Мир без оговорок: почему Конституция Армении стала частью азербайджанской повестки

Публичная дискуссия в Армении вокруг Декларации независимости всё меньше напоминает спор историков и всё больше становится вопросом о том, каким будет правовой фундамент мира на Южном Кавказе.

Поводом для очередного витка дискуссии стало выступление вице-спикера Национального собрания Армении Арама Вардеваняна 21 сентября, посвящённое Декларации независимости и «общенациональным интересам». Его аргумент понятен: Декларация рассматривается как часть исторического наследия армянской государственности, а требование изменить конституционный текст со стороны другого государства воспринимается как вмешательство во внутренние дела.

Но именно здесь возникает принципиальный вопрос: действительно ли речь идёт о попытке одного государства диктовать другому содержание его Конституции — или о требовании привести внутренний правовой порядок в соответствие с теми обязательствами по отказу от территориальных претензий, которые сама Армения уже взяла на себя в процессе нормализации с Азербайджаном?

Для Баку ответ очевиден. Декларация независимости Армении, принятая 23 августа 1990 года, является не просто историческим текстом. В ней содержится ссылка на решение от 1 декабря 1989 года о «воссоединении Армянской ССР и Нагорного Карабаха». Эта формула появилась в совершенно иной политической реальности — ещё до распада СССР и образования независимых Армении и Азербайджана. Но затем именно Декларация получила конституционное значение: преамбула действующей Конституции Армении 2015 года прямо говорит о фундаментальных принципах государственности и общенациональных целях, закреплённых в Декларации независимости.

Это обстоятельство само по себе ещё не означает, что каждая ссылка на Декларацию автоматически создаёт юридическое территориальное требование. Более того, Конституционный суд Армении в 2024 году трактовал эту ссылку ограничительно, указав, что она относится к тем положениям Декларации, которые получили закрепление в статьях самой Конституции. Премьер-министр Никол Пашинян неоднократно ссылался именно на эту позицию, утверждая, что в статьях Конституции нет прямого или косвенного упоминания Нагорного Карабаха.

Но именно поэтому спор нельзя сводить к вопросу о том, «есть ли в Конституции Армении статья о Карабахе». Его предмет шире. Вопрос заключается в том, соответствует ли сохранение конституционной отсылки к документу, содержащему историческую установку на «воссоединение» Армении и Нагорного Карабаха, новой политико-правовой реальности, в которой Армения и Азербайджан официально договорились строить отношения на признании суверенитета, территориальной целостности и нерушимости границ друг друга.

В опубликованном тексте согласованного мирного соглашения стороны прямо фиксируют, что границы бывших союзных республик СССР стали международными границами независимых государств, и подтверждают взаимное уважение суверенитета, территориальной целостности и неприкосновенности международных границ. Отдельной статьёй предусмотрено взаимное обязательство не иметь территориальных претензий друг к другу и не выдвигать их в будущем.

Вот где находится центр нынешнего спора. Не в праве армянского общества помнить собственную историю. Не в праве Армении иметь национальные символы. И даже не в вопросе о том, может ли Декларация 1990 года оставаться историческим документом.

Речь идёт о другом: должна ли Конституция государства, заключающего мир с соседом на основе взаимного отказа от территориальных претензий, содержать отсылку к документу, который был принят в период, когда такая территориальная повестка являлась частью государственной политики?

С точки зрения Баку, ответ отрицательный. Это не требование переписать армянскую историю. Это требование устранить двусмысленность из правовой конструкции, на которой должен строиться окончательный мир. И здесь особенно важно, что такую постановку вопроса сегодня невозможно представить исключительно как азербайджанскую.

Никол Пашинян сам заявил в августе 2026 года, что в новой Конституции не должно быть ссылки на Декларацию независимости. Его аргументация при этом примечательна: по словам премьера, сохранение такой ссылки означало бы возвращение к логике конфликта. Пашинян также заявил, что институционализация мира с Азербайджаном является приоритетом правительства.

Это важная деталь в данном процессе. Она показывает, что спор уже нельзя описывать исключительно как противостояние «Баку требует» — «Ереван сопротивляется». Внутри самой Армении существует позиция, согласно которой новый этап государственности должен быть отделён от прежней конфликтной логики.

Разногласие теперь в значительной степени касается не конечного принципа, а его политического и конституционного оформления. Именно здесь аргумент о суверенитете требует более аккуратного рассмотрения.

Безусловно, Конституция является внутренним делом государства. Никто не может лишить Армению права самостоятельно определять процедуру её изменения, проводить референдум и формулировать новый конституционный текст. Азербайджан не может принять Конституцию за Армению и не должен этого делать.

Но из этого не следует, что содержание внутреннего права не имеет значения для международных обязательств. В международном праве давно закреплён принцип, согласно которому государство не может ссылаться на нормы своего внутреннего права как на оправдание неисполнения международного договора. Именно это предусматривает статья 27 Венской конвенции о праве международных договоров. При этом сама статья не говорит, каким именно способом государство должно изменить Конституцию или законодательство: выбор конкретной внутренней процедуры остаётся за государством. Иными словами, суверенитет и международное обязательство здесь не противоречат друг другу.

Армения сохраняет полный суверенитет над процедурой конституционной реформы. Но если она принимает международное обязательство окончательно отказаться от территориальных претензий к Азербайджану, логичным становится вопрос о приведении внутреннего правового пространства в соответствие с этим обязательством.

Именно это и отличает требование о конституционной реформе от попытки вмешательства во внутреннюю политику. История международных мирных соглашений показывает, что подобные изменения вовсе не являются чем-то исключительным.

Наиболее показателен пример Ирландии. Белфастское соглашение 1998 года непосредственно предусматривало изменения Конституции Ирландии. Речь шла о статьях 2 и 3, которые до этого содержали территориальную формулировку в отношении всего острова. Соглашение закрепило необходимость конституционной реформы и проведения референдума. В результате прежняя конструкция была заменена положениями, основанными на принципе согласия и мирного достижения возможного объединения Ирландии.

Это особенно важно в контексте нынешнего спора. Ирландия не перестала быть Ирландией после изменения Конституции. Национальная идентичность не исчезла. Историческая память не была отменена. Изменился правовой способ выражения территориальной и национальной цели — в соответствии с новой архитектурой мирного урегулирования.

Есть и германский пример. Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии 1990 года закрепил окончательный характер внешних границ объединённой Германии и обязательство не выдвигать территориальных претензий в будущем. Одновременно была предусмотрена договорно-правовая фиксация границы с Польшей.

Разумеется, эти примеры нельзя механически переносить на Южный Кавказ: исторические обстоятельства и юридические конструкции различаются. Но они опровергают саму идею, будто конституционное изменение в контексте мирного урегулирования является по определению покушением на суверенитет. Иногда именно изменение внутреннего права становится способом сделать мирное соглашение убедительным и долговечным.

Для Азербайджана эта логика имеет особое значение. Баку исходит не только из содержания будущего договора, но и из опыта предыдущих десятилетий. Территориальный конфликт продолжался не из-за отсутствия международных документов как таковых. В 1993 году Совет Безопасности ООН принял резолюции 822, 853, 874 и 884, в которых подтверждались суверенитет и территориальная целостность Азербайджана, неприкосновенность международных границ и недопустимость приобретения территории силой; также содержались требования о прекращении боевых действий и выводе сил с оккупированных азербайджанских территорий.

Для Баку вывод из этого опыта очевиден: наличие международно-правовой формулы ещё не гарантирует её политической реализации. Поэтому сегодня речь идёт не только о том, что стороны готовы написать на бумаге. Речь идёт о том, насколько последовательно их внутренние правовые системы будут подтверждать эту новую реальность.

Именно здесь появляется понятие необратимости мира. После Вашингтонской встречи 8 августа 2025 года был сделан важный шаг к завершению многолетнего переговорного процесса. В тот же период был опубликован согласованный текст мирного соглашения, основанный на взаимном признании территориальной целостности и отказе от будущих территориальных претензий. Впоследствии по совместному обращению Армении и Азербайджана ОБСЕ завершила деятельность Минского процесса и связанных с ним структур. Процесс был официально закрыт 30 ноября 2025 года.

Это означает, что прежняя система урегулирования постепенно уступила место другой модели: двусторонним отношениям, признанию существующих международных границ, развитию коммуникаций и постепенному институциональному закреплению мира. В такой ситуации сохранение старых конфликтных формул приобретает уже не только историческое, но и политико-правовое значение.

Именно поэтому Баку рассматривает конституционный вопрос как часть мирного процесса. Оппоненты могут возразить: почему бы сначала не подписать мирный договор, а затем предоставить Армении возможность самостоятельно решить вопрос Конституции? Это серьёзный аргумент, и его нельзя просто отмахнуть.

С армянской точки зрения можно утверждать, что конституционная реформа должна быть результатом внутреннего политического процесса, а не условием, сформулированным соседним государством. Можно также утверждать, что сначала необходимо получить полноценные международные гарантии мира, а уже затем проводить референдум и менять Основной закон.

Но у этой позиции есть и обратная сторона. Если конституционная отсылка действительно не имеет никакого значения для территориальной политики современной Армении, устранение этой отсылки не должно восприниматься как отказ от национальной идентичности. А если сама армянская власть утверждает, что новый конституционный текст не должен возвращать страну к логике Карабахского движения, то возникает вполне практический вопрос: почему это должно быть принципиально неприемлемым именно в рамках мирного процесса?

Тем более что Пашинян уже публично заявил: новая Конституция не должна содержать ссылки на Декларацию независимости. Он объясняет это не требованием Баку, а необходимостью зафиксировать окончание карабахского конфликта. Таким образом, спор постепенно меняет предмет.

Раньше вопрос можно было сформулировать так: имеет ли Азербайджан право требовать изменения Конституции Армении? Сегодня более содержательный вопрос звучит иначе: какой конституционный фундамент нужен Армении и Азербайджану для того, чтобы взаимный отказ от территориальных претензий был не только политическим заявлением, но и устойчивой основой отношений?

С азербайджанской точки зрения ответ заключается в правовой определённости. Мир не должен зависеть от того, как через десять или двадцать лет будет интерпретирована историческая формула, оставшаяся в конституционном тексте. Он не должен оставлять пространство для утверждений о том, что территориальная повестка прошлого сохраняет конституционное значение. И тем более мир не должен строиться на взаимоисключающих правовых сигналах.

Поэтому конституционная реформа Армении не должна выглядеть как капитуляция перед внешним требованием. Если она состоится, оптимальная политическая рамка для неё — решение самой Армении, принятое её гражданами и оформленное в соответствии с её конституционными процедурами. Но содержание этого решения имеет прямое значение для будущего азербайджано-армянских отношений.

В этом и состоит главный парадокс нынешнего спора. Чем настойчивее утверждается, что Декларация — исключительно внутренний исторический символ, тем важнее становится вопрос, зачем сохранять её конституционную отсылку именно в тот момент, когда государство официально заявляет о завершении карабахского конфликта и переходе к миру.

История может оставаться историей. Национальная память может оставаться национальной памятью. Но мирное соглашение должно смотреть вперёд. Для Азербайджана сегодня недостаточно услышать от Еревана, что территориальных претензий больше нет. Необходимо, чтобы эта позиция была последовательно отражена в международных обязательствах, политике государства и, насколько это необходимо, его внутреннем праве.

Именно поэтому «декларационный вопрос» — не спор о символах и не попытка переписать армянскую историю. Это вопрос о том, будет ли новая эпоха отношений между Арменией и Азербайджаном построена на окончательном отказе от логики территориального конфликта или в ней останутся юридические и политические формулы, позволяющие будущим поколениям вновь интерпретировать прошлое как основание для территориальных требований.

После трёх десятилетий конфликта цена такой двусмысленности слишком высока. Если стороны действительно закрывают страницу войны, закрываться должна не история — закрываться должна возможность вернуть территориальный спор в будущее.

Заур Нурмамедов
Источник

Россия почти догнала Китай в торговле с Грузией — но за счет чего вырос оборот?

Россия почти сравнялась с Китаем по объему торговли с Грузией, однако за этой цифрой скрывается важная деталь: почти весь прирост обеспечили российские поставки на грузинский рынок. Поэтому речь идет не просто о росте товарооборота, а об изменении его структуры.

По данным Национальной службы статистики Грузии, товарооборот с Россией за январь–август 2026 года достиг $2,03 млрд, увеличившись на 19,1% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года.

Грузинский экспорт в Россию вырос лишь на 4,1% — до $500,7 млн. Российские поставки в Грузию увеличились значительно быстрее — на 24,9%, до $1,53 млрд. Из общего прироста примерно в $320–330 млн около $300 млн пришлось на российский импорт и лишь порядка $20 млн — на грузинский экспорт. Иными словами, более 90% увеличения товарооборота сформировали поставки из России.

Это усиливает уже существующий дисбаланс. Грузия покупает у России примерно втрое больше товаров, чем продает ей, а отрицательное сальдо превышает $1 млрд. При этом рост стоимости поставок не обязательно означает сопоставимое увеличение физических объемов: на итоговые показатели могут влиять цены и изменение спроса на отдельные категории товаров.

Особенно важно понять, за счет чего именно растет российский импорт. Если основную динамику формируют топливо, зерно, металлы, строительные материалы и другие товары массового спроса, значение России для грузинского рынка может увеличиваться прежде всего как поставщика, а не как экспортного направления для грузинского бизнеса.

Именно здесь проходит главное различие между простым ростом товарооборота и изменением экономической зависимости. Сам по себе показатель $2 млрд не говорит о том, насколько устойчивой является эта тенденция и какие последствия она может иметь для внутреннего рынка Грузии.

На фоне этих показателей Россия вплотную приблизилась к Китаю. За восемь месяцев Турция остается крупнейшим отдельным торговым партнером Грузии с оборотом $2,25 млрд, Китай занимает второе место с $2,04 млрд, Россия — третье с $2,03 млрд. Разрыв между Москвой и Пекином составляет всего около $10 млн.

Если нынешняя динамика сохранится, Россия может обойти Китай по итогам года. Но само изменение места в рейтинге не отражает различий в структуре торговли. Российский показатель растет главным образом за счет экспорта в Грузию, тогда как грузинские поставки в Россию увеличиваются значительно медленнее.

При этом рост российского направления нельзя автоматически объяснять политическим сближением Москвы и Тбилиси. Для оценки причин необходима товарная структура: увеличение импорта может быть связано с ценами, спросом на отдельные товары, конкурентоспособностью российских поставщиков и изменением логистических маршрутов. Статистика товарооборота сама по себе не позволяет определить, какой из факторов является главным.

Эта тенденция развивается на фоне более сложной внешнеэкономической конфигурации Грузии. Тбилиси одновременно сохраняет масштабные торговые связи с Европейским союзом, углубляет отношения с Китаем и остается тесно связанным с Турцией и Азербайджаном.

При этом сравнивать Россию, Китай или Турцию непосредственно с ЕС некорректно: первые являются отдельными государствами, а Евросоюз — торговым блоком. По данным Еврокомиссии, товарооборот товарами между ЕС и Грузией в 2025 году составлял около €5,2 млрд, что значительно больше торговли Грузии с любой отдельно взятой страной.

Поэтому рост торговли с Россией не означает замены европейского направления. Скорее речь идет об изменении положения отдельных торговых партнеров внутри более широкой системы внешних экономических связей Грузии.

Российское направление при этом имеет особую политическую специфику. Экономические отношения развиваются на фоне нерешенных вопросов, связанных с Абхазией и Южной Осетией, а также международного санкционного режима. Поэтому для Тбилиси имеют значение не только объемы торговли, но и происхождение товаров, финансовые каналы и характер взаимодействия с российскими контрагентами.

Важен и транспортный фактор. Грузия остается частью региональной системы, связывающей Черное море с Турцией, Азербайджаном, Каспийским регионом и Центральной Азией. Изменение торговых потоков влияет не только на двусторонние отношения, но и на роль страны в региональной логистике.

На этом фоне нынешняя статистика скорее говорит не о переходе Грузии в одну экономическую орбиту, а о формировании более сложной системы внешних связей. Россия усиливает позиции среди отдельных торговых партнеров Грузии, прежде всего как поставщик товаров на внутренний рынок. Одновременно ЕС сохраняет значительно больший совокупный торговый масштаб, а Китай, Турция и Азербайджан остаются важными направлениями экономического и транспортного сотрудничества.

Поэтому главным показателем для конца 2026 года станет не то, окажется ли Россия выше Китая в торговом рейтинге. Гораздо важнее, сохранится ли нынешняя модель, при которой российские поставки растут значительно быстрее грузинского экспорта. Если да, то увеличение товарооборота будет означать не столько расширение взаимной торговли, сколько дальнейшее усиление роли России как поставщика для грузинского рынка.

В таком случае ключевым вопросом станет уже товарная структура этой зависимости: какие категории обеспечивают рост, насколько легко заменить российские поставки альтернативными источниками и сможет ли грузинский экспорт компенсировать растущий импорт. Именно ответы на эти вопросы покажут, является ли нынешний всплеск торговли временной статистической тенденцией или началом более устойчивого изменения экономической географии Грузии.

Заур Нурмамедов
Источник

«Маршрут Трампа»: Вашингтон раздаёт аплодисменты, Ереван считает километры, а Баку уже строит

В Вашингтоне снова вспомнили о «Маршруте Трампа». Госсекретарь США Марко Рубио, поздравляя Армению с днём независимости, подтвердил поддержку TRIPP — проекта, который администрация Дональда Трампа пытается превратить в одну из главных геополитических и экономических конструкций нового Южного Кавказа.

Рубио говорит об «историческом прогрессе», экономической взаимосвязанности, американских инвестициях и новых возможностях для региона. Звучит внушительно. Есть только одна проблема: транспортные маршруты обычно строятся не из дипломатических поздравлений.

Если убрать протокольную риторику и посмотреть на карту, становится очевидно: без Азербайджана TRIPP не станет полноценным маршрутом. Сам министр иностранных дел Азербайджана Джейхун Байрамов заявил, что реализовать проект без участия Баку невозможно. При этом физические работы на армянском участке, по его словам, ожидаются с 2027 года.

На этом фоне особенно примечательна разница в темпах. В совместном заявлении США, Армении и Азербайджана от 10 августа отмечается, что Баку почти завершил автомобильную и железнодорожную инфраструктуру, необходимую для подключения к TRIPP. На армянской территории в это время продолжаются инженерные изыскания.

Для Азербайджана смысл проекта достаточно конкретен: обеспечить транспортную связь между основной территорией страны и Нахчываном через Армению и встроить этот маршрут в более широкую систему Срединного коридора. Поэтому для Баку важны не столько громкие формулировки, сколько условия, при которых маршрут действительно сможет работать.

После вашингтонских договорённостей Азербайджан уже продемонстрировал практическую готовность к региональной разблокировке. В совместном заявлении трёх стран говорится, что Баку снял транзитные ограничения в отношении Армении. За год через территорию Азербайджана было перевезено почти 60 тысяч тонн грузов в Армению и обратно, а также поставлено 20 тысяч тонн нефтепродуктов.

На этом азербайджанский аргумент заканчивается — дальше начинается проблема самого TRIPP. Юридическая часть процесса в Армении действительно продвигается. В июле армянское правительство одобрило законопроект о ратификации соглашения с США по TRIPP, а в сентябре Конституционный суд Армении признал предусмотренные соглашением обязательства соответствующими Конституции.

Но юридическое оформление — лишь предварительное условие. После него остаётся гораздо менее эффектная работа: проектирование, финансирование, строительство и запуск. Именно здесь проявляется разница между политическим проектом и транспортным.

Вашингтон может объявить о стратегической инициативе. Парламент может принять закон. Дипломаты могут говорить о «мире и процветании». Но инвестор всё равно спросит, когда появится дорога и сколько будет стоить перевозка груза по ней.

С американской стороны финансовая составляющая проекта также получила конкретные очертания. В январе Вашингтон выделил $201 млн Trans-Caspian Enterprise Fund для привлечения частных инвестиций в Транскаспийский торговый маршрут, а в июле увеличил объём финансирования до $402 млн.

Однако было бы неправильно считать эти $402 млн прямым бюджетом на строительство TRIPP. Фонд предназначен для поддержки частного сектора и инвестиционных проектов, связанных со Срединным коридором. Вопрос о полной стоимости самого TRIPP и конкретных источниках финансирования его строительства по-прежнему остаётся открытым.

Иными словами, Вашингтон уже выделил серьёзные средства на экономическую экосистему вокруг Срединного коридора, но это ещё не означает, что $402 млн лежат отдельной строкой на строительство армянского участка TRIPP. Между политическим обещанием, инвестиционным фондом и реально профинансированной железной дорогой остаётся существенная дистанция.

Есть и ещё один фактор, способный серьёзно повлиять на судьбу проекта, — Иран. Нестабильность вокруг Ирана одновременно увеличивает значение альтернативных сухопутных маршрутов и повышает риски для инфраструктуры Южного Кавказа. Чем менее предсказуемы традиционные направления, тем привлекательнее новые логистические цепочки. Но инвестор при этом требует дополнительных гарантий безопасности. Для TRIPP это особенно чувствительно из-за расположения Сюника у иранской границы. Поэтому война вокруг Ирана может сыграть двойную роль. Она способна повысить стратегическую ценность маршрута, но одновременно сделать его строительство и страхование дороже и сложнее.

Есть и более фундаментальный вопрос. TRIPP часто преподносится как американо-армянский проект. Но его экономическая логика значительно шире. Он имеет смысл только в том случае, если армянский участок соединится с азербайджанской инфраструктурой, а затем с транспортными сетями Нахчывана, Турции и Срединного коридора.

И здесь возникает главный вопрос к срокам. Байрамов говорит о начале физических работ в 2027 году. Ранее звучали планы завершения строительства к 2028-му. Если старт действительно произойдёт только в следующем году, столь короткий срок потребует высокой скорости проектирования, финансирования и строительства. А значит, американским и армянским властям придётся перейти от дипломатической лексики к календарю.

Не «исторический прогресс», а дата начала работ. Не «новые возможности», а объём инвестиций. Не «экономическая взаимосвязанность», а количество поездов и грузовиков. Не «мир и процветание», а конкретные правила пересечения границы. Именно эти показатели в конечном счёте определят судьбу TRIPP.

Пока проект существует одновременно в двух измерениях. В политическом — он уже стал символом американского возвращения на Южный Кавказ и нового курса Еревана. В инфраструктурном — он всё ещё находится в процессе подготовки.

Для Баку ситуация выглядит несколько иначе. Азербайджану не требуется дополнительная политическая упаковка транспортной связи с Нахчываном: это конкретная инфраструктурная и экономическая задача. Поэтому главный интерес заключается в том, чтобы будущий маршрут был предсказуемым, конкурентоспособным и действительно обеспечивал движение грузов.

Именно здесь Вашингтону и Еревану предстоит пройти самый сложный участок пути — уже не дипломатический. Потому что назвать маршрут можно за один день. Согласовать соглашение — за несколько месяцев. А построить железную дорогу гораздо сложнее.

Поэтому нынешнее заявление Рубио стоит воспринимать прежде всего как подтверждение того, что Вашингтон не отказывается от своей ставки. Но теперь администрации Трампа и армянскому руководству предстоит доказать гораздо более простую вещь: что политическая конструкция способна превратиться в физическую инфраструктуру.

Пока «Маршрут Трампа» существует как сочетание американской дипломатии, армянских юридических процедур, азербайджанской инфраструктурной подготовки и обещаний будущих инвестиций. Следующий этап — стройка. И только после неё станет понятно, был ли TRIPP действительно новым транспортным маршрутом или ещё одним большим геополитическим проектом, который слишком долго существовал в пресс-релизах.

Заур Нурмамедов
Источник

Удар по Эр-Рияду стал первым испытанием Мекканского соглашения

Удар хуситов по Эр-Рияду стал первым серьёзным испытанием для нового соглашения о совместной обороне Саудовской Аравии, Турции и Пакистана. Но главный вопрос теперь не в том, отправят ли союзники войска на помощь королевству. Гораздо важнее другое: способно ли соглашение превратить политическое обещание коллективной обороны в работающий механизм, который позволит Эр-Рияду быстро получить необходимую военную поддержку, не втягивая Турцию и Пакистан в прямое противостояние с Ираном.

19 сентября Саудовская Аравия сообщила о попытке атаки Эр-Рияда баллистической ракетой. Саудовская сторона заявила о перехвате ракеты, а жители столицы сообщали о взрывах и появлении дыма в районе аэропорта. Хуситы, в свою очередь, заявили об ударах ракетами и беспилотниками по «чувствительным» объектам в Эр-Рияде, а также по объектам Saudi Aramco в Янбу. Заявления об ущербе нефтяной инфраструктуре независимого подтверждения пока не получили.

Для Эр-Рияда это новый уровень угрозы. В последние недели хуситы уже атаковали саудовскую территорию, энергетическую инфраструктуру и морские коммуникации. Саудовские власти также заявляли о попытке атаки в районе Мекки, которую Эр-Рияд назвал особенно чувствительной с точки зрения безопасности двух главных святынь ислама. Хуситы это обвинение отвергли.

На этом фоне особое значение приобретает соглашение, подписанное 7 августа наследным принцем Саудовской Аравии Мухаммедом бен Сальманом, президентом Турции Реджепом Тайипом Эрдоганом и премьер-министром Пакистана Шахбазом Шарифом. Документ предусматривает, что вооружённое нападение на одну из трёх стран рассматривается как нападение на всех. Однако такая формулировка сама по себе не означает автоматической отправки войск. Между политическим обязательством и непосредственным участием в боевых действиях существует целый спектр возможных мер — от обмена разведданными и поставок вооружений до защиты воздушного пространства, инфраструктуры и морских коммуникаций.

Именно эта граница сейчас становится главным испытанием соглашения. Саудовской Аравии нужна помощь уже сейчас, тогда как Турция и Пакистан должны учитывать не только свои отношения с Эр-Риядом, но и собственную географию. Обе страны имеют сухопутные границы с Ираном, который является главным внешним союзником хуситов. Турция граничит с Ираном на протяжении примерно 560 километров, а протяжённость пакистано-иранской границы составляет около 909 километров.

Для Анкары это означает необходимость одновременно учитывать отношения с Эр-Риядом и риски дальнейшей эскалации непосредственно у собственных восточных границ. Турецкий МИД подчёркивает, что Иран является соседом страны и что происходящее там напрямую затрагивает турецкую безопасность. Анкара также выступает против сценариев, которые могут привести к расширению войны в регионе.

Для Пакистана этот фактор ещё чувствительнее. Его граница с Ираном проходит через Белуджистан — регион, где уже существуют серьёзные проблемы с безопасностью. Кроме того, Тегеран остаётся важным соседом для торговли и транзита: пакистанские власти подчёркивают значение иранской территории для доступа страны к Центральной Азии. В официальном Исламабаде прямо отмечают, что отношения с Ираном имеют для Пакистана не только дипломатическое, но и практическое значение.

Поэтому потенциальное участие Пакистана в войне против хуситов может восприниматься Тегераном не просто как помощь Саудовской Аравии, а как переход Исламабада на противоположную сторону в более широком региональном противостоянии. Именно этого Пакистан старается избежать. В последние дни его военное и дипломатическое руководство поддерживало контакты с Ираном, одновременно подтверждая обязательства перед Эр-Риядом. Reuters отмечал, что Исламабад пытается сохранить обе линии — оборонное партнёрство с Саудовской Аравией и канал коммуникации с Тегераном.

В этом и заключается один из главных парадоксов нового соглашения. Оно должно укреплять безопасность Саудовской Аравии, но его практическая реализация может создать дополнительные риски безопасности для двух других участников. Чем дальше Турция и Пакистан заходят в военной поддержке Эр-Рияда, тем выше вероятность, что Иран воспримет это как враждебный шаг. А для государств, непосредственно граничащих с Ираном, такой сценарий имеет гораздо более серьёзные последствия, чем для удалённого союзника.

Пока Анкара и Исламабад пытаются найти промежуточный вариант. Турция уже перешла от общих заявлений к более конкретной позиции. 19 сентября министр иностранных дел Хакан Фидан заявил, что Саудовская Аравия из-за атак хуситов может испытывать военные потребности и что Турция готова помочь в рамках соглашения, в том числе с техническими военными вопросами. При этом он не говорил о подготовке турецких сил к непосредственным боевым действиям против хуситов.

Для Анкары это принципиальная разница. Предоставление Саудовской Аравии технологий, оборудования, технической поддержки или других оборонительных возможностей позволяет продемонстрировать союзническую солидарность, не переходя к прямому военному столкновению. Турция одновременно продолжает выступать за прекращение эскалации и дипломатическое урегулирование.

Пакистан действует ещё осторожнее. Исламабад подтверждает обязательства по соглашению, однако подчёркивает его оборонительный характер и заявляет, что документ не направлен против какой-либо конкретной страны. Пакистанская сторона также продолжает настаивать на необходимости дипломатического решения регионального кризиса.

Таким образом, для Пакистана наиболее приемлемой формой помощи может стать защита самой территории Саудовской Аравии, а не участие в наступательных действиях в Йемене. Это может включать усиление ПВО, обмен разведывательной информацией, подготовку военнослужащих, техническую поддержку и защиту объектов. Подобный подход позволил бы Исламабаду формально выполнять свои обязательства перед Эр-Риядом, одновременно снижая риск прямого столкновения с Ираном.

Однако даже такой вариант требует ресурсов. Защита Саудовской Аравии от массированных ракетных и беспилотных атак — это не только вопрос политической воли. Необходимы перехватчики, радары, системы обнаружения, технический персонал и постоянная координация между различными структурами. Поэтому реальная проверка соглашения будет заключаться не в заявлениях о готовности помочь, а в том, насколько быстро такая помощь может быть организована.

Есть и ещё одна проблема: пока не до конца понятно, кто и каким образом будет принимать решения в кризисной ситуации. 31 августа в Стамбуле состоялось первое заседание Стратегического политического и оборонного комитета с участием представителей трёх стран. Стороны договорились создать постоянный секретариат в Саудовской Аравии и развивать сотрудничество в сфере оборонных технологий, подготовки и производства. Это важный организационный шаг, но полноценная система коллективного реагирования ещё только формируется.

Именно здесь удар по Эр-Рияду оказался особенно показательным. До него соглашение можно было рассматривать как долгосрочную архитектуру безопасности. Теперь у трёх стран появился конкретный кризис, на котором можно проверить его практическую ценность. Если Эр-Рияд обращается за помощью, возникает целая цепочка вопросов: что именно он просит, какую поддержку готовы предоставить Анкара и Исламабад, насколько быстро она может быть доставлена и кто будет координировать её использование.

При этом военная география делает прямое вмешательство особенно рискованным. Для Турции и Пакистана участие в конфликте с хуситами нельзя рассматривать исключительно через призму отношений с Саудовской Аравией. Хуситы являются самостоятельным игроком, однако Иран оказывает им политическую, военную и материальную поддержку, а интересы Тегерана и хуситов в противостоянии с Саудовской Аравией во многом пересекаются. Поэтому более активное участие Анкары или Исламабада может получить дополнительное измерение уже на уровне отношений с Ираном. При этом аналитики подчёркивают, что хуситы не являются полностью управляемым Ираном формированием и имеют собственные цели.

Для Пакистана последствия такого шага могут быть особенно чувствительными. Любая военная операция против сил, поддерживаемых Ираном, способна осложнить ситуацию на пакистано-иранской границе и отношения с Тегераном. Для Турции риски иного характера, но принцип тот же: Анкара не заинтересована в превращении восточной границы с Ираном в ещё одну линию напряжённости.

Поэтому нынешняя ситуация ставит перед соглашением двойную задачу. Оно должно убедить Саудовскую Аравию, что в случае атаки она не останется одна, но одновременно не должно создавать автоматический механизм, который будет втягивать двух её союзников в войну каждый раз, когда хуситы наносят удар.

Это особенно важно с учётом того, что соглашение не существует в вакууме. Саудовская система безопасности уже опирается на отношения с США и западные военные технологии. Поэтому новое трёхстороннее соглашение скорее формирует дополнительный контур безопасности, чем заменяет существующие механизмы. Его значение будет определяться тем, сможет ли оно закрыть те потребности, которые другие партнёры Эр-Рияда не готовы или не успевают закрыть.

Для Саудовской Аравии соглашение имеет одновременно политическое и практическое значение. Политически оно показывает, что атака на королевство рассматривается как проблема трёх государств. Практически его ценность будет зависеть от способности превратить эту солидарность в конкретную защиту — прежде всего воздушного пространства, энергетической инфраструктуры и морских маршрутов.

Поэтому ближайшее развитие ситуации стоит оценивать не только по тому, появятся ли в Саудовской Аравии турецкие или пакистанские военнослужащие. Гораздо показательнее будут четыре других фактора: последует ли официальный запрос Эр-Рияда, какой именно объём помощи предложат союзники, насколько быстро она будет организована и появится ли постоянный механизм координации обороны.

Если атаки продолжатся, и угроза для саудовской территории возрастёт, давление на Анкару и Исламабад будет усиливаться. Но одновременно будет расти и цена прямого участия: для обеих стран это уже не только вопрос отношений с Эр-Риядом, но и риск дальнейшего ухудшения отношений с соседним Ираном. В случае Пакистана к этому добавляются вопросы безопасности на собственной иранской границе и значение транзитных связей с Тегераном; для Турции — необходимость сохранять стабильность на восточной границе и возможность поддерживать рабочие каналы с Ираном.

В конечном счёте соглашение сейчас проверяется не вопросом о том, готовы ли Турция и Пакистан воевать за Саудовскую Аравию. Проверка гораздо сложнее: смогут ли три страны создать механизм, при котором Эр-Рияд получает помощь достаточно быстро, чтобы она имела военное значение, но при этом Турция и Пакистан не оказываются автоматически втянутыми в прямое противостояние с Ираном и поддерживаемыми им силами.

Именно этот баланс и станет главным испытанием соглашения. Если оно позволит быстро мобилизовать ПВО, разведданные, вооружение и техническую поддержку, его роль в региональной безопасности заметно усилится. Если же прямые удары по Эр-Рияду не приведут к согласованному механизму помощи, вопросы о практической ценности соглашения неизбежно станут острее.

Заур Нурмамедов
Источник

Баку принимает турнир, а спорят о России: что стоит за конфликтом вокруг U15

 

Баку в октябре станет местом проведения первого Кубка мира и фестиваля ФИФА U15 — нового международного турнира, который соберет 191 футбольную ассоциацию. Однако еще до начала матчей соревнование оказалось в центре политического спора из-за участия российской юношеской сборной.

Турнир пройдет в Азербайджане с 22 по 31 октября. ФИФА заявляет, что команды будут играть в формате 8 на 8, а сама концепция соревнования рассчитана на максимально широкое участие национальных ассоциаций. Россия вошла в число участников и по итогам жеребьевки попала в одну группу с Турцией, Афганистаном, Джибути, Сьерра-Леоне и Суданом.

Именно присутствие российской команды придало турниру политическое измерение. Для российского футбола это особенно заметное событие: речь идет о первом участии российской юношеской сборной в новом турнире под эгидой ФИФА после отстранения российских команд от международных соревнований в 2022 году.

Решение уже вызвало реакцию Киева. Министр молодежи и спорта Украины Матвей Бедный призвал национальные футбольные федерации отказаться от участия в турнире, сославшись в том числе на использование российской командой государственной символики. По словам украинского министра, Исландия и Германия также отказались от участия. При этом данную информацию следует рассматривать как заявление украинской стороны, поскольку ее независимого подтверждения пока недостаточно.

Таким образом, соревнование, которое ФИФА представляет прежде всего как новый проект развития детского футбола, еще до начала оказалось частью более широкого спора о том, насколько далеко должны распространяться ограничения в отношении российских спортсменов и спортивных команд.

Особенность ситуации заключается в возрасте игроков. Пятнадцатилетние футболисты не принимают государственных решений и не определяют внешнюю политику своей страны. Для них участие в международном турнире означает прежде всего возможность играть, получать опыт и встречаться со сверстниками из других государств. Именно поэтому вокруг U15 возникает вопрос, который значительно шире российского футбола: можно ли применять политические ограничения к несовершеннолетним спортсменам и насколько справедливо связывать их спортивную карьеру с решениями, к которым они не имеют отношения?

Такой подход имеет и международные основания. Международный олимпийский комитет последовательно говорит о политической нейтральности спорта и необходимости сохранять его автономию от политических конфликтов. ЮНЕСКО также рассматривает доступ к физическому воспитанию и спорту как фундаментальное право и подчеркивает необходимость защищать спортивную сферу от политической эксплуатации.

Однако на практике отделить спорт от политики значительно сложнее. Международные соревнования исторически неоднократно становились частью политического противостояния. Самые известные примеры — бойкот Олимпийских игр в Москве в 1980 году после ввода советских войск в Афганистан и ответный бойкот Олимпиады в Лос-Анджелесе в 1984 году со стороны СССР и ряда социалистических стран. В обоих случаях политические решения непосредственно повлияли на участие спортсменов, хотя сами Олимпийские игры не являлись политическими мероприятиями.

После 2022 года эта проблема вновь оказалась в центре внимания международного спорта. В олимпийском движении был выработан механизм участия российских и белорусских спортсменов в нейтральном статусе при соблюдении определенных условий. Такая модель стала попыткой провести границу между спортсменом и государством: человек может продолжать спортивную карьеру, но при этом не выступает под национальным флагом и не представляет государство в привычном смысле.

С российской сборной U15 ситуация принципиально иная. Здесь речь идет не об отдельных нейтральных спортсменах, а о команде, которая представляет национальную федерацию. Поэтому вопрос государственной символики становится центральным. Если команда выходит под российским флагом и с другой национальной атрибутикой, ее участие можно воспринимать уже не просто как допуск группы подростков к соревнованию, а как возвращение национального представительства России на международную спортивную площадку.

Именно на этом расходятся позиции сторон. Для Украины наличие российской символики имеет самостоятельное политическое значение: оно воспринимается как ослабление режима ограничений, введенного после 2022 года. С другой стороны, сторонники отделения спорта от политики указывают на то, что санкции против государства не должны автоматически превращаться в наказание для несовершеннолетних спортсменов, которые не несут ответственности за решения политического руководства.

По сути, спор идет не только о российском флаге. Он касается того, насколько далеко должна распространяться ответственность государства на людей, которые сами не принимали никаких политических решений. Для взрослой национальной сборной этот вопрос может рассматриваться в контексте государственной спортивной системы. Но когда речь идет о пятнадцатилетних игроках, возникает дополнительное этическое измерение: насколько допустимо превращать детский спорт в один из инструментов международного давления?

В этом смысле молодежные соревнования занимают особое место. Спортсмены такого возраста только начинают международную карьеру, а сам международный турнир может иметь для них прежде всего образовательное и спортивное значение. Если политические конфликты полностью переносятся на такие соревнования, существует риск, что дети становятся участниками противостояния, к которому они сами отношения не имеют.

В то же время полностью игнорировать государственную символику тоже невозможно. Национальная сборная по определению связана с государством, а флаг и гимн являются не просто элементами спортивного оформления. Именно поэтому международные организации в последние годы пытаются найти промежуточные решения — от полного отстранения до нейтрального участия. Но каждый новый случай показывает, насколько трудно провести универсальную границу.

В случае с турниром в Баку дополнительную сложность создает масштаб соревнования. Участие 191 ассоциации делает практически невозможным сорвать его организационно из-за отказа нескольких команд. Поэтому даже если бойкот отдельных федераций состоится, главным его последствием станет скорее политический и символический эффект, а не срыв самого турнира.

При этом решение о допуске российской команды принимала не азербайджанская сторона. ФИФА определила формат соревнования и правила участия, а Азербайджан получил право принять первый турнир. Поэтому Баку в этой истории является прежде всего площадкой, на которой реализуется решение международной спортивной организации.

Для Азербайджана это означает одновременно большие организационные возможности и повышенное внимание. Страна получает возможность провести новый турнир ФИФА и продемонстрировать возможности своей спортивной инфраструктуры, но вместе с тем должна обеспечить спокойное проведение соревнований, в которых уже до старта возник политический спор.

Особое внимание будет приковано к матчам российской команды. В одной группе с ней находится Турция, а также Афганистан, Джибути и Сьерра-Леоне. С учетом уже существующего общественного внимания вокруг российского участия именно эта группа может оказаться одной из наиболее обсуждаемых частей турнира.

При этом важно не преувеличивать значение одного соревнования. Участие России в U15 само по себе не означает возвращения российских взрослых сборных или клубов во все международные турниры. Решения в отношении разных соревнований принимаются отдельно, а руководители европейского футбола ранее прямо заявляли, что вопрос возвращения российских взрослых команд в европейские турниры остается отдельным и политически чувствительным.

Но значение турнира все же выходит за пределы его формата. Если российская команда действительно выступит с государственной символикой, это станет заметным изменением по сравнению с практикой последних лет. Для одних это будет свидетельством постепенного возвращения России в международный спорт, для других — примером того, что молодежные соревнования не должны использоваться для сохранения политических ограничений.

Именно поэтому главный вопрос турнира будет связан не столько с результатами матчей, сколько с принципом, который окажется за ними. Международному спорту приходится одновременно защищать свою автономию, учитывать политическую реальность и решать, насколько ответственность государства может распространяться на отдельных спортсменов.

В случае с пятнадцатилетними футболистами этот вопрос становится особенно острым. Они могут оказаться в центре международного спора, хотя сами не имеют отношения к решениям, которые этот спор породили. С этой точки зрения идея отделить детский спорт от политики выглядит не просто теоретическим принципом, а попыткой сохранить для молодых спортсменов возможность заниматься тем, ради чего они приехали на турнир, — играть в футбол.

Но и противоположная позиция имеет собственную логику: национальная сборная, выступающая под государственным флагом, неизбежно воспринимается как представитель государства, а потому ее участие нельзя полностью отделить от политического контекста. Именно здесь и проходит основная линия конфликта.

В результате октябрьский турнир в Баку станет своеобразным тестом сразу для нескольких принципов международного спорта. ФИФА предстоит показать, насколько далеко может распространяться идея отделения спортсменов от политики и каким образом она собирается применять ее к национальным командам. Украина будет добиваться сохранения прежнего подхода к российскому участию. Другие федерации окажутся перед выбором, участвовать ли в соревновании независимо от политического контекста.

Азербайджан же в этой истории остается страной-хозяйкой, которая предоставляет площадку для реализации решения ФИФА. Поэтому Баку здесь скорее место пересечения разных позиций, чем источник самого конфликта. В конечном счете на поле выйдут пятнадцатилетние футболисты. Но вокруг них уже возник вопрос, который намного старше и сложнее самого турнира: где заканчивается ответственность государства и начинается право подростка просто играть в футбол?

Заур Нурмамедов
Источник

Париж снова ставит Баку на скамью подсудимых: а кто судья?

Париж вновь решил поговорить с Баку с позиции морализатора. Французское Министерство Европы и иностранных дел предупреждает своих граждан о «риске произвольного задержания и несправедливого судебного разбирательства» в Азербайджане. Формулировка звучит почти как приговор целой стране. Вот только остается открытым вопрос: на каком основании отдельные уголовные дела превращаются в политический диагноз всей азербайджанской судебной системы?

Баку на этот раз совершенно четко отказался играть роль обвиняемого, который должен оправдываться перед Парижем. Министерство иностранных дел Азербайджана указало, что судебные процессы по конкретным уголовным делам проходят в соответствии с национальным законодательством, а попытки представить их в политическом контексте и вмешиваться в работу судебной системы страны неприемлемы.

Именно здесь проходит принципиальная граница. Франция, разумеется, вправе защищать своих граждан. Французские дипломаты могут добиваться консульского доступа, присутствовать на судебных заседаниях и следить за соблюдением процессуальных прав. Но консульская защита — это одно, а объявление всей судебной системы другой страны несправедливой — совсем другое.

Показателен в этом отношении случай Мартина Райана. Азербайджанская сторона неоднократно заявляла, что уголовное дело рассматривалось в соответствии с национальным законодательством, а представители французского консульства присутствовали на судебных заседаниях. Тем не менее Париж продолжил представлять ситуацию как свидетельство риска произвольных задержаний.

Возникает закономерный вопрос: если иностранные дипломаты имеют возможность наблюдать за судебным процессом, на каком основании сам факт уголовного преследования французского гражданина становится доказательством политической ангажированности азербайджанского суда?

Похоже, проблема уже давно вышла за рамки конкретных судебных дел. За последние годы французская дипломатия все чаще обращается с Азербайджаном не как с суверенным государством, с которым существуют политические разногласия, а как со страной, которую необходимо публично наставлять. Сегодня речь идет о судебной системе, вчера — о Карабахе, завтра поводом может стать любой другой вопрос внутренней политики Баку.

Причем этот подход невозможно отделить от общей линии Парижа на Южном Кавказе. После завершения карабахского конфликта Франция заняла откровенно жесткую позицию в отношении Азербайджана и одновременно усилила политическое и военно-техническое сотрудничество с Арменией. В Баку такую политику рассматривают как попытку изменить региональный баланс и оказать давление на Азербайджан.

Поэтому очередное заявление французского МИД невозможно рассматривать в полной изоляции от этого контекста. Когда государство занимает политически заинтересованную позицию по региональным вопросам, а затем выступает с категоричными оценками судебной системы другой страны, его заявления закономерно воспринимаются не только как правозащитная озабоченность.

Тем более что Париж уже использовал подобную риторику раньше. Еще в 2024 году французская сторона предупреждала граждан о риске произвольного задержания в Азербайджане. Баку тогда также назвал эти заявления необоснованными и предвзятыми. Спустя два года дипломатический сценарий практически повторяется.

Меняется лишь повод. Подход остается прежним. И здесь особенно уместно вспомнить о двойных стандартах. Франция имеет полное право поднимать вопросы, касающиеся своих граждан. Но это право не превращает Париж в международного арбитра, уполномоченного выносить окончательные оценки судебным системам других государств.

Баку именно на это и указывает, напоминая о собственных проблемах Франции в сфере правоохранительной и пенитенциарной системы, а также о претензиях к французской политике в области прав человека и международного права.

Разумеется, наличие проблем во Франции не отменяет права Парижа защищать своих граждан. Но действует и обратный принцип: если Франция требует уважения к собственным институтам и суверенитету, она должна демонстрировать такое же уважение к институтам и суверенитету Азербайджана. Именно этого равенства подходов сегодня и не хватает в отношениях двух стран.

Баку больше не намерен воспринимать заявления Парижа как вердикты, которые необходимо долго опровергать и оправдываться перед европейской столицей. Азербайджан исходит из простой позиции: его законы действуют на его территории для всех, независимо от гражданства. Консульская защита не может превращаться в дипломатический иммунитет от уголовной ответственности.

В этом смысле нынешний ответ Баку — не просто очередная дипломатическая перепалка. Это сигнал о том, что прежняя модель отношений больше не работает. Париж может защищать французских граждан, выражать обеспокоенность и критиковать решения азербайджанских властей. Но он не может одновременно требовать уважения к собственным институтам и отказывать в таком же праве Азербайджану.

В конечном счете спор идет уже не столько о конкретных уголовных делах, сколько о праве Парижа политически оценивать институты суверенного государства. Франция вправе защищать своих граждан и высказывать свою позицию. Но это не дает ей права превращать консульские вопросы в инструмент давления на Азербайджан или выступать арбитром его внутренней политики.

Если Париж действительно заинтересован в диалоге, ему придется отказаться от роли наставника и перейти к отношениям на основе взаимного уважения и равноправия. В противном случае французская политика будет лишь углублять дистанцию между двумя странами. И ответственность за это будет лежать уже не на Баку, а на тех, кто продолжает разговаривать с суверенным государством языком политических ультиматумов.

Заур Нурмамедов
Источник

Лозунг проиграл реальности: путь Пашиняна к миру с Азербайджаном

Еще несколько лет назад трудно было представить, что премьер-министр Армении Никол Пашинян будет публично говорить о мире с Азербайджаном в тех формулировках, которые звучат сегодня. Получая Гессенскую премию мира в Висбадене, Пашинян выразил признательность президенту Азербайджана Ильхаму Алиеву за вклад в установление мира на Южном Кавказе и заявил, что тот в равной степени заслуживает этой награды. Само по себе это заявление примечательно, но еще важнее политический контекст, на фоне которого оно прозвучало.

Сегодня Пашинян говорит о мире, взаимном признании и нормализации отношений с Азербайджаном, тогда как еще несколько лет назад его риторика была принципиально иной. В августе 2019 года, выступая в Ханкенди, армянский премьер заявил: «Арцах — это Армения, и точка». В сентябре того же года он вновь использовал эту формулу, противопоставляя ее позиции Баку по территориальной целостности Азербайджана. Это была не случайная оговорка, а публично сформулированная политическая позиция армянского руководства.

Именно поэтому сегодняшнюю мирную риторику Пашиняна требуется рассматривать не изолированно, а в сравнении с его заявлениями прошлых лет. Между формулой «Арцах — это Армения» и нынешними заявлениями о признании суверенитета и территориальной целостности двух государств лежит принципиальный политический разворот. Фактически армянское руководство отказалось от прежней модели, в которой карабахский вопрос оставался центральным элементом отношений с Азербайджаном, и перешло к межгосударственной повестке.

Особенно показательно, что нынешняя архитектура мира формируется вокруг тех принципов, которые Азербайджан последовательно отстаивал на протяжении всего конфликта: признания суверенитета и территориальной целостности государств, делимитации границы и установления отношений между двумя государствами без территориальных претензий. В 2025 году Алиев и Пашинян подписали совместную декларацию в Вашингтоне, обозначившую новый этап мирного процесса, а в 2026 году стороны перешли к обсуждению его практической реализации.

Для Баку это означает закрепление принципов, которые долгие годы оставались предметом международных споров. Для Еревана — необходимость адаптироваться к новой региональной реальности. И именно здесь особенно заметна разница между прежней и нынешней политикой Пашиняна: то, что в 2019 году преподносилось как принципиальная позиция, сегодня уступило место признанию существующих государственных границ и необходимости выстраивать отношения непосредственно с Азербайджаном.

Не менее важна и практическая сторона происходящих изменений. На встрече Алиева и Пашиняна 31 августа 2026 года стороны обсуждали уже не статус Карабаха, а вполне конкретные вопросы: поставки азербайджанских нефтепродуктов в Армению, транзит товаров через территорию Азербайджана, развитие торговли и энергетического сотрудничества, дальнейшую делимитацию границы и реализацию транспортного проекта TRIPP.

Это принципиальное изменение самой повестки. Еще недавно армяно-азербайджанские отношения определялись прежде всего конфликтом и взаимными территориальными претензиями. Теперь на первый план постепенно выходят транспорт, торговля, энергетика и экономическая взаимозависимость. Мир перестает быть исключительно дипломатической формулой и начинает приобретать материальное содержание.

Особое значение здесь имеет транспортная составляющая. Реализация TRIPP способна изменить структуру региональных коммуникаций, создав новые маршруты между Азербайджаном, Нахчываном и Арменией и одновременно включив Южный Кавказ в более широкую систему торговых связей. Для Армении это означает возможность расширения экономических контактов, а для Азербайджана — дальнейшее укрепление роли одного из ключевых транспортных и энергетических узлов региона.

На этом фоне особенно остро выглядит вопрос о политической цене прежней риторики Пашиняна. Если в 2019 году армянское руководство исходило из того, что Карабах может рассматриваться как часть армянского политического пространства, то сегодняшняя реальность строится на прямо противоположном принципе — признании суверенитета государств и отказе от территориальных претензий. Возникает закономерный вопрос: что изменилось — сама позиция Пашиняна или обстоятельства, которые сделали прежнюю позицию невозможной?

Ответ на него во многом дает сама последовательность событий. Военный и политический баланс в регионе изменился, прежняя модель переговоров утратила перспективу, а перед Ереваном встал выбор между продолжением конфронтационной логики и переходом к нормализации отношений с Баку. Сегодняшняя политика армянского руководства свидетельствует о выборе второго пути.

При этом нынешний курс Еревана нельзя рассматривать исключительно как дипломатический успех Армении. Для Азербайджана он означает реализацию ключевого внешнеполитического принципа — закрепление территориальной целостности и суверенитета страны в качестве основы регионального мироустройства. Именно на этой основе теперь выстраивается и новая система отношений с Арменией.

В этом смысле наиболее показательным остается контраст между двумя политическими эпохами. В 2019 году Пашинян говорил: «Арцах — это Армения, и точка». Сегодня его правительство участвует в процессе, основанном на признании территориальной целостности Азербайджана и развитии отношений между двумя независимыми государствами. Между этими двумя позициями — не просто изменение дипломатической риторики, а глубокая трансформация политической реальности Южного Кавказа.

Поэтому главная интрига нынешнего этапа заключается уже не в том, удастся ли вернуть регион к прежней модели конфликта, а в том, насколько последовательно стороны смогут закрепить новую систему отношений. Делимитация границы, транспортные проекты, торговля и энергетическое сотрудничество должны превратить достигнутые политические договоренности в устойчивую практику.

Южный Кавказ постепенно выходит из эпохи, когда его будущее определялось нерешенным карабахским конфликтом. На смену прежней конфигурации приходит система, в которой центральными становятся суверенитет государств, открытие коммуникаций и экономическое взаимодействие. И один из наиболее наглядных символов этой перемены — эволюция позиции самого Пашиняна: от категоричного «Арцах — это Армения» до участия в мирном процессе, основанном на принципах, которые Азербайджан отстаивал на протяжении десятилетий.

Заур Нурмамедов
Источник