том, сохранится ли российская база в Гюмри в её нынешнем виде. Вопрос гораздо шире: останется ли Россия ключевым элементом армянской системы безопасности или её место начнут постепенно занимать другие центры силы.

Поэтому булгаковское «Вы мужчина или женщина?» в данном случае звучит не просто как язвительная реплика в адрес Пашиняна. За литературной формулой скрывается вполне конкретный политический вопрос, который Москва всё настойчивее адресует Еревану: кто вы для России и кем хотите быть дальше?

И ответ на него будет иметь последствия далеко за пределами российско-армянских отношений. Если Ереван окончательно пересмотрит роль Москвы, речь пойдёт уже не о корректировке двусторонних связей, а о смене архитектуры безопасности Южного Кавказа. А значит, спор вокруг 102-й базы может оказаться не финальным эпизодом старого союзничества, а одним из первых признаков формирования совершенно нового регионального баланса.

Заур Нурмамедов
Источник

Поздравление Алиева Мелони: символ более широкого сближения Баку и Рима

Джорджа Мелони вышла на новый этап своей политической карьеры, закрепив за собой статус одного из наиболее устойчивых европейских лидеров последних лет. Для Италии, где правительства десятилетиями отличались нестабильностью, продолжительное пребывание одного кабинета у власти само по себе является серьезным политическим достижением. Неудивительно, что этот рубеж привлек внимание за пределами страны. Одним из первых Мелони поздравил президент Азербайджана Ильхам Алиев. Ответ итальянского премьера, в котором она подчеркнула «искреннюю дружбу народов» и заговорила о новых возможностях для сотрудничества, показателен уже не столько с точки зрения протокола, сколько с позиции геополитики.

За последние годы Баку и Рим выстроили отношения, которые заметно вышли за рамки традиционной двусторонней торговли. Энергетика стала их фундаментом, но сегодня она лишь часть более масштабной конструкции, включающей транспорт, инвестиции, инфраструктуру и региональную безопасность.

Для Италии Азербайджан представляет интерес прежде всего как надежный источник энергоресурсов. Страна остается одним из ключевых покупателей азербайджанского газа, поступающего в Европу по Трансадриатическому газопроводу — западному участку Южного газового коридора. После радикальной перестройки европейской энергетической политики значение этого маршрута существенно возросло. Поставки из Азербайджана вписались в стратегию сокращения зависимости Европы от российских энергоносителей и диверсификации источников импорта.

Для Рима это уже давно не просто коммерческий вопрос. Энергетическая безопасность превращается в один из инструментов внешней политики, а контроль над маршрутами поставок приобретает такое же значение, как доступ к самим ресурсам. Азербайджан в этой системе занимает особое положение: он соединяет Каспий с европейским энергетическим рынком и одновременно находится на пересечении нескольких перспективных транспортных направлений.

Для Баку европейский рынок также имеет стратегическое значение. Диверсификация экспорта снижает зависимость от отдельных направлений, а энергетическое партнерство с государствами ЕС создает дополнительный политический ресурс. Чем больше европейская инфраструктура оказывается связана с азербайджанским направлением, тем выше значение Баку в расчетах европейских столиц.

Но превращать отношения Баку и Рима исключительно в энергетический альянс уже недостаточно. Южный Кавказ быстро меняет свое значение для Европы. Регион становится частью более крупной системы, связывающей Каспий, Центральную Азию, Турцию и европейские рынки.

В этой конфигурации на первый план выходит транспорт. Азербайджан стремится закрепиться как один из ключевых узлов Среднего коридора — маршрута, связывающего Китай и Центральную Азию с Европой через Каспийское море, Южный Кавказ и Турцию. Для европейских государств это означает возможность получить дополнительные логистические каналы, менее зависимые от традиционных маршрутов через Россию. Для Баку — шанс превратить выгодное географическое положение в политический и экономический капитал.

Италия заинтересована в таком развитии не меньше других крупных европейских экономик. Рим получает возможность укреплять связи не только с Азербайджаном, но и с более широким евразийским пространством, которое постепенно становится важнее для европейской торговли и энергетической безопасности.

Особое значение здесь приобретает Турция. Азербайджано-турецкая связка уже создала инфраструктурную и энергетическую основу для выхода Каспийского региона на европейское направление. Италия, углубляя отношения с Баку, получает возможность взаимодействовать с этой системой через одного из ее ключевых участников. Поэтому формула Баку—Рим фактически существует внутри более широкой географии Азербайджан—Турция—Европа.

Это меняет и политический вес самого Азербайджана. Баку становится для Европы важен не только потому, что поставляет газ, но и потому, что способен участвовать в формировании маршрутов, связывающих европейское пространство с Каспием и Центральной Азией.

На этом фоне становится понятнее и итальянская стратегия. Рим получает возможность расширять собственное влияние на Южном Кавказе без необходимости превращать присутствие в политическое противостояние. Италия действует прежде всего через экономику — энергетику, инвестиции, транспорт и промышленную кооперацию. Такой подход позволяет ей постепенно наращивать влияние там, где европейская политика становится все более конкурентной.

Здесь особенно заметен контраст с Францией. Париж также стремится усилить свое присутствие на Южном Кавказе, но делает ставку на другую модель. Французская политика гораздо сильнее опирается на политическую и ценностную повестку, вопросы безопасности и поддержку Армении. Рим же выстраивает отношения с Баку преимущественно вокруг экономических и стратегических интересов.

Для Азербайджана эта разница принципиальна. Баку заинтересован в европейских партнерах, которые готовы обсуждать конкретные проекты и долгосрочные интересы, не превращая двусторонние отношения в постоянную политическую дискуссию. Поэтому прагматичная позиция Италии получает дополнительную ценность. В более широком смысле речь идет о конкуренции различных европейских подходов к Южному Кавказу. Франция стремится расширять политическое влияние, Италия — экономическое и энергетическое присутствие. Обе модели преследуют собственные интересы, но используют разные инструменты.

Для Азербайджана наличие нескольких европейских центров интереса к региону создает дополнительное пространство для дипломатического маневра. Баку получает возможность не просто реагировать на европейскую политику, а самому становиться одним из факторов, влияющих на ее формирование. И здесь проявляется еще одна важная особенность итало-азербайджанских отношений. Для Рима партнерство с Баку — это способ получить более прочные позиции в пространстве между Европой, Турцией, Каспием и Центральной Азией. Для Баку — возможность укрепить связи с одной из крупнейших экономик Евросоюза и одновременно усилить свое присутствие в европейской политической повестке.

Персональное доверие между Алиевым и Мелони в этой системе также приобретает практическое значение. Теплая реакция итальянского премьера на поздравление президента Азербайджана, включая формулу об «искренней дружбе народов», выходит за рамки обычного дипломатического протокола. Когда за отношениями лидеров стоят энергетические проекты, инвестиции и стратегические интересы, личные контакты становятся дополнительным механизмом продвижения конкретных решений.

Не случайно Мелони упомянула и «новые важные возможности для сотрудничества». За этой формулировкой может стоять дальнейшее расширение двусторонней повестки — от энергетики до транспорта, инфраструктуры и инвестиций. Особенно перспективным становится направление, связанное с ролью Азербайджана в новых евразийских маршрутах.

Таким образом, сводить итало-азербайджанские отношения к формуле «Италия покупает азербайджанский газ» уже невозможно. Газ стал отправной точкой, но значение партнерства определяется более широкой системой интересов.

Азербайджан предлагает Европе не только энергоресурсы. Он предлагает доступ к Каспию, участие в новых транспортных маршрутах и возможность укреплять связи с Центральной Азией через Южный Кавказ и Турцию. Италия, в свою очередь, стремится использовать эти возможности для укрепления собственной экономической и политической позиции внутри меняющейся европейской системы.

В этом и заключается главный геополитический смысл сближения Баку и Рима. Речь идет уже не просто о двустороннем партнерстве двух государств, а о формировании одного из элементов новой географии европейского влияния.

Если раньше Азербайджан воспринимался в Европе прежде всего как альтернативный поставщик энергоресурсов, то сегодня его значение постепенно расширяется. Энергетика, транспорт, Каспий и Средний коридор складываются в единую систему, в которой Баку получает гораздо больший стратегический вес.

Для Италии партнерство с Азербайджаном становится способом укрепить позиции на направлении, значение которого для Европы будет только расти. Для Азербайджана отношения с Римом — это возможность закрепить собственную роль в европейской архитектуре энергетики, торговли и транспортной связанности.

Поэтому за коротким обменом поздравлениями между Алиевым и Мелони просматривается гораздо более серьезная тенденция. Баку и Рим сближаются не вопреки геополитическим изменениям, а именно потому, что эти изменения создают для них новые точки пересечения интересов. И чем активнее Европа перестраивает энергетические и транспортные маршруты, тем выше стратегическая цена азербайджано-итальянского партнерства.

Заур Нурмамедов
Источник

SOCAR меняет географию бизнеса: зачем азербайджанской компании Италия и Грузия

Пять тысяч тонн бензина из Италии впервые поступили в Грузию в рамках новой цепочки поставок, которую выстраивает азербайджанская SOCAR после приобретения итальянской компании Italiana Petroli. Партия была доставлена в Грузию судном SOCAR и предназначена для местного рынка. В физическом выражении это небольшая поставка, которая сама по себе не способна изменить баланс грузинского топливного рынка. Но именно в таких операциях иногда проявляется гораздо более серьёзная трансформация — не рынка отдельного продукта, а самой стратегии крупной энергетической компании.

В данном случае речь идёт о первом прямом коммерческом взаимодействии между SOCAR Georgia Petroleum и Italiana Petroli после того, как азербайджанская компания получила контроль над итальянским активом. SOCAR приобрела 99,82% акций Italiana Petroli у API Holding: соглашение было подписано в сентябре 2025 года, Европейская комиссия одобрила сделку в феврале 2026-го, а её закрытие состоялось в мае. Итальянские СМИ оценивали стоимость приобретения примерно в 3 млрд евро, однако официальная цена сделки не раскрывалась.

Именно поэтому значение нынешней поставки определяется не пятью тысячами тонн, а тем, кто теперь контролирует маршрут продукта от переработки до потребителя. SOCAR получила в Италии не просто новый актив, а полноценный downstream-бизнес с нефтеперерабатывающими мощностями, инфраструктурой хранения и логистики и широкой сетью розничной реализации. Впервые крупная азербайджанская энергетическая компания получает возможность выстраивать международную цепочку, в которой значительная часть стоимости создаётся уже не на стадии добычи сырья, а после неё.

Это важный поворот. Десятилетиями главным преимуществом SOCAR было наличие доступа к углеводородным ресурсам Азербайджана и возможность выводить их на международные рынки. Но такая модель оставляла значительную часть добавленной стоимости за пределами компании: переработка, транспортировка, торговля и розничная реализация контролировались другими участниками рынка. Приобретение Italiana Petroli позволяет SOCAR двигаться в противоположном направлении — от экспорта ресурса к контролю над цепочкой его превращения в конечный продукт.

Иными словами, меняется сама логика международной экспансии компании. SOCAR больше не обязательно должна продавать сырьё там, где его добывает, и покупать переработанный продукт там, где он нужен. Она получает возможность соединять собственные активы в разных странах в единую коммерческую систему.

Именно такой системой постепенно становится связка Италия — Чёрное море — Грузия — Южный Кавказ. Итальянская инфраструктура обеспечивает производство и переработку, собственная морская логистика SOCAR позволяет контролировать транспортный сегмент, а грузинская инфраструктура предоставляет доступ к конечному рынку. Это уже не классическая схема экспорта, а вертикально интегрированная трансграничная цепочка.

Выбор Грузии в качестве одного из первых направлений для продукции Italiana Petroli также не случаен. SOCAR работает на грузинском рынке с 2006 года, открыла здесь первую зарубежную автозаправочную станцию в 2007-м, а в 2008 году запустила нефтяной терминал в Кулеви на побережье Чёрного моря. За это время компания создала инфраструктуру, позволяющую ей присутствовать не только в оптовой торговле, но и непосредственно в розничном сегменте.

Это означает, что для SOCAR грузинское направление уже не является экспериментом. Экспериментом становится другое — можно ли встроить европейский производственный актив в уже существующую кавказскую инфраструктуру и получить от этого коммерческий эффект.

И здесь начинается более интересная часть истории. Грузия практически полностью зависит от импорта нефтепродуктов, а её топливный рынок имеет несколько крупных внешних источников. Согласно данным Грузинского агентства по конкуренции и защите прав потребителей, в 2024 году Россия обеспечила 54% совокупного импорта бензина и дизельного топлива, Болгария — 16,7%, Румыния — 14,7%. При этом сам рынок остаётся достаточно диверсифицированным: поставки осуществляли десятки компаний, а импорт не был сосредоточен в руках одного игрока.

Следовательно, появление итальянского бензина не означает автоматического вытеснения российского топлива. Было бы преждевременно делать такой вывод на основании одной партии. Но поставка создаёт принципиально иной вариант: SOCAR получает возможность соединить европейское производство с рынком, где российское топливо занимает доминирующее положение.

Именно здесь коммерческая операция приобретает геоэкономическое измерение. Для Азербайджана речь идёт не о символическом сокращении российской доли — 5 тысяч тонн для этого недостаточно, — а о создании альтернативного канала поставок. Если такой канал окажется экономически жизнеспособным, его можно будет масштабировать. А чем больше доля продукции, проходящей по цепочке SOCAR от европейского производства до грузинского потребителя, тем меньше компания зависит от внешних поставщиков на отдельных участках этой цепи.

Однако у этой модели есть и слабое место, которое нельзя игнорировать. Вертикальная интеграция имеет смысл только тогда, когда она создаёт экономическое преимущество. Европейская переработка сама по себе не делает продукт конкурентоспособным. Итальянское топливо должно выдерживать ценовую конкуренцию с российским и другим импортным бензином, а морская доставка из Средиземноморья в Чёрное море должна оставаться оправданной с учётом фрахта, портовых расходов и стоимости самого продукта.

Поэтому следующий этап будет гораздо показательнее нынешнего. Если после первой партии последуют регулярные и более крупные поставки, это станет свидетельством того, что SOCAR нашла рабочую экономическую модель. Если же итальянское направление останется эпизодическим, нынешняя операция будет иметь преимущественно демонстрационный характер.

Собственная логистика в этой системе также важна, но её значение заключается не столько в гарантированном снижении расходов, сколько в контроле над маршрутом. Доставка первой партии судном SOCAR уменьшает зависимость от внешних перевозчиков и позволяет компании самостоятельно координировать часть транспортной цепочки. Для энергетического бизнеса это означает дополнительную гибкость: компания получает больше возможностей управлять сроками, направлениями и объёмами поставок.

В перспективе это может иметь значение далеко за пределами Грузии. Чёрное море постепенно становится пространством, где пересекаются европейские, турецкие, азербайджанские и центральноазиатские энергетические и транспортные интересы. Наличие производственного актива в ЕС и собственной инфраструктуры на Южном Кавказе позволяет SOCAR потенциально связывать эти пространства между собой.

Но здесь важно не переоценивать нынешний масштаб. Пока нет оснований говорить о создании нового крупного топливного хаба или о формировании устойчивого потока итальянского бензина в страны региона. Первая партия лишь показывает, что такая схема технически и организационно возможна. Её реальное значение будет зависеть от того, насколько быстро SOCAR сможет превратить единичную операцию в регулярную торговую практику.

При этом сама покупка Italiana Petroli уже изменила положение SOCAR на европейском рынке. Компания получила не просто дополнительную точку присутствия, а производственную платформу внутри Европейского союза. Это качественно иной уровень международного присутствия по сравнению с экспортом азербайджанской нефти и газа в Европу. В одном случае SOCAR выступает поставщиком ресурса для европейской экономики, в другом — получает возможность сама владеть частью европейской энергетической инфраструктуры и распоряжаться произведённым на ней продуктом.

В этом и заключается главный стратегический смысл сделки. SOCAR постепенно меняет статус: из национальной нефтегазовой компании, ориентированной прежде всего на экспорт ресурсов, она превращается в транснационального оператора энергетических цепочек. Италия в этой конструкции становится производственной базой, Чёрное море — транспортным пространством, а Южный Кавказ — одним из потенциальных рынков реализации.

Именно поэтому первая поставка бензина из Италии в Грузию заслуживает внимания не как рекордный груз и не как сенсационное изменение топливного рынка. Её значение в другом: она демонстрирует, как приобретённый за миллиарды евро европейский актив начинает работать внутри более широкой системы SOCAR.

Если подобные операции будут масштабироваться, компания получит возможность контролировать значительно большую часть пути нефтепродукта — от европейской переработки и морской перевозки до оптовой и розничной реализации. А это уже совершенно другая бизнес-модель: не просто продавать углеводороды, а контролировать цепочку создания их конечной стоимости.

В конечном счёте именно этот переход, а не объём первой партии, может оказаться главным результатом сделки с Italiana Petroli. SOCAR постепенно перестраивает географию своего бизнеса: азербайджанские ресурсы и капитал получают европейскую производственную базу, собственная логистика соединяет её с внешними рынками, а инфраструктура на Южном Кавказе превращается в потенциальное продолжение этой цепочки.

Пять тысяч тонн бензина в данном случае — лишь первая видимая точка гораздо более масштабного процесса. Если SOCAR сумеет доказать его экономическую эффективность, следующими изменениями станут уже не отдельные поставки, а новая конфигурация движения нефтепродуктов между Европой, Чёрным морем и Южным Кавказом. И тогда речь пойдёт не просто о расширении бизнеса азербайджанской компании, а о её переходе от экспорта ресурсов к управлению энергетическими потоками.

Заур Нурмамедов
Источник

Война внутри системы: что перестрелка СБУ и ГУР говорит о власти в Киеве

Перестрелка между сотрудниками Службы безопасности Украины и Главного управления разведки Минобороны 2 сентября в Киеве может оказаться гораздо более значимым событием, чем очередной конфликт между силовыми ведомствами. Если основные версии произошедшего подтвердятся, речь идёт не просто о провале координации, а о более глубокой проблеме — фрагментации украинского силового аппарата, в котором структуры, формально подчинённые одной государственной системе, всё чаще действуют исходя из собственных интересов.

Инцидент произошёл в микрорайоне Березняки на улице Юрия Шумского. По официальной версии СБУ, её сотрудники проводили обыск в рамках уголовного производства, связанного с предотвращением террористического акта. Ведомство утверждает, что группа лиц открыла огонь по оперативникам и заблокировала их служебные автомобили.

Однако появилась и принципиально иная трактовка. По данным ряда источников, на месте находились сотрудники ГУР, которые якобы прибыли для задержания сотрудников СБУ. Согласно этой версии, огонь открыли представители Службы безопасности, в результате чего один сотрудник военной разведки погиб, а двое получили ранения. Эти обстоятельства ещё предстоит установить следствию.

Но уже само существование столь разных версий заставляет задать вопрос, выходящий за рамки конкретной перестрелки: почему две структуры украинского государства вообще оказались в ситуации, допускающей вооружённое столкновение?

В нормальной системе СБУ и военная разведка могут конкурировать за информацию, ресурсы и влияние. Проблема возникает тогда, когда ведомственное соперничество выходит за пределы административных механизмов и превращается в силовое противостояние.

Если сотрудники двух государственных структур действительно применили оружие друг против друга, значит, как минимум один из механизмов — координация, разграничение полномочий или политический контроль — не сработал.

За годы войны украинская система безопасности стала значительно сложнее. Наряду с традиционными институтами выросло значение разведывательных подразделений, специальных формирований и других силовых структур. Расширились их полномочия, доступ к закрытой информации, международные контакты и возможности проведения специальных операций.

Для воюющего государства это объективная необходимость. Но есть и обратная сторона: чем больше ресурсов получает отдельный силовой институт, тем выше цена его конфликта с другим центром силы.

Возникает парадокс войны: государство усиливает силовой аппарат для противостояния внешней угрозе, но одновременно создаёт внутри себя больше самостоятельных центров влияния. Пока они действуют согласованно, это преимущество. Когда между ними возникает конфликт, система начинает производить риски уже для собственной управляемости.

Поэтому ключевой вопрос заключается не в количестве украинских силовых структур, а в том, существует ли механизм, способный заставить их действовать в рамках единой вертикали управления.

Показательна реакция политического руководства. Владимир Зеленский поручил провести расследование и принять кадровые решения по его итогам. Это подчёркивает, что произошедшее рассматривается как проблема, выходящая за пределы обычного оперативного конфликта.

Особое значение приобретает фигура Кирилла Буданова. До перехода на пост главы Офиса президента он длительное время возглавлял ГУР и остаётся тесно связанным с военной разведкой. Поэтому его позиция в конфликте между ГУР и СБУ неизбежно воспринимается шире обычного комментария государственного чиновника.

Если глава президентской администрации занимает сторону одной из конфликтующих структур и призывает наказать виновных, возникает вопрос о границе между его нынешней институциональной ролью и прежней принадлежностью к ведомству. Это само по себе не доказывает необъективности Буданова, но создаёт политическую проблему для власти, которая должна обеспечить беспристрастную оценку действий обеих сторон.

Здесь проявляется более широкая особенность украинской системы военного времени — персонализация управления силовым сектором. Чем сильнее система зависит от персональных связей, тем сложнее отделить институциональные интересы от политических.

Поэтому события на улице Шумского следует рассматривать через более широкое понятие силового плюрализма — существования нескольких влиятельных центров, обладающих собственными ресурсами, информацией, международными контактами и каналами доступа к руководству страны.

Такой плюрализм может быть эффективным при чётком распределении полномочий. Но если ведомства начинают воспринимать действия друг друга как угрозу собственным интересам, административный конфликт быстро превращается в борьбу за влияние.

Предыдущий эпизод под Киевом осенью 2025 года, когда конфликт между военнослужащими ВСУ и сотрудниками ГУР также, согласно сообщениям, сопровождался применением оружия, усиливает эти вопросы. Один случай можно объяснить действиями отдельных людей. Повторение подобных ситуаций уже требует более внимательного анализа механизмов координации внутри силового сообщества.

Потенциальная проблема здесь особенно серьёзна: угрозой государственной монополии на применение силы становится не внешний противник и не негосударственная вооружённая группа, а возможное столкновение самих государственных институтов.

Для воюющего государства последствия такой фрагментации очевидны: снижение эффективности, риски утечки информации, взаимное блокирование операций и падение доверия внутри силового аппарата. И такую проблему невозможно решить исключительно кадровыми перестановками.

Есть и внешнее измерение. Украина является частью сложной системы военно-политического взаимодействия с западными государствами, включающей поставки вооружений, обмен информацией, технологии и сотрудничество разведывательных структур. Поэтому партнёрам важна не только боеспособность Украины, но и институциональная предсказуемость: кто принимает решения, кто отвечает за операции и кто осуществляет конечный политический контроль.

Пока нет оснований говорить об автоматическом кризисе доверия со стороны Запада. Однако каждый публичный конфликт между ключевыми силовыми структурами создаёт для Киева дополнительную проблему: ему приходится доказывать не только эффективность, но и управляемость системы, которой передаются чувствительные ресурсы и информация.

Для Азербайджана эта история имеет ещё и региональное измерение. Баку заинтересован в предсказуемости украинского государства как одного из элементов более широкой системы политических, транспортных и экономических связей между Чёрным морем, Южным Кавказом и Каспийским регионом.

На фоне развития Среднего коридора и расширения связей между Центральной Азией, Южным Кавказом и европейскими рынками значение институциональной устойчивости партнёров возрастает. Поэтому для Азербайджана важно не то, какая украинская спецслужба окажется сильнее в конкретном конфликте, а то, сохраняет ли Киев способность принимать и последовательно реализовывать решения на уровне единой государственной политики.

Чем более фрагментированным становится государство, тем выше риски для его долгосрочных международных обязательств и внешнеполитической последовательности. В этом смысле события на улице Шумского могут рассматриваться как индикатор проблемы, которая потенциально выходит далеко за пределы украинской внутренней политики.

Дальнейшее развитие событий может пойти по трём сценариям. Первый — конфликт будет локализован: следствие установит виновников, последуют кадровые решения, а отношения между ведомствами будут восстановлены.

Второй — расследование станет поводом для масштабной перестройки силового блока, а кадровые решения превратятся в инструмент перераспределения влияния между различными центрами украинской власти.

Третий сценарий наиболее опасен: если противоречия имеют институциональный характер, наказание отдельных сотрудников не устранит причину конфликта. Тогда подобные ситуации могут повторяться — от взаимных задержаний и информационных кампаний до блокирования операций и борьбы за полномочия.

Поэтому главным результатом расследования должно стать не только установление непосредственного виновника перестрелки. Необходимо выяснить, кто инициировал соответствующие действия, какие полномочия имели стороны, почему не сработала координация и кто осуществлял политический контроль.

Обществу нужен ответ не только на вопрос «кто стрелял?», но и на вопрос: «почему система позволила двум своим силовым институтам оказаться по разные стороны оружейного прицела?».

От ответа зависит гораздо больше, чем судьба нескольких сотрудников. Война неизбежно усиливает государственный силовой аппарат. Но сильное государство — это не государство, где силовые структуры получают всё больше полномочий. Это государство, в котором даже самые влиятельные спецслужбы остаются подчинены единому центру политической ответственности.

Перестрелка на улице Шумского может стать тестом для украинской системы власти. Киеву предстоит доказать не только способность найти виновных, но и то, что различные силовые центры не превратились в автономные элементы государственной машины.

Потому что для воюющего государства опаснее всего не наличие нескольких спецслужб, а ситуация, в которой они начинают по-разному понимать, кому принадлежит право принимать окончательное решение.

Главный вопрос после событий в Киеве поэтому касается уже не конкретной перестрелки, а самой архитектуры власти: сохранилась ли внутри украинского силового сектора единая вертикаль принятия решений — или война постепенно породила несколько центров силы, которые государство теперь вынуждено удерживать в равновесии?

Заур Нурмамедов
Источник

Новая битва за ФИФА: как меняется футбольный баланс и где в нём Азербайджан

Выборы президента ФИФА в 2027 году могут стать одними из самых важных в истории организации. Джанни Инфантино идёт на четвёртый срок, но впервые за годы его руководства европейские футбольные структуры открыто бросили вызов не только самому президенту, но и созданной им модели управления. За формальной борьбой кандидатов стоит гораздо более серьёзный вопрос: кто будет определять правила мирового футбола — европейские футбольные державы или глобальная коалиция, которую Инфантино выстраивал последние десять лет?

Когда Инфантино пришёл к руководству в феврале 2016 года после кризиса, завершившего эпоху Сеппа Блаттера, ФИФА находилась в глубоком институциональном кризисе. За десять лет организация стала финансово мощнее и значительно расширила своё политическое присутствие. Инфантино выстроил систему отношений с федерациями Африки, Азии, Ближнего Востока и других регионов, одновременно усилив связи ФИФА с крупнейшими государственными и экономическими игроками. Если он победит на выборах, это будет его четвёртый срок — до 2031 года. Но вопрос уже не только в преемственности. За годы руководства ФИФА президентский центр стал настолько сильным, что спор о будущем организации всё больше воспринимается как спор о самой модели власти.

Главный ресурс этой модели — деньги. За первое десятилетие программы FIFA Forward на развитие футбола было направлено около 5 млрд долларов. На цикл 2027–2030 годов ФИФА предусматривает ещё 2,7 млрд долларов, а базовое финансирование национальных федераций планировалось увеличить с 8 млн до 20 млн долларов, хотя новые параметры требуют утверждения.

Для крупнейших европейских федераций эти суммы важны, но не критичны. Для небольших футбольных стран финансирование ФИФА может определять развитие инфраструктуры, детского и женского футбола и национальных команд. Поэтому финансовая политика одновременно становится политическим ресурсом: чем больше федераций связывают своё развитие с решениями ФИФА, тем шире потенциальная база поддержки действующего президента.

Именно этим во многом объясняется поддержка Инфантино в Африке и других регионах Глобального Юга. Его сторонники указывают на рост финансирования и расширение представительства. Символом этого курса стало увеличение чемпионата мира до 48 команд: Африка получила девять прямых путёвок на ЧМ-2026 против пяти на турнире 2022 года. В сентябре президент Камерунской федерации Самюэль Это’о публично призвал африканские федерации поддержать Инфантино.

Но именно расширение влияния ФИФА за пределами Европы усилило сопротивление внутри европейского футбола. В августе шесть североевропейских ассоциаций — Дания, Финляндия, Исландия, Норвегия, Швеция и Фарерские острова — заявили об утрате доверия к руководству ФИФА и потребовали реформ. Нидерланды призвали к смене руководства и усилению системы сдержек и противовесов. 2 сентября Финляндия, Швеция и Дания обратились в Европейскую комиссию для обсуждения вопросов управления ФИФА.

Катализатором конфликта стал проект FIFA Forward Enterprise. ФИФА предлагала создать подконтрольную ей структуру, которая объединила бы коммерческие права и операционную деятельность по проведению турниров и позволила бы привлекать внешний капитал. Проект вызвал сопротивление из-за опасений по поводу прозрачности, контроля и порядка принятия решений. УЕФА заявляла о недостаточных консультациях. В августе ФИФА окончательно отказалась от инициативы, после чего УЕФА приостановила угрозу бойкота, но продолжила требовать независимого расследования и реформ.

С этого момента спор вышел далеко за пределы конкретного коммерческого проекта. Главный вопрос — кто контролирует президента ФИФА и где проходят границы его полномочий.

По сути, столкнулись две модели мирового футбола. Первая — глобалистская: ФИФА должна перераспределять коммерческие ресурсы от богатых рынков к менее развитым футбольным регионам, расширять турниры и укреплять роль национальных федераций. Вторая — институциональная: организация должна иметь более жёсткие механизмы контроля, прозрачности и ограничения президентской власти.

Отсюда и геополитическое измерение конфликта. Европа сохраняет колоссальное экономическое влияние благодаря крупнейшим лигам и клубам, но это не означает автоматического политического контроля над ФИФА. В Конгрессе каждая из 211 национальных федераций имеет один голос. Поэтому футбольная карта мира не совпадает с экономической.

На этом фоне особое значение имеет Азербайджан. Для Баку противостояние вокруг ФИФА — не только спор между Инфантино и европейскими федерациями. Это вопрос о том, какая модель оставляет национальным федерациям среднего масштаба больше пространства для самостоятельной политики.

Азербайджанский футбол тесно связан с Европой через УЕФА, однако AFFA одновременно является самостоятельным членом ФИФА и участвует в глобальном распределении голосов и ресурсов. В этом заключается важный политический ресурс: федерация среднего масштаба формально обладает тем же одним голосом, что и футбольные федерации крупнейших европейских держав.

Если противостояние приведёт к усилению роли УЕФА и европейских топ-лиг, часть влияния может вновь сконцентрироваться вокруг крупнейших футбольных рынков. Если же модель Инфантино сохранится, ФИФА, вероятно, продолжит расширять финансирование и политический вес Африки, Азии и других регионов.

Для Азербайджана наиболее выгодной выглядит не концентрация власти в каком-либо одном центре, а предсказуемая система, в которой финансовая поддержка не превращается в политическую зависимость, а один голос остаётся инструментом самостоятельного выбора. Поэтому для Баку важен не только будущий президент ФИФА, но и то, как после выборов будет распределено влияние между ФИФА, конфедерациями и национальными федерациями.

Особую символику приобретает и место проведения выборов. Марокко примет 77-й Конгресс ФИФА 18 марта 2027 года. Страна стала одним из заметных футбольных центров Африки, а сам континент — важной частью политической опоры Инфантино. Поэтому Рабат символизирует не столько «страховку» от поражения, сколько изменившийся баланс внутри мирового футбола.

При этом считать выборы заранее решёнными уже нельзя. На начало сентября Инфантино остаётся фаворитом, но кампания ещё не сформирована окончательно. Для официального выдвижения необходимо заручиться поддержкой как минимум пяти федераций. В качестве потенциальных соперников в медиаполе упоминаются президент КОНКАКАФ Виктор Монтальяни, глава Азиатской конфедерации футбола Сальман бин Ибрагим Аль Халифа и генеральный секретарь ФИФА Маттиас Графстрём. Однако официального альтернативного кандидата пока нет.

При 211 голосах публичная критика Европы сама по себе не означает поражения Инфантино. Тайное голосование позволяет федерациям учитывать собственные интересы, а не только публичные позиции. Поэтому действующий президент может проигрывать информационную борьбу в Европе и одновременно выигрывать электоральную кампанию в глобальном масштабе.

Главная опасность для него — не столько появление одного сильного соперника, сколько формирование широкой коалиции, которая превратит выборы в голосование не за конкретного кандидата, а за изменение всей модели управления ФИФА.

Если Инфантино победит, его четвёртый срок, вероятно, продолжит курс на коммерческое расширение мирового футбола, увеличение числа участников крупных турниров и перераспределение ресурсов в пользу развивающихся регионов. Но одновременно давление Европы на реформы будет только усиливаться. Если же появится единый кандидат, способный объединить Европу с частью Азии, Северной и Центральной Америки и другими недовольными федерациями, выборы станут значительно менее предсказуемыми.

Поэтому кампания 2027 года — это борьба не только за президентское кресло. На кону архитектура мирового футбола: сохранится ли сильный президентский центр, созданный Инфантино за десятилетие, или начнётся перераспределение полномочий между ФИФА, конфедерациями и национальными федерациями.

Сторонники Инфантино предлагают глобализацию ресурсов — больше денег, больше команд и больше возможностей для футбольных регионов за пределами Европы. Его противники требуют большего контроля, прозрачности и институциональных ограничений. Ответ будет дан в Рабате 18 марта 2027 года. И главный вопрос этих выборов заключается уже не только в том, кто станет президентом ФИФА, а в том, кто после них будет определять правила игры в мировом футболе.

Заур Нурмамедов
Источник

Азербайджан меняет правила энергетической игры на Балканах через Сербию

Согласование акционерного соглашения между энергетической корпорацией Сербии (EPS), компанией Srbijagas и Государственной нефтяной компанией Азербайджана (SOCAR) о создании совместного предприятия для строительства газовой электростанции в Нише на первый взгляд выглядит как очередной инфраструктурный проект. Однако его значение значительно шире. Если соглашение будет подписано и проект реализован в заявленные сроки, он станет показателем более глубокого изменения в энергетической стратегии Азербайджана: Баку постепенно переходит от роли поставщика ресурса к участнику инфраструктуры, которая обеспечивает его конечное потребление.

Планируемая электростанция должна иметь электрическую мощность до 500 МВт и одновременно производить тепловую энергию. Для Сербии это означает появление нового источника генерации и дополнительных возможностей для теплоснабжения Ниша — одного из крупнейших городов страны. Но стратегическая ценность проекта определяется не столько его масштабом, сколько тем, в какую энергетическую систему он встраивается.

Сербия по-прежнему сохраняет высокую зависимость от угольной генерации. В 2025 году угольные электростанции обеспечили около 64% производства электроэнергии страны. Такая модель десятилетиями оставалась основой сербской энергетики, однако теперь сталкивается сразу с несколькими ограничениями: часть тепловых мощностей устаревает, экологические требования становятся жестче, а внутренний спрос на электроэнергию растет.

Белград оказывается перед сложной задачей: одновременно модернизировать энергетику, снижать роль наиболее загрязняющих видов генерации и не допустить дефицита электроэнергии. Газовая генерация в этой ситуации может стать переходным элементом между старой угольной системой и более диверсифицированным энергобалансом, где будут сочетаться газ, гидроэнергетика, возобновляемые источники и другие виды генерации.

Дополнительным фактором роста спроса потенциально может стать литиевый проект Jadar компании Rio Tinto. Если планы по разработке месторождения и созданию перерабатывающей инфраструктуры будут реализованы, промышленный комплекс потребует значительных объемов электроэнергии. Тогда новые мощности будут необходимы не только для частичного замещения старой генерации, но и для обеспечения будущего промышленного роста.

На этом фоне азербайджанское направление приобретает особое значение. Сербия уже получила инфраструктурный доступ к азербайджанскому газу. Ключевым элементом этой системы стал сербско-болгарский газовый интерконнектор, введенный в эксплуатацию в конце 2023 года. Он соединяет сербский рынок с болгарской газотранспортной системой и через нее — с Южным газовым коридором, по которому азербайджанский газ поступает в Европу через TANAP и TAP. Проектная пропускная способность интерконнектора составляет около 1,8 млрд кубометров в год.

Здесь возникает принципиально важная связка: газовая инфраструктура создает доступ к ресурсу, а новая генерация формирует дополнительный спрос на него внутри самого сербского рынка. Поэтому электростанция в Нише — не изолированный объект, а потенциальное следующее звено энергетической цепочки, связывающей поставщика газа, транспортную инфраструктуру, генерацию и конечного потребителя.

Для Баку это означает изменение самой модели энергетического присутствия. Традиционная схема предполагает отношения между поставщиком и покупателем газа. В Нише формируется более сложная конструкция: SOCAR получает возможность участвовать в проекте, который превращает поставляемый ресурс в электроэнергию и тепло непосредственно на рынке страны-потребителя.

Это уже не просто экспорт газа. Это попытка закрепиться внутри энергетической системы. Именно здесь проявляется одна из наиболее важных тенденций в международной деятельности SOCAR. Компания последовательно расширяет свое присутствие за пределами добычи и экспорта углеводородов, участвуя в транспортировке, переработке, нефтехимии и энергетических проектах на внешних рынках. Сербия дает возможность продолжить эту линию на Балканах — уже не только через поставки ресурса, но и через участие в создании мощностей, которые этот ресурс потребляют.

Разница принципиальна. Поставщик газа зависит прежде всего от существующего спроса. Участник генерации получает возможность присутствовать внутри инфраструктуры, которая этот спрос формирует. Чем дольше работает такая система, тем устойчивее становятся экономические связи между поставщиком, энергетическим рынком и государством-потребителем.

В этом смысле проект в Нише можно рассматривать как элемент более широкой модели: ресурс — транспортировка — генерация — конечный рынок. Если подобный подход получит продолжение, азербайджанское энергетическое присутствие в Европе будет измеряться уже не только экспортными объемами.

Это особенно важно на фоне изменения самой природы энергетической конкуренции в Европе. В прошлом борьба за энергетическое влияние в значительной степени сводилась к контролю над месторождениями, трубопроводами и объемами поставок. Сегодня этого недостаточно. Все большее значение приобретает контроль над всей цепочкой — от источника ресурса до инфраструктуры, в которой он превращается в энергию для промышленности, транспорта и населения.

Именно поэтому Южный газовый коридор имеет для Баку значение, выходящее за рамки обычного экспортного маршрута. Чем больше вокруг него появляется новых интерконнекторов, энергетических мощностей и промышленных потребителей, тем глубже азербайджанский ресурс встраивается в европейскую экономику.

Если проект в Нише окажется успешным, его значение может выйти за пределы Сербии. Балканы обладают фрагментированной энергетической инфраструктурой, а многие страны региона одновременно ищут новые источники поставок, модернизируют генерацию и пытаются снизить зависимость от отдельных поставщиков.

Для Азербайджана это создает пространство для дальнейшего расширения. Речь не обязательно идет о создании единой азербайджанской энергетической сети на Балканах. Гораздо реалистичнее другая модель — последовательное участие в отдельных инфраструктурных узлах, которые постепенно связываются между собой через газовые маршруты, энергетические объекты и долгосрочные коммерческие отношения.

Так энергетический ресурс превращается в инфраструктурный капитал и здесь энергетика неизбежно соприкасается с геополитикой. Балканы становятся пространством конкуренции различных энергетических моделей. Россия традиционно опиралась на поставки газа и уже существующую инфраструктуру. Европейский союз стремится диверсифицировать источники энергии, одновременно ускоряя декарбонизацию. США заинтересованы в сокращении зависимости региона от российских ресурсов. Турция укрепляет роль энергетического транзитного и торгового узла. Азербайджан предлагает собственный ресурс, новые маршруты его доставки и все более заметное участие в инфраструктуре конечного потребления.

В этой конфигурации Сербия занимает особое положение. Белград стремится сохранять пространство для маневра между различными центрами силы, продолжая европейский курс и одновременно поддерживая отношения с традиционными партнерами. Энергетика становится для него инструментом стратегической автономии: чем больше доступных маршрутов и поставщиков, тем шире возможности государства проводить собственную политику без чрезмерной зависимости от одного направления.

Азербайджанский газ в этой системе важен не потому, что способен одномоментно заменить другие источники. Его значение в другом: он расширяет выбор Белграда и одновременно создает новую экономическую связку между Сербией и Баку. Для Азербайджана это также более выгодная модель присутствия, чем простая конкуренция за долю на газовом рынке. Поставка ресурса приносит доход, но инфраструктурное участие создает долгосрочную взаимозависимость. Именно поэтому потенциальное участие SOCAR в проекте Ниша имеет значение, выходящее за рамки энергетического баланса одной страны.

Экономическая эффективность проекта, разумеется, не гарантирована автоматически. Она будет зависеть от стоимости газа, условий поставок, загрузки станции, цен на электроэнергию, будущих углеродных ограничений, финансовой модели строительства и структуры собственности совместного предприятия. Газовая генерация сама по себе не является конечным решением проблемы декарбонизации и должна рассматриваться прежде всего как инструмент переходного периода. Поэтому говорить о полном энергетическом развороте Сербии в сторону Азербайджана было бы преждевременно. Уголь остается основой сербской генерации, российский газ сохраняет значение, а европейское регулирование и развитие возобновляемых источников будут продолжать менять национальный энергобаланс.

Но проект в Нише важен именно потому, что он не требует одномоментного демонтажа существующей системы. Он создает внутри нее новый контур. Для Белграда это дополнительные мощности и расширение пространства энергетического маневра. Для SOCAR — возможность приблизиться к конечному рынку. Для Баку — шанс превратить экспортный ресурс в основу более устойчивых инфраструктурных связей.

В результате меняется и сама природа азербайджано-сербского энергетического партнерства. Вопрос уже не сводится к тому, сколько газа Азербайджан сможет поставить Сербии. Гораздо важнее, какое место этот газ займет в ее энергетической системе и какие активы будут созданы вокруг него. Если такая модель получит развитие, влияние Баку на Балканах будет определяться не только кубометрами экспортируемого газа. Его масштаб будут формировать трубопроводы, электростанции, промышленные потребители и долгосрочные инвестиции.

В этом и заключается стратегическая ценность проекта в Нише. Электростанция мощностью до 500 МВт сама по себе не изменит энергетическую карту Балкан. Но она может стать частью более масштабного процесса, в котором Азербайджан постепенно переходит от роли поставщика энергии к роли участника региональной энергетической архитектуры. Для Баку это принципиальный переход — от продажи ресурса к формированию вокруг него долгосрочной системы экономических и инфраструктурных связей. И если такая стратегия будет последовательно развиваться, Азербайджан будет экспортировать в Европу уже не только газ. Он будет экспортировать энергетическую взаимозависимость — через маршруты, инфраструктуру, генерацию и рынки, которые связывают ресурс с конечным потребителем на годы вперед.

Заур Нурмамедов
Источник

Армянский экспорт в Азербайджан: мир проверяют не декларации, а экономика

Заявление министра иностранных дел и международной торговли Армении Арарата Мирзояна о скором начале поставок армянских товаров в Азербайджан выглядит как очередной шаг к экономической нормализации между двумя странами. Однако за этой, на первый взгляд, технической формулировкой скрывается гораздо более важный вопрос: действительно ли между Баку и Ереваном формируется новый торговый контур или экономика пока лишь пытается догнать политические договоренности?

Пока цифры скорее говорят о втором. Еще в конце 2025 года министр экономики Армении Геворк Папоян перечислял потенциальные экспортные позиции — алюминиевую фольгу, ферромолибден, сельскохозяйственную продукцию, текстиль, напитки. Но спустя восемь месяцев официальная статистика по-прежнему не фиксирует экспорта армянских товаров в Азербайджан.

Этот разрыв между заявлениями и реальными потоками принципиален. Политическое решение открыть торговый канал не создает спрос автоматически. Для полноценной торговли нужны конкурентоспособные товары, устойчивые контракты, логистика, банковские расчеты и главное — заинтересованность бизнеса. Пока же политическая нормализация заметно опережает формирование ее экономической основы.

Показателен в этом отношении комментарий экономиста Сурена Парсяна, прозвучавший в беседе со Sputnik Армения. По его оценке, рассчитывать на быстрое появление армянской продукции на азербайджанских прилавках не приходится. Сохраняющееся в значительной части азербайджанского общества восприятие Армении как бывшего противника делает массовый рынок потребительских товаров наиболее сложным направлением.

Это означает, что если торговля и начнет развиваться, первой ее площадкой, скорее всего, станет не супермаркет, а промышленное предприятие. Сырье, полуфабрикаты и продукция производственного назначения гораздо меньше зависят от политических и психологических факторов: для промышленного потребителя решающими остаются цена, качество и стабильность поставок.

Но именно здесь возникает главный экономический вопрос: что Армения способна предложить Азербайджану такого, что действительно будет ему необходимо? С алюминиевой фольгой ответ далеко не очевиден. Азербайджан располагает собственной алюминиевой промышленностью, а армянское производство, по оценке Парсяна, использует российские слитки. В результате потенциальный экспорт сталкивается с проблемой конкурентоспособности еще до выхода на азербайджанский рынок. Само наличие производства в Армении не означает, что у него автоматически появится покупатель в Азербайджане.

Более реалистичной выглядит перспектива отдельных поставок минерального сырья. Здесь существует и историческая основа для восстановления хозяйственных связей: в советский период из Армении в Азербайджан поставлялась бентонитовая глина, востребованная нефтегазовой промышленностью. Подобная торговля имеет вполне прагматичную логику — предприятие приобретает нужное сырье, если оно отвечает требованиям по цене и характеристикам.

С сельскохозяйственной продукцией ситуация еще сложнее. Армения производит картофель, морковь, лук и другие культуры, однако сама импортирует часть овощной продукции из Ирана. Азербайджан же обладает развитым аграрным сектором, государственной поддержкой производителей и собственным экспортным потенциалом. Поэтому наличие сельхозпродукции в Армении еще не означает существования для нее значимого рынка в Азербайджане.

Именно здесь становится заметно, что проблема заключается не столько в отсутствии политической воли, сколько в ограниченной взаимодополняемости двух экономик. Мир способен убрать барьеры, но не способен создать коммерческий интерес там, где его объективно мало.

Тем не менее политическая ценность торговли может оказаться значительно выше ее первоначальной экономической стоимости. Для Баку открытие торгового канала с Арменией — это возможность показать, что мирный процесс выходит за пределы дипломатических заявлений и начинает менять практическую структуру отношений. Торговля, транзит и энергетические поставки становятся материальными доказательствами перехода от конфликта к нормализации.

Для Еревана значение не меньше. Армения получает возможность продемонстрировать, что после политического урегулирования региональные связи могут работать не только вокруг нее, но и через нее. Открытие доступа к азербайджанскому рынку потенциально означает расширение экономического пространства страны и постепенное снижение зависимости от прежней конфигурации коммуникаций.

Но здесь возникает и более широкий геополитический эффект. Демонстрация реальной нормализации отношений с Арменией укрепляет позиции Азербайджана в отношениях с западными партнерами. В частности, торговое взаимодействие может стать дополнительным аргументом Баку в дискуссиях вокруг отмены 907-й поправки к Акту в поддержку свободы, принятой Конгрессом США, поскольку позволяет представлять отношения с Ереваном уже не через призму прошлого конфликта, а через практическое продвижение мира и региональной интеграции. Это не означает автоматической причинно-следственной связи, однако политический эффект таких шагов для внешней позиции Азербайджана очевиден.

При этом наиболее показательная часть новой экономической реальности находится вовсе не в потенциальном экспорте армянских товаров, а в уже существующих транзитных потоках. По данным азербайджанских СМИ, с декабря 2025 года через территорию Азербайджана и Грузии из России в Армению было доставлено более 49 тысяч тонн зерна, около 9 тысяч тонн удобрений, а также значительные объемы пропана, алюминия, угля и древесины. В обратном направлении из Азербайджана в Армению поставлялись нефтепродукты — около 15 тысяч тонн дизельного топлива и 5 тысяч тонн бензина.

Эти цифры показывают принципиально важную вещь: экономическое взаимодействие между двумя странами уже начинает формироваться, но его главным двигателем пока является не взаимный спрос на широкий спектр товаров, а политически открывшиеся транспортные и энергетические каналы.

Именно транзит в перспективе может оказаться важнее отдельных экспортных контрактов. Если Южный Кавказ действительно входит в новую фазу, то значение будут иметь не разовые поставки, а устойчивые маршруты, через которые начнут двигаться сырье, продовольствие, энергоносители и промышленная продукция. В таком случае торговля станет не следствием мира, а одним из механизмов его закрепления.

Для этого, однако, необходимо пройти следующий, гораздо более сложный этап — превратить политическое решение в экономическую взаимозависимость. Настоящий перелом наступит тогда, когда в сохранении открытых границ и транспортных маршрутов будут заинтересованы уже не только правительства. Когда азербайджанские компании найдут выгодных поставщиков в Армении, армянские производители — стабильный спрос в Азербайджане, а транспортные, финансовые и страховые структуры начнут получать устойчивый доход от трансграничной торговли, мир приобретет собственную экономическую цену.

Пока такой системы нет. Поэтому первые поставки армянских товаров в Азербайджан, если они состоятся, следует рассматривать прежде всего как политический тест. Их стоимость и объем будут вторичны. Гораздо важнее станет вопрос о том, появятся ли после первой партии новые контракты, расширится ли номенклатура и возникнет ли устойчивый интерес бизнеса.

Если да, торговля постепенно превратится в самостоятельный фактор стабильности. Если нет, первые поставки останутся символом, призванным продемонстрировать успех мирного процесса. Именно поэтому нынешнюю ситуацию нельзя оценивать только по факту появления или отсутствия армянских товаров на азербайджанском рынке. Гораздо важнее другое: сможет ли политическое сближение создать такие экономические связи, разрыв которых станет невыгоден обеим сторонам.

Пока ответ не очевиден. Баку и Ереван уже пытаются говорить языком мира, торговли и открытых коммуникаций, но рынки еще только предстоит убедить в преимуществах новой реальности. В конечном счете мир между двумя странами закрепляется не тогда, когда правительства начинают подписывать торговые соглашения, а тогда, когда у бизнеса появляется собственный интерес в том, чтобы этот мир не закончился. Это и станет настоящей проверкой процесса армяно-азербайджанской нормализации.

Заур Нурмамедов
Источник