Опиум уходит, наркотики остаются: новая угроза из Афганистана

Афганистан больше не является тем гигантским производителем опиума, каким он был еще несколько лет назад. Но говорить о победе над наркотиками рано. Кабул фактически разрушил прежнюю модель производства опиума, однако сама наркоэкономика никуда не исчезла — она меняет форму, маршруты и, вероятно, набор основных продуктов. Для Центральной Азии, Каспийского региона и Южного Кавказа это может оказаться куда более серьезным вызовом, чем кажется на первый взгляд.

После введения талибами запрета на выращивание мака в 2022 году площадь посевов в Афганистане сократилась более чем на 95% по сравнению с прежними масштабами. Это беспрецедентное падение для страны, которая десятилетиями обеспечивала значительную часть мирового рынка опиума. Однако принципиально важно не подменять сокращение производства его полным исчезновением. Мак продолжает выращиваться, опиум продолжает производиться, а накопленные запасы позволяют поддерживать незаконные поставки даже после обвала новых урожаев.

Иными словами, афганская опиумная машина не остановилась — она резко сбавила обороты. Для мирового наркотического рынка это означает начало периода неопределенности. Когда крупнейший источник сырья сокращает производство, криминальные сети не исчезают вместе с ним. Они ищут замену. Это может быть другое место производства, другой маршрут или другой наркотик.

Последний вариант выглядит особенно тревожно. Афганистан уже сталкивается с производством синтетических наркотиков, прежде всего метамфетамина. Для его производства не нужны огромные площади маковых полей. Небольшая подпольная лаборатория способна заменить значительную часть традиционной сельскохозяйственной инфраструктуры, а производство можно приблизить непосредственно к маршрутам сбыта.

В этом и заключается главный парадокс нынешней ситуации. Успех в уничтожении маковых полей не обязательно означает пропорциональное снижение наркотической угрозы. В определенных условиях он способен ускорить переход рынка от растительного сырья к синтетике.

Для региона это особенно важно. На протяжении десятилетий один из основных маршрутов афганских опиатов проходил через Центральную Азию. Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Узбекистан и Туркменистан оказывались частью сложной системы транзита, связывавшей афганское производство с российским и европейским рынками. Сокращение афганского производства объективно снижает потенциал этого маршрута, но одновременно создает стимул для его перестройки.

Криминальная логистика редко исчезает — она адаптируется. Если традиционные партии героина становятся менее доступными или более дорогими, организованная преступность будет искать более компактные и рентабельные грузы. Синтетические наркотики в этом отношении обладают очевидными преимуществами: их легче производить небольшими партиями, хранить, скрывать и перемещать через границы.

И здесь в поле зрения оказывается Южный Кавказ. Азербайджан не является главным направлением афганского наркотрафика, однако его географическое положение делает страну частью более широкой региональной транспортной системы. Каспийское море связывает Центральную Азию с Кавказом, а далее транспортные коридоры ведут в Турцию и Европу. Чем активнее будет перестраиваться наркотрафик после сокращения афганского опийного производства, тем выше значение таких транспортных узлов.

Особенно важно, что речь идет уже не только о классическом транзите наркотиков. Современный наркотрафик все чаще связан с перемещением химических прекурсоров, оборудования, финансов и отдельных компонентов производственных цепочек. Производство может быть распределено между несколькими странами, а конечный продукт — собираться непосредственно ближе к рынку сбыта.

Это делает традиционную модель контроля границ менее эффективной. Таможенная служба, которая ищет крупную партию героина, сталкивается с совершенно другой задачей, когда вместо нее через границу перемещаются небольшие партии синтетических веществ или химические компоненты, которые сами по себе могут иметь легальное промышленное применение.

Но у афганской проблемы есть еще один слой — экономический. Мак был для миллионов жителей страны не абстрактным символом преступности, а источником дохода. Запрет лишил многих фермеров одной из самых прибыльных сельскохозяйственных культур. Если государство не сможет предложить им сопоставимую экономическую альтернативу, запрет будет постоянно сталкиваться с угрозой обратного отката.

Именно поэтому нынешний результат Кабула нельзя считать окончательным. Афганские власти могут уничтожать поля, закрывать лаборатории и задерживать контрабандистов. Но пока в сельской местности сохраняется бедность, а легальные культуры не дают сопоставимого дохода, экономическая база для возвращения к наркопроизводству остается.

Есть и еще одна проблема: запасы уже произведенного опиума. Они позволяют рынку некоторое время компенсировать сокращение новых урожаев. Поэтому эффект от нынешнего падения производства будет проявляться постепенно. Исчезновение афганского опиума с мирового рынка — если оно вообще произойдет — не будет одномоментным событием.

Для Кабула борьба с наркотиками одновременно становится инструментом внешней политики. В условиях международной изоляции возможность показать резкое сокращение производства опиума дает афганским властям важный аргумент в диалоге с внешним миром. Но международному сообществу предстоит оценивать не заявления, а устойчивость результата: насколько долго сохранится запрет, насколько сократится весь наркорынок и сможет ли государство предотвратить переход производителей к синтетическим наркотикам.

Поэтому нынешний афганский эксперимент следует рассматривать шире, чем просто кампанию по уничтожению маковых полей. На глазах происходит демонтаж одной из крупнейших в мире нелегальных сельскохозяйственных экономик. Но демонтаж старой системы еще не означает исчезновения рынка. Деньги, спрос, криминальные сети и транспортная инфраструктура остаются.

Меняется лишь товар. И именно это может стать главным вызовом следующего этапа. Если афганский опиум действительно станет дефицитным, регион может столкнуться не с исчезновением наркотрафика, а с его технологическим обновлением. Вместо караванов с опиатами — небольшие партии синтетики. Вместо огромных маковых плантаций — подпольные лаборатории. Вместо одного центра производства — распределенная трансграничная сеть.

Для Азербайджана это означает необходимость смотреть на проблему не только через призму классического наркотрафика. Меняющаяся структура афганского рынка способна изменить и риски для Каспийского региона. И здесь вопрос уже не в том, исчезнет ли афганский опиум. Вопрос в том, какой наркотик и по какому маршруту придет ему на смену. Ответ на него будет иметь значение далеко за пределами Афганистана.

Заур Нурмамедов
Источник

Мекканский договор проходит боевое крещение и меняет систему безопасности региона

Решение Саудовской Аравии, Турции и Пакистана перейти к практической реализации обязательств по совместной обороне означает, что Мекканское соглашение впервые выходит за рамки политической декларации. Развертывание согласованных военных сил на территории королевства происходит на фоне нового витка противостояния с йеменскими хуситами и фактически становится испытанием всей созданной трехсторонней конструкции.

Формальным поводом для активации механизма стали участившиеся атаки хуситов на Саудовскую Аравию. Но рассматривать происходящее исключительно через призму йеменского конфликта было бы ошибкой. Эр-Рияд решает более масштабную задачу — формирует дополнительный контур безопасности, который должен снизить зависимость королевства от собственных ресурсов и исключительно внешних гарантий.

Мекканское соглашение, подписанное 7 августа, предусматривает принцип коллективной обороны: вооруженное нападение на одну из трех стран рассматривается как нападение на всех. В последующие недели стороны начали создавать институциональную основу соглашения, включая постоянный секретариат, координацию военных структур и развитие оборонно-промышленного сотрудничества. Теперь речь идет уже о практическом применении этих механизмов.

Причина очевидна. Саудовская Аравия сталкивается с угрозой, которую трудно локализовать только в пределах йеменской границы. Ракетные и беспилотные атаки затрагивают территорию королевства, энергетическую и транспортную инфраструктуру, а действия хуситов в районе Красного моря создают риски для международного судоходства. Баб-эль-Мандебский пролив в этой системе имеет особое значение: любой устойчивый кризис здесь способен одновременно ударить по безопасности Саудовской Аравии и мировой торговле.

Но главная особенность нынешнего момента состоит в том, что саудовско-хуситское противостояние начинает приобретать характер более масштабной региональной кампании. Поддерживаемые Эр-Риядом силы международно признанного правительства Йемена перешли к наступательным действиям в районе стратегического пролива, а саудовская авиация наносит удары по позициям хуситов. В таких условиях понятие «коллективная оборона» неизбежно сталкивается с практическим вопросом: где заканчивается защита Саудовской Аравии и начинается участие в войне на территории Йемена?

От ответа на него во многом зависит будущее соглашения. Если турецкие и пакистанские силы будут заниматься противовоздушной обороной, разведкой, охраной стратегических объектов и подготовкой военнослужащих, Мекканский договор останется прежде всего инструментом сдерживания. Если же речь пойдет о непосредственном участии в боевых операциях, новый альянс начнет превращаться в механизм ведения войны. В этом случае увеличится не только военный потенциал Саудовской Аравии, но и риск расширения конфликта.

Выбор именно Турции и Пакистана также имеет стратегический смысл. Турция располагает крупной армией, развитой оборонной промышленностью и опытом применения беспилотных систем, разведки и других технологий на внешних театрах. Пакистан обладает значительными вооруженными силами и многолетними военно-политическими связями с Саудовской Аравией. Эр-Рияд получает таким образом два разных, но взаимодополняющих ресурса — технологический и оперативный потенциал Турции и военный ресурс Пакистана.

Однако гораздо важнее то, что три страны начинают соединять различные центры силы исламского мира в единую сеть оборонных связей. Это еще не военно-политический блок уровня НАТО и не означает формирования жесткой оси. Но постепенно появляется инфраструктура, позволяющая координировать действия государств, находящихся в разных географических пространствах — от Аравийского полуострова до Южной Азии.

Именно поэтому происходящее имеет значение и для Азербайджана. Баку не является участником Мекканского соглашения, однако Турция и Пакистан уже входят в число его наиболее тесных партнеров в военно-политической сфере. Формирование более плотного турецко-пакистано-саудовского взаимодействия создает дополнительные точки пересечения между существующими партнерскими сетями. Речь не идет о появлении нового четырехстороннего военного блока с участием Азербайджана. Скорее формируется более сложная система, в которой одни и те же государства связаны между собой различными форматами сотрудничества.

Для Баку это особенно важно с учетом географии. Азербайджан находится на пересечении Южного Кавказа, Каспийского региона и маршрутов, соединяющих Центральную Азию с Турцией и Европой. Саудовская Аравия, в свою очередь, контролирует важнейший участок пространства между Персидским заливом и Красным морем. Турция связывает эти направления политически и транспортно, а Пакистан открывает выход к Южной Азии и Индийскому океану.

В результате усиление взаимодействия между четырьмя географическими зонами может иметь последствия далеко за пределами военной сферы. Здесь возникает и связь со Средним коридором: чем стабильнее транспортные маршруты между Каспием, Центральной Азией, Турцией и Ближним Востоком, тем выше экономическая ценность этой связности. Для Азербайджана это означает потенциальное расширение пространства для транспортного, энергетического и торгового сотрудничества.

При этом Баку объективно заинтересован не в жесткой блоковой конфронтации, а в сохранении возможности одновременно взаимодействовать с различными центрами силы. Поэтому наиболее выгодной для Азербайджана выглядит не трансформация Мекканского соглашения в закрытый военно-политический блок, а его развитие как одного из элементов более широкой системы взаимосвязанных партнерств.

Еще один важный фактор — Иран. Саудовская Аравия рассматривает угрозу со стороны хуситов в контексте более широкого регионального соперничества, в котором Тегеран сохраняет влияние на ряд вооруженных группировок. При этом степень прямого контроля Ирана над решениями хуситов нельзя автоматически считать доказанной. Но с точки зрения Эр-Рияда сама возможность использования подконтрольных или дружественных Тегерану сил для давления на саудовскую территорию является стратегической угрозой.

Поэтому Мекканский договор одновременно решает две задачи. Непосредственно он повышает цену атак на Саудовскую Аравию. Стратегически — демонстрирует, что Эр-Рияд способен формировать собственные региональные механизмы безопасности, не отказываясь при этом от сотрудничества с США.

Это важное изменение. Вашингтон по-прежнему остается одним из главных внешних партнеров арабских монархий в сфере безопасности, однако Саудовская Аравия стремится диверсифицировать источники военной поддержки. Турция и Пакистан в таком случае становятся не заменой США, а дополнительными опорами. Для Эр-Рияда это означает больше пространства для самостоятельной политики и меньше зависимости от одного внешнего гаранта.

Есть и экономический расчет. Саудовская программа Vision 2030 требует долгосрочной стабильности. Туризм, логистика, энергетика, новые города и масштабные инфраструктурные проекты уязвимы перед ракетными и беспилотными атаками. Поэтому военная безопасность для королевства все теснее связана с экономической безопасностью. Защищая территорию, Эр-Рияд одновременно защищает инвестиционную модель, которую пытается построить.

Но именно здесь возникает главный парадокс. Чем эффективнее становится коллективная оборона, тем выше может оказаться риск эскалации. Укрепление ПВО и разведки повышает цену нападения и потенциально сдерживает противника. Но присутствие иностранных войск и расширение военной координации одновременно создают больше участников, которые могут оказаться втянутыми в ответные действия. Если оборонительная миссия перерастет в совместную операцию в Йемене, локальный конфликт получит новые измерения.

Поэтому нынешний шаг нельзя оценивать только как усиление Саудовской Аравии. Это одновременно попытка создать новую систему сдерживания и проверка способности трех государств контролировать последствия собственного военного сближения.

В этом и заключается главный тест Мекканского соглашения. Его эффективность будет определяться не тем, насколько быстро союз способен перебросить войска, а тем, сможет ли он остановить противника, не расширяя при этом сам конфликт. Если Турция и Пакистан помогут надежно закрыть уязвимости Саудовской Аравии, не превращаясь в участников йеменской войны, соглашение получит устойчивую стратегическую функцию. Если же принцип «нападение на одного — нападение на всех» приведет к автоматическому расширению военных действий, механизм коллективной обороны может стать фактором дальнейшей региональной эскалации.

Именно поэтому нынешняя переброска войск — больше чем ответ на атаки хуситов. Это момент, когда Эр-Рияд пытается превратить разрозненные партнерства в новую архитектуру безопасности. Ее последствия будут ощущаться не только на Аравийском полуострове: через Турцию и Пакистан они могут затронуть Южный Кавказ, Центральную Азию и транспортные маршруты между Азией и Европой.

Мекканский договор таким образом проходит не просто военное, а стратегическое испытание. Если он научится обеспечивать сдерживание без расширения войны, у Ближнего Востока появится новый самостоятельный элемент системы безопасности. Если же коллективная оборона станет механизмом втягивания новых государств в конфликт, соглашение может изменить регион не как инструмент стабилизации, а как один из факторов его дальнейшей милитаризации.

Заур Нурмамедов
Источник

Две сверхдержавы, а Россия? Почему слова Алиева задели Москву

Заявление президента Азербайджана Ильхама Алиева о том, что в мире существуют только две сверхдержавы — США и Китай, — вызвало заметную реакцию в российском информационном пространстве. Алиев сделал это заявление на VIII съезде партии «Ени Азербайджан», говоря о стратегическом партнерстве Баку с Вашингтоном и Пекином. «Это две сверхдержавы мира, третьей нет», — сказал он.

Формально Алиев не упомянул Россию. Однако именно отсутствие Москвы в этом списке российские СМИ восприняли как политический сигнал. Издание EADaily озаглавило публикацию «Третьей нет: Алиев вычеркнул Россию из числа сверхдержав», а «Военное обозрение» — «Алиев считает, что в мире только две сверхдержавы и России среди них нет». Еще жестче высказалось «Мировое политическое шоу», заявившее, что это «геополитическая позиция», определяющая, кого Баку считает «хозяином мира».

Такая реакция показательна сама по себе. Для Москвы статус сверхдержавы — это не просто академическая категория, а часть представления о месте России в мировой системе. Поэтому заявление Алиева оказалось чувствительным не столько из-за самого определения, сколько из-за того, что оно прозвучало на фоне заметного сближения Баку с Вашингтоном и Пекином.

Чтобы понять спор, важно определить, что вообще означает быть сверхдержавой. Это не просто наличие ядерного оружия или крупной армии. Сверхдержава должна обладать совокупностью ресурсов, позволяющих ей проецировать влияние в глобальном масштабе: иметь мощную экономику, технологическую базу, развитую финансовую систему, военный потенциал, сеть союзников и способность влиять на международные правила.

США соответствуют этому критерию благодаря сочетанию военной мощи, крупнейшей сети союзов, роли доллара в мировой финансовой системе и технологического лидерства. Китай — благодаря масштабу экономики и промышленности, центральной роли в глобальных цепочках поставок, растущему военному потенциалу и технологическим возможностям. Их конкуренция охватывает торговлю, полупроводники, искусственный интеллект, космос, энергетику и безопасность.

Россия обладает важными элементами сверхдержавного потенциала. Она остается ядерной державой, постоянным членом Совета Безопасности ООН, имеет крупные вооруженные силы, значительные природные ресурсы и способность проецировать военную силу за пределами своих границ. Но здесь возникает закономерный вопрос: если статус сверхдержавы определяется прежде всего военной мощью, то почему Россия, обладающая одним из крупнейших военных потенциалов в мире, уже несколько лет не может добиться решающего результата в войне против Украины? Затянувшийся конфликт показывает, что военная мощь на бумаге и способность быстро достигать стратегических целей — не одно и то же.

Поэтому по совокупному экономическому и технологическому потенциалу Россия существенно уступает США и Китаю. Если главным критерием считать ядерный арсенал и способность вести крупную войну, Россию вполне можно назвать сверхдержавой. Если же учитывать способность формировать мировую экономическую и технологическую повестку, контролировать финансовые инструменты, создавать глобальные цепочки поставок и привлекать союзников, положение выглядит иначе.

В этом смысле слова Алиева можно рассматривать как отражение более глубокого изменения мировой системы. После распада СССР Россия сохранила статус одного из главных военных центров силы, но ее экономический вес относительно США и Китая значительно меньше.

При этом значение заявления Алиева выходит далеко за пределы спора о терминах. Он говорил о двух странах именно в контексте внешнеполитических достижений Азербайджана: Баку заключил декларацию о всеобъемлющем стратегическом партнерстве с Китаем и Стратегическую хартию с США. Алиев фактически продемонстрировал, что Азербайджан способен одновременно выстраивать стратегические отношения с двумя конкурирующими центрами мировой силы.

Для Южного Кавказа это особенно важно. Регион, который долгое время воспринимался как зона преимущественного российского влияния, сегодня становится пространством конкуренции нескольких сил — России, Турции, Ирана, США, ЕС и Китая. Азербайджан использует это соперничество для расширения пространства собственной внешнеполитической маневренности.

Поэтому российская реакция на слова Алиева отражает не только уязвимость вокруг самого понятия «сверхдержава». Она показывает более глубокую проблему — изменение российской роли на Южном Кавказе. Если раньше Москва могла рассчитывать на то, что ее статус главного внешнего центра силы в регионе практически не оспаривается, то сегодня Баку демонстрирует готовность напрямую взаимодействовать с несколькими глобальными игроками.

Показательно и то, что похожую оценку американо-китайского баланса ранее давал президент США Дональд Трамп, называвший США и Китай двумя сверхдержавами. При этом бывший председатель Комитета начальников штабов США Марк Милли, напротив, говорил о трех сверхдержавах — США, Китае и России, что EADaily использовало как аргумент против позиции Алиева.

Таким образом, спор идет не столько о том, «сильна» ли Россия. Она остается одной из наиболее влиятельных военных держав мира. Вопрос в другом: обладает ли она сегодня тем же комплексом экономических, технологических, финансовых и политических ресурсов, который позволяет США и Китаю определять глобальную повестку.

Именно поэтому фраза Алиева оказалась политически значимой. Она одновременно описывает его собственное видение мировой иерархии и демонстрирует новую внешнеполитическую реальность Азербайджана: Баку стремится строить отношения не вокруг одного центра силы, а сразу с несколькими ключевыми игроками. Для Москвы это означает, что ее влияние в регионе больше нельзя воспринимать как безусловное.

Заур Нурмамедов
Источник

Йеменский фронт меняет расклад вокруг Азербайджана

4 октября глава йеменского Президентского совета Рашад аль-Алими объявил о начале крупной военной операции против хуситов, заявив о намерении вернуть территории, находящиеся под их контролем. Наступление поддерживает Саудовская Аравия, а основную наземную роль должны играть йеменские силы. Поводом для операции стали не только новые успехи хуситов, но и изменение всей стратегической обстановки вокруг Красного моря.

Главный вопрос здесь — не столько очередной виток гражданской войны в Йемене, сколько контроль над одним из важнейших энергетических маршрутов мира. После ограничения судоходства через Ормуз значение альтернативного маршрута из Персидского залива через саудовский порт Янбу, Красное море и Баб-эль-Мандеб резко возросло. Именно поэтому продвижение хуситов к побережью и их контроль над участками западного Йемена приобрели для Эр-Рияда значение, выходящее далеко за рамки внутреннего конфликта.

Для Саудовской Аравии возникает стратегический парадокс. Пытаясь снизить зависимость от уязвимого Персидского залива, она получает новую угрозу уже на другом конце маршрута. Хуситы способны воздействовать на судоходство в Баб-эль-Мандебе и тем самым создавать давление на экспортную инфраструктуру и страховые расходы перевозчиков. Даже без полного физического перекрытия пролива сама угроза способна изменить маршруты и стоимость доставки.

Поэтому нынешняя операция выглядит как попытка Эр-Рияда не просто оттеснить хуситов, а восстановить контроль над прибрежной зоной и не допустить превращения Баб-эль-Мандеба в устойчивый рычаг давления со стороны Ирана и его союзников. Reuters ранее сообщал, что среди рассматриваемых Саудовской Аравией вариантов был именно удар вдоль побережья с целью обеспечения безопасности судоходства в Красном море.

Но важнейшая особенность нынешнего кризиса заключается в том, что нестабильность одновременно нарастает по обе стороны Красного моря. В северной Эфиопии возобновились тяжелые бои между федеральными силами и силами Тыграя. 4 октября правительственные и союзные им формирования вошли в Мэкэле после отхода сил Тыграйского народно-освободительного фронта. Еще более серьезным сигналом стало резкое ухудшение отношений между Аддис-Абебой и Асмэрой: Эфиопия закрыла свое посольство в Эритрее и выслала эритрейских дипломатов, после чего Эритрея объявила о разрыве дипломатических отношений.

Это пока не означает начала полномасштабной эфиопо-эритрейской войны, однако риск ее перерастания из косвенного противостояния в прямой межгосударственный конфликт заметно вырос. Важен и географический фактор: Эфиопия не имеет выхода к морю, а вопрос доступа к эритрейским портам, прежде всего Ассабу, остается одним из наиболее чувствительных в отношениях двух стран. На этом фоне конфликт в Тыграе перестает быть исключительно внутренней проблемой Эфиопии. Он все теснее связан с борьбой за влияние на Африканском Роге и безопасность западного побережья Красного моря.

В результате вокруг Баб-эль-Мандеба формируется своеобразная дуга нестабильности. На аравийской стороне хуситы стремятся использовать контроль над побережьем и угрозу судоходству как инструмент регионального давления. На африканской стороне обострение между Эфиопией и Эритреей накладывается на противоречия вокруг Судана, Египта и доступа к портам. Эти конфликты пока не образуют единого фронта, но их пересечение делает Красное море гораздо более сложной зоной безопасности, чем несколько лет назад. Эксперты уже рассматривают ситуацию как совокупность взаимосвязанных конфликтов по обе стороны пролива.

Для Саудовской Аравии это означает необходимость одновременно решать две задачи: защищать морской энергетический маршрут и не допустить формирования в непосредственной близости от него новой региональной коалиции или цепочки конфликтов. Поэтому военная операция в Йемене имеет и оборонительное, и геополитическое измерение. Ее результат будет зависеть не только от того, удастся ли оттеснить хуситов, но и от того, насколько далеко распространится кризис на африканский берег.

В этой системе Турция оказывается заинтересованной стороной прежде всего с точки зрения безопасности судоходства и региональной логистики. Анкара выступает против угроз свободе судоходства, а ее отношения с Саудовской Аравией в последние годы приобрели более прагматичный характер. Одновременно Турция остается конечным узлом Среднего коридора — маршрута, который связывает Центральную Азию через Каспийское море, Азербайджан и Грузию с турецкой транспортной системой.

И здесь появляется азербайджанский фактор. Азербайджан не является участником йеменского конфликта и не может рассматриваться как его непосредственная сторона. Его значение возникает в другой плоскости — как одного из ключевых звеньев альтернативной евразийской логистики. Чем выше риски на маршруте Персидский залив — Красное море — Баб-эль-Мандеб, тем важнее для международной торговли наличие направлений, не зависящих от этой цепочки.

Средний коридор в таком случае приобретает не просто коммерческое, а стратегическое значение. Он соединяет Центральную Азию с Каспием, Азербайджаном, Грузией и Турцией, позволяя диверсифицировать транспортные потоки между Азией и Европой. Это не означает, что грузы автоматически начнут уходить из Красного моря через Азербайджан. Речь о другом: рост рисков на южных морских маршрутах повышает ценность инфраструктуры, которая обеспечивает возможность выбора.

Именно поэтому нынешний кризис следует рассматривать шире йеменской войны. Ормуз, Красное море и Баб-эль-Мандеб оказываются связанными в одну энергетическую систему, а конфликты в Йемене, Эфиопии и Эритрее — в одну систему региональной безопасности. На другом конце этой географии находятся Турция и Азербайджан, через которые проходит один из альтернативных сухопутных маршрутов между Азией и Европой.

Для Баку это означает прежде всего рост стратегической ценности транспортной устойчивости. Чем больше угроз возникает вокруг традиционных морских коридоров, тем важнее становятся Каспий, порты Азербайджана, железнодорожная инфраструктура и связка с Грузией и Турцией. В этом смысле война в Йемене и обострение на Африканском Роге могут иметь для Азербайджана последствия, которые находятся далеко от поля боя: они способны изменить само представление о том, какие транспортные маршруты считаются надежными.

Поэтому главный вопрос сейчас заключается не только в том, сможет ли Саудовская Аравия оттеснить хуситов. Гораздо важнее, удастся ли избежать превращения всего пространства от Аравийского полуострова до Африканского Рога в непрерывную зону нестабильности. Если этого не произойдет, значение альтернативных маршрутов — от Каспия и Южного Кавказа до Турции — будет расти уже не как вопрос экономической эффективности, а как элемент региональной безопасности.

Заур Нурмамедов
Источник

TRIPP меняет транспортную карту Южного Кавказа — и ставит Грузию перед выбором

Премьер-министр Грузии Ираклий Кобахидзе заявил, что Тбилиси не рассматривает TRIPP как конкурента существующим транзитным маршрутам через Грузию. По его словам, с 2020 года грузооборот по Среднему коридору вырос в семь раз, поэтому появление новых маршрутов является объективной необходимостью. TRIPP, считает грузинский премьер, скорее дополнит существующую транспортную систему, чем создаст для неё серьёзную угрозу. Высокий интерес к проекту глубоководного порта Анаклия Кобахидзе также назвал свидетельством сохраняющейся привлекательности грузинского направления.

Такая позиция понятна с экономической и политической точки зрения. Для Тбилиси гораздо удобнее говорить о расширении рынка, чем о появлении нового конкурента. Грузинская модель транзита во многом построена на выгодном географическом положении страны и её роли связующего звена между Азербайджаном, Чёрным морем, Турцией и европейскими рынками. Признание того, что альтернативные маршруты способны изменить эту конфигурацию, означало бы необходимость заново доказывать устойчивость собственного транзитного преимущества.

Однако вопрос заключается не в том, является ли TRIPP конкурентом Среднему коридору в целом. Полное совпадение между маршрутами отсутствует. Важнее другое: за какие именно грузы и направления они будут конкурировать и как появление новых связей изменит распределение транзитных потоков в регионе.

TRIPP — «Маршрут Трампа для международного мира и процветания» — связан с договорённостями по армяно-азербайджанскому урегулированию, достигнутыми при посредничестве США в Вашингтоне в августе 2025 года. Проект предусматривает создание транспортного сообщения через юг Армении, которое должно связать основную территорию Азербайджана с Нахчываном и обеспечить более прямую связь с Турцией. В январе 2026 года Армения и США представили рамочную модель реализации проекта, а в мае стороны договорились о создании совместной структуры для его развития. Это показывает, что TRIPP постепенно переходит из категории политической инициативы в сферу практической подготовки.

Для Азербайджана значение проекта очевидно: новая связь с Нахчываном и Турцией расширяет возможности транспортной диверсификации. Для Турции это дополнительный сухопутный выход к Азербайджану и далее к Центральной Азии. Для Армении значение может оказаться ещё более масштабным.

Ереван заинтересован в том, чтобы выйти из многолетней транспортной изоляции и превратить свою территорию в часть региональной инфраструктуры. В этом смысле TRIPP для Армении — не просто участок дороги между Азербайджаном и Нахчываном. Это потенциальный инструмент возвращения страны в восточно-западные торговые связи. Если транспортные коммуникации с Азербайджаном и Турцией будут восстановлены, Армения сможет получить доходы от транзита, привлечь инвестиции в инфраструктуру и укрепить собственную роль в региональной экономике.

Именно здесь интересы Армении начинают непосредственно пересекаться с интересами Грузии. До сих пор грузинская территория была одним из основных сухопутных мостов между Азербайджаном и Турцией и важнейшим звеном Транскаспийского маршрута. Появление работающих альтернатив на армянской территории потенциально размывает эту роль.

Речь при этом не обязательно идёт о вытеснении Грузии. Более вероятен другой сценарий: в регионе появится несколько маршрутов, между которыми перевозчики смогут выбирать в зависимости от стоимости, скорости и надёжности. Для грузинской экономики это означает, что география сама по себе уже не будет достаточным преимуществом. Придётся конкурировать за конкретные грузопотоки.

Именно поэтому аргумент о семикратном росте грузооборота Среднего коридора не снимает вопроса о конкуренции. Рост рынка действительно создаёт возможности для нескольких транспортных направлений. Но одновременно он повышает ценность наиболее прибыльных грузов. Перевозчику в конечном счёте безразлично, какой маршрут считается политически главным. Его интересуют тарифы, сроки доставки, количество пограничных процедур, пропускная способность и предсказуемость перевозки.

В этом отношении появление TRIPP может изменить не столько сам Средний коридор, сколько баланс внутри него. Если часть грузов между Азербайджаном, Турцией и европейскими рынками получит более удобный альтернативный маршрут, доля Грузии в общем транзитном потоке может измениться даже при продолжающемся росте перевозок через страну.

Особое значение по этой причине приобретает Анаклия. Этот глубоководный порт способен укрепить грузинское направление и дать ему преимущество там, где сухопутные альтернативы не могут полностью заменить морскую логистику. Но интерес к Анаклии сам по себе не доказывает отсутствия конкуренции. Скорее, он показывает, что Грузии необходимо усиливать те элементы своей транспортной системы, которые позволяют ей оставаться привлекательной в условиях появления новых маршрутов.

В конечном счёте для Тбилиси речь идёт не о защите одного конкретного маршрута, а о способности встроиться в меняющуюся региональную систему. Если Грузия сможет предложить эффективную связку железных дорог, портов и автомобильных перевозок, новые сухопутные маршруты не обязательно приведут к сокращению её роли. Напротив, несколько взаимосвязанных направлений могут увеличить общий объём торговли.

Но для этого Тбилиси придётся учитывать интересы других участников процесса. Азербайджан заинтересован в диверсификации своих транспортных связей и укреплении сообщения с Нахчываном. Армения стремится открыть коммуникации и получить экономическую выгоду от своего положения между крупными рынками. Турция заинтересована в расширении сухопутных связей с Азербайджаном и Центральной Азией. Для государств Центральной Азии важна возможность получить дополнительные и более устойчивые выходы на европейские рынки.

Все эти интересы не обязательно совпадают с грузинскими. Но именно их совокупность и формирует новую транспортную географию Южного Кавказа. Поэтому Тбилиси было бы ошибочно оценивать TRIPP исключительно с позиции того, сколько грузов он потенциально может отнять у грузинского транзита. Гораздо важнее понять, какую роль Грузия сможет занять в системе, где у каждого крупного игрока появляется больше одного варианта.

Это особенно важно потому, что конкуренция между маршрутами не исключает сотрудничества между ними. Вполне возможно, что в будущем грузопотоки будут распределяться между грузинским и армянским направлениями в зависимости от назначения, типа груза и условий перевозки. В таком случае Средний коридор не потеряет значение, но перестанет быть единственной логистической конфигурацией, способной связывать Каспий и европейские рынки.

Именно здесь находится главный вызов для грузинской транспортной стратегии. Тбилиси не может рассчитывать на то, что отсутствие альтернатив сохранит его транзитную роль. Регион постепенно переходит от модели одного доминирующего сухопутного маршрута к системе нескольких взаимосвязанных коридоров. Успешность Грузии будет зависеть от того, сможет ли она адаптироваться к этой системе, а не от того, удастся ли ей объявить один из новых маршрутов «неконкурентным».

Поэтому заявление Кобахидзе о TRIPP как о дополнении имеет основания, но только при одном важном условии: Грузия должна воспринимать расширение транспортной сети как общерегиональный процесс, а не только как вопрос сохранения собственного транзитного бизнеса.

Открытие новых маршрутов даёт Азербайджану возможность диверсифицировать транспортные связи, Армении — шанс на экономическую и транспортную реинтеграцию, Турции — расширить сообщение с Кавказом и Центральной Азией, а государствам Центральной Азии — получить дополнительные пути выхода на мировые рынки. Для Грузии же это означает необходимость заново подтвердить свою роль в формирующейся системе региональной связности.

TRIPP поэтому может оказаться одновременно дополнением и конкурентом. Он способен увеличить общий объём перевозок, но при этом изменить доли отдельных стран в транзитном бизнесе. И именно поэтому Тбилиси стоит смотреть на проект шире, чем через призму угрозы собственным маршрутам. В новой транспортной конфигурации Южного Кавказа выиграет не тот, кто громче заявит об отсутствии конкуренции, а тот, кто сумеет предложить участникам региона наиболее эффективное место в общей системе связности.

Заур Нурмамедов
Источник

Мир снова живёт дольше, а Азербайджан сталкивается с ценой долголетия

В 2019 году ожидаемая продолжительность жизни в мире составляла 73,4 года. Во время пандемии Covid-19 этот показатель снизился до 71,5 года, но к 2023 году восстановился до 73,3 года. На первый взгляд, последствия пандемии почти преодолены. Однако другая цифра показывает, что восстановление оказалось неполным: ожидаемая продолжительность здоровой жизни в 2023 году составила 62,8 года — на 0,4 года меньше, чем до пандемии.

Эти данные представлены в новых глобальных оценках Всемирной организации здравоохранения за 2000–2023 годы, опубликованных 2 октября 2026 года. Они показывают, что мир смог довольно быстро восстановить показатели продолжительности жизни после пандемийного провала, но восстановление здоровья идёт медленнее. И это важнее самого факта возвращения одной статистической кривой к уровню 2019 года: Covid-19 отступил как чрезвычайная угроза, но структурные проблемы здравоохранения никуда не исчезли.

Разница между двумя показателями составляет 10,5 года. Это не означает, что каждый человек последние десять с половиной лет жизни проводит больным или нетрудоспособным. Показатель здоровой продолжительности жизни учитывает влияние заболеваний и травм на состояние здоровья населения и выражает его в эквиваленте лет полноценного здоровья. Но сам разрыв показывает масштаб проблемы: дополнительные годы жизни не превращаются автоматически в дополнительные годы без существенных ограничений по здоровью.

Именно здесь меняется смысл слова «прогресс». Если раньше главным достижением здравоохранения было снижение смертности и увеличение продолжительности жизни, то теперь этого критерия становится недостаточно. Человек может не умереть от болезни, но провести годы с хроническим заболеванием, ограниченной подвижностью, когнитивными нарушениями или психическим расстройством. Для самого человека разница между этими сценариями огромна, а для государства она означает совершенно разные расходы на медицину и социальную поддержку.

Пандемия сделала это противоречие особенно заметным, но сама проблема возникла задолго до Covid-19. По мере увеличения продолжительности жизни меняется структура заболеваемости и смертности: на первый план выходят состояния, которые не обязательно убивают быстро, но требуют лечения и наблюдения в течение многих лет. Поэтому восстановление продолжительности жизни нельзя рассматривать как окончательное возвращение к прежнему состоянию здоровья. Скорее, оно показывает, что после чрезвычайного кризиса системы здравоохранения возвращаются к своей более долгосрочной проблеме — как поддерживать здоровье стареющего населения.

Это хорошо видно по структуре причин смерти. По оценкам ВОЗ, в 2023 году на неинфекционные заболевания приходилось 74% всех смертей в мире против 58% в 2000 году. Восемь из десяти ведущих причин смерти относились к неинфекционным заболеваниям. Ишемическая болезнь сердца оставалась главной причиной смерти в мире, унеся около 9,5 млн жизней в 2023 году.

Однако этот сдвиг нельзя просто назвать ухудшением здоровья. Во многом он является обратной стороной успеха. Когда меньше людей умирает от инфекций, осложнений беременности, родов и детских заболеваний, больше людей доживает до возраста, в котором возрастает риск сердечно-сосудистых заболеваний, диабета, онкологических заболеваний и деменции. Одновременно стареет само население. В результате хронические болезни занимают всё большую долю в общей структуре смертности даже тогда, когда медицинская помощь становится эффективнее.

Поэтому важно различать увеличение числа людей, живущих с хроническими заболеваниями, и рост индивидуального риска заболеть или умереть от конкретной болезни. Первое может происходить одновременно со снижением второго. Именно поэтому доля неинфекционных заболеваний сама по себе не доказывает ухудшения здоровья населения. Для такого вывода необходимо смотреть на возрастные и стандартизованные показатели смертности, распространённость факторов риска и результаты лечения.

Но для системы здравоохранения эта статистическая оговорка не меняет главного. Хроническое заболевание требует совершенно другой модели помощи, чем острое состояние. Инфекцию или травму часто необходимо лечить быстро и интенсивно, тогда как гипертонию, диабет или сердечно-сосудистое заболевание приходится контролировать годами. Значение приобретают профилактика, ранняя диагностика, регулярное наблюдение, контроль факторов риска и способность пациента получать непрерывную помощь.

Именно поэтому сегодня важен не только вопрос о том, сколько людей удалось спасти, но и вопрос о том, сколько осложнений удалось предотвратить. Система, которая успешно лечит инфаркт, но поздно выявляет гипертонию, может спасать больше жизней и одновременно оставаться недостаточно эффективной с точки зрения здоровых лет жизни. Переход от лечения последствий к управлению рисками становится одним из ключевых вызовов следующего этапа развития здравоохранения.

Ещё заметнее этот вызов проявляется в отношении деменции. По глобальным оценкам ВОЗ, число смертей от деменции за 2000–2023 годы выросло втрое. Само по себе это увеличение нельзя полностью объяснять ростом распространённости заболевания: на показатель влияют старение населения, диагностика и изменения в регистрации причин смерти. Однако тенденция показывает, насколько быстро возрастает значение заболеваний, связанных с увеличением продолжительности жизни.

Деменция принципиально отличается от многих острых заболеваний тем, что её последствия распространяются далеко за пределы медицинской системы. По мере прогрессирования заболевания человеку может требоваться помощь в повседневных действиях, а затем — постоянный уход. Это означает дополнительные расходы для государства и семей, а также необходимость перестраивать городскую среду, социальные службы и систему долговременного ухода. Чем дольше живёт население, тем важнее становится не только лечение заболеваний, но и способность общества поддерживать людей, которые уже не могут полностью обходиться без посторонней помощи.

Похожий разрыв между продолжительностью жизни и её качеством наблюдается в сфере психического здоровья. По оценкам ВОЗ, в 2019–2023 годах показатель потери здоровых лет жизни, связанной с депрессивными расстройствами, вырос примерно на 20%, а с тревожными расстройствами — почти на 45%. Эти показатели отражают не просто количество диагнозов, а бремя заболеваний, связанное с преждевременной смертностью и ограничениями, которые расстройства создают для повседневной жизни.

Психические расстройства поэтому плохо видны в обычной статистике смертности. Человек может жить столько же лет, сколько и прежде, но при этом потерять способность полноценно работать, поддерживать социальные связи или самостоятельно организовывать свою жизнь. Если государство измеряет успех здравоохранения только количеством предотвращённых смертей, значительная часть этого бремени остаётся незамеченной.

Для Азербайджана эта мировая тенденция имеет вполне конкретное значение. По оценкам ВОЗ, неинфекционные заболевания уже связаны примерно с 90% зарегистрированных смертей в стране и 81% лет, потерянных из-за инвалидности. Около трети взрослого населения Азербайджана имеют три и более фактора риска неинфекционных заболеваний, а почти две трети — один или два. В числе проблем ВОЗ выделяет, в частности, факторы, связанные с артериальным давлением, питанием, табаком, избыточным весом и ожирением.

Это означает, что для Азербайджана вопрос здорового долголетия уже нельзя рассматривать как отдалённую проблему стареющих обществ. Основная нагрузка на здоровье населения связана с заболеваниями, которые развиваются постепенно и во многом зависят от факторов риска, на которые можно воздействовать. Поэтому здесь особенно важен переход от модели, при которой человек обращается за помощью уже после появления серьёзных симптомов, к модели регулярного контроля здоровья.

У этой задачи есть и экономическое измерение. Хроническое заболевание, возникшее в трудоспособном возрасте, может означать не только расходы на лечение, но и снижение производительности, временную или постоянную потерю трудоспособности, необходимость ухода со стороны родственников. Поэтому профилактика сердечно-сосудистых заболеваний, диабета и других НИЗ — это не только медицинская задача. Она напрямую связана с тем, сколько людей смогут сохранять экономическую активность и самостоятельность в течение более долгой жизни.

При этом национальная статистика требует осторожного прочтения. Глобальные оценки ВОЗ за 2023 год нельзя механически переносить на Азербайджан: показатели разных стран зависят от демографической структуры, качества регистрации смертей, доступности медицинской помощи и методики расчёта. ВОЗ также отмечает сохраняющиеся различия между регионами и городскими и сельскими территориями Азербайджана, в том числе по доступу к медицинской помощи, уровню медицинской грамотности и социально-экономическим условиям.

Это особенно важно в контексте здоровой продолжительности жизни. Средний национальный показатель может расти, но при этом неравенство в доступе к профилактике и лечению способно сохранять значительную разницу между группами населения. Поэтому для Азербайджана важен не только вопрос о том, увеличивается ли средняя продолжительность жизни, но и о том, кто получает дополнительные годы жизни и в каком состоянии здоровья они проходят.

В более широком смысле азербайджанский пример показывает, почему глобальная статистика ВОЗ меняет саму постановку задачи. Когда главными причинами смерти становятся хронические заболевания, здравоохранение уже невозможно эффективно строить только вокруг больниц и лечения уже возникших проблем. Нужна система, которая начинает работать раньше: выявляет риски, помогает их контролировать и сопровождает человека на протяжении длительного периода.

Это требует изменения не только медицинской, но и социальной политики. Для пожилых людей нужны доступный долговременный уход и поддержка семей. Для трудоспособного населения — профилактика и раннее выявление хронических заболеваний. Для людей с психическими расстройствами — возможность получить помощь до того, как состояние приведёт к длительной потере трудоспособности. А для государства — показатели, позволяющие оценивать не только смертность, но и качество прожитых лет.

При этом новые глобальные оценки имеют важное временное ограничение. Хотя ВОЗ опубликовала их в октябре 2026 года, рассматриваемый период заканчивается 2023 годом. Поэтому они позволяют оценить долгосрочные последствия пандемии и изменения в структуре здоровья населения, но не дают полной картины того, что происходило в 2024–2026 годах.

Есть и ещё одна важная оговорка: глобальные показатели не следует превращать в прогноз для отдельного человека. Продолжительность жизни — статистическая величина, а HALE — агрегированная оценка состояния здоровья населения. Реальная продолжительность и качество жизни зависят от возраста, пола, условий жизни, доходов, поведения, доступа к медицине и множества других факторов.

Но общий вывод от этого не меняется. Пандемия показала, насколько быстро глобальные показатели здоровья способны ухудшаться из-за чрезвычайного кризиса. Новые данные показывают другую сторону проблемы: даже после восстановления смертности здоровье населения не возвращается автоматически к прежнему уровню.

Поэтому следующий этап развития здравоохранения — это уже не просто борьба за дополнительные годы жизни. Это борьба за то, чтобы эти годы не превращались в длительный период болезней, зависимости и потери самостоятельности. Для мира в целом и для Азербайджана в частности успех будет всё меньше измеряться одной цифрой продолжительности жизни.

В конечном счёте главный вопрос заключается не только в том, сколько лет человек проживёт, а в том, сколько из этих лет он сможет оставаться здоровым, самостоятельным и экономически и социально активным. Именно здесь проходит граница между простым увеличением продолжительности жизни и настоящим увеличением продолжительности здоровой жизни.

Заур Нурмамедов
Источник

Борьба за Красное море повышает значение Среднего коридора

Новая вспышка боевых действий на севере Эфиопии выходит далеко за рамки внутреннего конфликта вокруг Тыграя. За несколько дней противостояние между федеральным правительством и силами Тыграя переросло в дипломатический кризис между Эфиопией и Эритреей и стало частью более широкой конкуренции за порты, морские коммуникации и транспортные маршруты между Африкой, Ближним Востоком и Евразией. Для мировой экономики это означает новый источник риска в регионе, через который проходят важнейшие торговые пути.

Чтобы понять причины нынешней эскалации, необходимо вернуться к войне 2020–2022 годов. Тогда федеральное правительство премьер-министра Абия Ахмеда воевало с Тыграйским народным фронтом освобождения (TPLF), а Эритрея выступала на стороне Аддис-Абебы. Война завершилась соглашением в Претории в ноябре 2022 года, однако ряд политических и территориальных противоречий остался нерешённым.

В сентябре 2026 года напряжённость вновь переросла в вооружённое противостояние. 23 сентября силы Тыграя начали наступление и захватили ряд стратегических объектов, после чего бои распространились на соседние районы. TPLF также сформировал альянс с шестью другими вооружёнными группировками, выступившими против правительства Абия Ахмеда. К 2 октября федеральные силы и союзные им формирования продвигались в направлении Мэкэле, столицы Тыграя.

Одновременно резко ухудшились отношения Эфиопии с Эритреей. Аддис-Абеба обвинила Асмэру в поддержке вооружённой оппозиции, закрыла своё посольство в Эритрее и выслала десять эритрейских дипломатов. 1 октября Эритрея объявила о разрыве дипломатических отношений с Эфиопией. Асмэра отвергает обвинения в поддержке противников эфиопского правительства. Аддис-Абеба также обвинила Египет и Судан в содействии оппозиции, однако эти страны отрицают свою причастность. Африканский союз призвал Эфиопию, Эритрею и Египет воздержаться от действий и риторики, способных усилить напряжённость.

За военными и дипломатическими событиями стоит более глубокая проблема — отсутствие у Эфиопии собственного выхода к морю. После независимости Эритреи в 1993 году страна потеряла прямой доступ к Красному морю и сегодня в значительной степени зависит от портовой инфраструктуры Джибути. Для крупнейшей экономики Африканского Рога вопрос доступа к морским маршрутам давно вышел за рамки транспортной логистики и стал частью дискуссии о стратегической автономии страны.

Красное море и эритрейские порты Ассаб и Массауа поэтому имеют особое значение для Эфиопии. Доступ к ним позволил бы Аддис-Абебе диверсифицировать внешнюю торговлю и уменьшить зависимость от одного основного направления. Для Эритреи же любые планы соседней страны по расширению доступа к её побережью затрагивают вопросы суверенитета и безопасности. На фоне нынешней эскалации стремление Эфиопии получить устойчивый доступ к Красному морю стало одним из факторов напряжённости между двумя государствами.

Так формируется то, что можно назвать конкуренцией за «морскую географию Евразии». Речь идёт не только о контроле над отдельными портами. Конкуренция разворачивается вокруг системы портов, проливов, военно-морских объектов и сухопутных коридоров, связывающих азиатские производственные центры с рынками Ближнего Востока и Европы. Доступ к этим узлам даёт государствам дополнительные возможности влиять на торговлю, энергетику и региональную безопасность.

Африканский Рог — один из наиболее чувствительных участков этой системы. Здесь пересекаются интересы Эфиопии, Эритреи, Сомали, Сомалиленда, Египта, Судана и государств Персидского залива, а также Турции и Израиля. Поэтому развитие конфликта в Тыграе может иметь последствия далеко за пределами самой Эфиопии.

Вторым направлением поиска морского доступа для Аддис-Абебы остаются Сомали и Сомалиленд. Соглашение Эфиопии с Сомалилендом о доступе к побережью в 2024 году вызвало резкую реакцию Могадишо и стало причиной серьёзного дипломатического кризиса. Турция выступила посредником между Сомали и Эфиопией, стремясь предотвратить дальнейшее обострение. В результате вопрос эфиопского выхода к морю оказался напрямую связан с конкуренцией вокруг Аденского залива.

Анкара занимает в этой системе особое положение благодаря своему политическому, экономическому и военному присутствию в Сомали. Для Турции Африканский Рог одновременно является направлением внешней политики, безопасности и торгово-экономического присутствия. Сомали, Сомалиленд, Эфиопия и Красное море поэтому становятся частями единой региональной конфигурации, где транспортные интересы тесно переплетаются с вопросами безопасности.

В эту конфигурацию всё заметнее входит и Израиль. В феврале 2026 года президент Ицхак Герцог посетил Эфиопию и встретился с премьер-министром Абий Ахмедом и президентом Таеме Атскэ Селассие. В ходе переговоров обсуждались укрепление двусторонних отношений, сотрудничество в области инноваций и торговли, а также региональные вопросы.

Израильский фактор имеет значение прежде всего из-за стратегической роли Красного моря и Аденского залива. Reuters также указывает на израильские интересы в Сомалиленде в рамках более широкой конкуренции внешних игроков на Африканском Роге. При этом интересы Израиля, Эфиопии и ОАЭ не следует рассматривать как единый военно-политический блок: их позиции пересекаются лишь по отдельным направлениям.

Для Египта эфиопский кризис имеет ещё одно измерение — спор вокруг Нила и Большой Эфиопской плотины возрождения. Каир рассматривает управление водными ресурсами Нила как вопрос национальной безопасности. Параллельно Египет стремится сохранять влияние в Красном море. В Судане тем временем продолжается война между армией и Силами быстрого реагирования, в которую вовлечены внешние игроки. Наложение этих конфликтов друг на друга повышает вероятность дальнейшей регионализации кризиса.

Главная международная опасность заключается в географии этого противостояния. Конкуренция развивается рядом с Баб-эль-Мандебским проливом — ключевым проходом между Индийским океаном и Красным морем. Любое расширение конфликта от Тыграя к Эритрее, Сомали или другим государствам способно повысить риски для судоходства. Для международных перевозчиков это означает не только потенциальный рост стоимости доставки, но и дополнительные расходы на страхование, безопасность и изменение маршрутов.

И здесь кризис в Африканском Роге напрямую пересекается с интересами Евразии. Чем выше риски на традиционных морских направлениях, тем больше значение получают альтернативные транспортные маршруты. Один из них — Средний коридор, соединяющий Китай и Центральную Азию с Каспийским морем, Азербайджаном, Грузией и Турцией, а далее с европейскими рынками.

Средний коридор не способен заменить морские перевозки через Суэцкий канал по масштабам. Его стратегическая ценность в другом: он создаёт дополнительный маршрут для торговли между Востоком и Западом в условиях, когда отдельные морские направления становятся более дорогими, перегруженными или менее предсказуемыми.

Динамика перевозок показывает, что этот маршрут уже развивается как самостоятельная транспортная система. В январе–августе 2026 года по Среднему коридору было перевезено 53 574 TEU — на 11% больше, чем за аналогичный период 2025 года. За восемь месяцев по маршруту прошли 265 контейнерных поездов, что на 29% превышает прошлогодний показатель.

Для Азербайджана это придаёт его географическому положению дополнительное стратегическое значение. Баку оказывается не просто транзитным пунктом между Каспием и Кавказом, а одним из узлов формирующейся системы диверсификации евразийской торговли. Чем больше неопределённости возникает вокруг отдельных морских маршрутов, тем выше ценность инфраструктуры, способной соединять альтернативные направления.

В этом и заключается более широкий смысл нынешней эскалации. Конфликт вокруг Тыграя нельзя рассматривать изолированно от борьбы за морской доступ Эфиопии, соперничества вокруг портов Эритреи и Сомалиленда, интересов Египта и государств Персидского залива, а также конкуренции внешних игроков за позиции на Африканском Роге.

Формируется новая география, в которой порты, проливы и сухопутные коридоры становятся элементами одной стратегической системы. Красное море связывает Африку с Ближним Востоком, Баб-эль-Мандеб — Индийский океан с Суэцем, а Средний коридор создаёт дополнительную сухопутно-морскую связь между Китаем и Европой через Каспий и Южный Кавказ.

Если кризис между Эфиопией и Эритреей продолжит расширяться, его последствия могут проявиться не только в изменении баланса сил на Африканском Роге. Они способны повлиять на стоимость, надёжность и выбор маршрутов мировой торговли. В такой системе транспортная диверсификация становится уже не вопросом инфраструктуры, а элементом стратегической безопасности.

Для Азербайджана это означает новое значение Среднего коридора. Чем больше мировая торговля зависит от нескольких уязвимых морских узлов, тем выше ценность маршрутов, которые позволяют обходить отдельные зоны риска. Борьба за Красное море тем самым способна изменить не только политический баланс в Африке, но и относительное значение транспортных осей, связывающих Восток и Запад.

Заур Нурмамедов
Источник