Запущенный Парижем в сторону Южного Кавказа бумеранг возвращается бурей

Беспорядки во Франции дали Тбилиси редкую возможность поменяться с Парижем ролями. Еще недавно французские политики критиковали грузинские власти за действия силовиков и поддерживали протестную активность. Теперь председатель парламента Грузии Шалва Папуашвили предлагает французам посмотреть на происходящее у себя дома глазами тех, кого Париж привык поучать за рубежом.

«Тот, кто сеет ветер в чужой стране, пожнет бурю у себя», — написал Папуашвили, сопроводив публикацию фотографией бывшего посла Франции в Грузии Шераз Гасри с грузинскими активистами. В Тбилиси это рассматривают как часть более широкой вовлеченности европейских дипломатов во внутреннее политическое противостояние.

Для Парижа ситуация неудобная. Когда протесты во Франции перерастают в столкновения с полицией, государство защищает порядок и апеллирует к закону. Когда похожие по форме эпизоды происходят в Тбилиси, европейские столицы делают акцент на правах протестующих и действиях властей. Ситуации, разумеется, не идентичны, однако вопрос, поставленный грузинским руководством, от этого не исчезает: почему право государства защищать собственные институты должно оцениваться по-разному в зависимости от его отношений с Евросоюзом?

Именно вокруг этого противоречия развивается кризис между Тбилиси и Брюсселем. ЕС рассматривает грузинское законодательство об иностранном финансировании, ограничения для неправительственного сектора и давление на оппозицию как признаки демократического отката. «Грузинская мечта» отвечает, что финансируемые извне организации и политически активные дипломаты сами превратились в инструменты воздействия на внутреннюю политику.

Особенно уязвимой на этом фоне выглядит позиция Франции, которая одновременно критикует грузинские механизмы контроля иностранного влияния и укрепляет собственную систему защиты от внешнего вмешательства. Париж объясняет разницу необходимостью отделять борьбу с враждебным воздействием от давления на гражданское общество. Тбилиси же больше не признает за европейскими столицами исключительного права определять, где проходит эта граница.

Поэтому выпад Папуашвили следует рассматривать в контексте более масштабного изменения архитектуры Южного Кавказа. Франция все отчетливее делает ставку на Армению, тогда как Азербайджан и Грузия укрепляют другую стратегическую связку — энергетическую, транспортную и все заметнее геополитическую.

Французско-армянское сближение давно вышло за пределы дипломатической поддержки Еревана. В мае 2026 года в ходе визита Эммануэля Макрона в Армению стороны подписали соглашение о стратегическом партнерстве, охватывающее в том числе оборонное сотрудничество. Для Еревана Франция становится одной из альтернатив прежней системе безопасности, ориентированной на Россию. Париж, в свою очередь, получает надежную точку опоры на Южном Кавказе.

Но чем прочнее становится связка Париж–Ереван, тем меньше оснований у Баку воспринимать Францию как беспристрастного регионального игрока. После Второй Карабахской войны и особенно событий сентября 2023 года отношения Азербайджана и Франции пережили беспрецедентный кризис. Поддержку Армении в Баку стали рассматривать как попытку Парижа сохранить влияние в регионе после изменения карабахского статус-кво.

Теперь проблема для Франции усложняется тем, что недоверие к ее политике усиливается и в Тбилиси. В результате Париж рискует оказаться в ситуации, когда укрепление позиций в одной стране Южного Кавказа сопровождается сокращением политического пространства для взаимодействия с двумя другими.

А именно Азербайджан и Грузия формируют экономический позвоночник современной транзитной системы региона. Их партнерство существует не на уровне деклараций. Через две страны проходят нефтепровод Баку–Тбилиси–Джейхан, Южный газовый коридор, железная дорога Баку–Тбилиси–Карс. К этому добавляется Средний коридор, значение которого растет на фоне стремления Европы развивать транспортные связи с Центральной Азией и Китаем в обход России.

В мае 2026 года Баку и Тбилиси подписали новые соглашения по газу, электроэнергии, нефтетранспортной инфраструктуре и железной дороге Баку–Тбилиси–Карс. Параллельно развивается трехсторонний формат Азербайджан–Грузия–Турция, связывающий Каспийский регион с турецкими и европейскими рынками.

Именно здесь проявляется принципиальное различие двух региональных связок. Париж–Ереван — прежде всего политическая и военно-стратегическая конструкция. Баку–Тбилиси — уже сложившаяся геоэкономическая система, опирающаяся на энергетику, железные дороги, инвестиции и транзит. Причем за ней стоит Турция, что существенно увеличивает ее стратегический вес.

Для Европы это создает очевидное противоречие. Брюссель может критиковать Баку и конфликтовать с нынешним руководством Грузии, однако заинтересованность ЕС в маршрутах, проходящих через две страны, никуда не исчезает. Чем выше значение Южного Кавказа для энергетической диверсификации и транзита между Европой и Азией, тем труднее разговаривать с государствами региона исключительно языком политических условий.

Азербайджан давно научился использовать энергетику и географическое положение для расширения внешнеполитической самостоятельности. Грузия теперь пытается конвертировать свое транзитное значение в аналогичную свободу маневра. Разница в том, что Баку никогда не претендовал на членство в ЕС, тогда как Тбилиси стремится сохранить европейскую перспективу, одновременно ограничив возможности Брюсселя влиять на внутреннюю политическую повестку.

Именно поэтому азербайджанский опыт представляет для нынешнего грузинского руководства особый интерес. Баку показывает, что можно иметь тесные энергетические и экономические отношения с Европой, участвовать в стратегических транспортных проектах и при этом не признавать за внешними партнерами права диктовать внутриполитические правила.

Интересы Азербайджана и Грузии здесь объективно совпадают. Баку необходима стабильная Грузия как западный коридор к Турции, Черному морю и Европе. Тбилиси нужен Азербайджан как поставщик энергоресурсов, инвестор и источник транзитных потоков. Это взаимозависимость, сформированная десятилетиями и имеющая значительно более прочную основу, чем текущая политическая конъюнктура.

На этом фоне французская ставка на Армению не способна заменить существующую региональную инфраструктуру. Более того, чем активнее Париж превращает Ереван в опорную точку своей политики, тем сильнее Баку воспринимает Францию как участника регионального соперничества. А нынешний конфликт с Тбилиси еще больше сужает французское пространство для маневра.

Отсюда и символичность заявления Папуашвили. Азербайджан уже несколько лет обвиняет Париж в двойных стандартах и вмешательстве, а теперь похожие претензии звучат из столицы страны, которую Франция традиционно считала частью европейского политического пространства.

Особенно чувствителен для Парижа вопрос внешнего вмешательства. Франция обвиняла связанные с Азербайджаном структуры в воздействии на процессы в Новой Каледонии, тогда как Баку представлял свою активность как поддержку деколонизации. Теперь Тбилиси фактически использует аналогичный аргумент против самой Франции: если внешнее воздействие недопустимо для Парижа, почему вмешательством не считается политическая активность европейских представителей в Грузии?

Эти ситуации юридически не идентичны, но политическая зеркальность очевидна. Париж требует уважения к собственному политическому пространству, а Баку и Тбилиси требуют той же сдержанности по отношению к себе. Поэтому французские беспорядки стали лишь удобным поводом вынести накопившееся противоречие на поверхность.

Это не означает, что Азербайджан или Грузия заинтересованы в разрыве с Европой. Напротив, их экономическая взаимозависимость с ЕС будет расти вместе с развитием энергетических и транспортных маршрутов. Меняется другое: государства региона стремятся отделить экономическое сотрудничество от политического патронажа.

Азербайджан такую модель уже выстроил. Грузия пытается добиться большей автономии, не отказываясь от европейской перспективы. Армения тем временем укрепляет стратегические отношения с Францией, стремясь диверсифицировать внешнеполитические и оборонные связи. В результате на Южном Кавказе формируется новая конфигурация, где Париж уже трудно воспринимать как внешнего арбитра: он становится одним из участников регионального баланса.

Именно здесь заключается главный риск французской стратегии. Усиливая позиции в Армении и одновременно вступая в конфронтацию с Баку и Тбилиси, Париж может получить результат, противоположный желаемому, — дополнительное сближение двух государств, через которые проходит значительная часть ключевых коммуникаций Южного Кавказа.

Поэтому слова Папуашвили о «посеянном ветре» — не просто реакция на французские беспорядки. Они отражают более глубокий региональный сдвиг. Баку уже добился того, что внешним игрокам приходится учитывать его самостоятельную повестку. Тбилиси пытается расширить собственное пространство для маневра. А стратегический тандем Азербайджан–Грузия, подкрепленный энергетикой, транспортом и связями с Турцией, становится одним из главных элементов нового баланса сил.

Для Парижа вопрос теперь заключается не столько в том, как расширить свое присутствие на Южном Кавказе, сколько в том, не превращается ли избранная им политика в фактор, который укрепляет ось Баку–Тбилиси и одновременно ограничивает французское влияние за пределами Армении.

Заур Нурмамедов
Источник

Французский кризис как политическое наследие Макрона и вызов для Евросоюза

Массовые протесты во Франции становятся не просто очередным эпизодом социального недовольства, а итогом политического курса Эммануэля Макрона, который обещал обновить страну, но в конечном счёте усилил отчуждение между властью и обществом. Рост стоимости жизни, деградация общественных услуг, проблемы в школах и недоверие к государственным институтам — лишь видимая часть кризиса. Его глубинная причина заключается в том, что президентская модель управления, построенная вокруг личности Макрона, всё хуже справляется с конфликтами внутри французского общества. А поскольку Франция остаётся одной из ключевых держав Евросоюза, внутреннее ослабление Парижа неизбежно отражается на способности всего объединения принимать стратегические решения.

Сближение молодёжных протестов с движением «жёлтых жилетов» напоминает о том, что разные социальные группы начинают воспринимать свои проблемы как части одного конфликта — между обществом и политической системой. При этом насилие со стороны отдельных участников не отменяет социального содержания протестов, как и наличие реальных претензий к власти не оправдывает нападения и разрушения. Аналитики отмечают, что нынешняя волна объединяет недовольство стоимостью жизни, состоянием общественных услуг и действиями властей.

Однако сводить происходящее к экономическим трудностям было бы ошибкой. Франция сталкивается с кризисом общественного договора: граждане по-прежнему ожидают от государства качественного образования, доступных услуг и социальной защищённости, но всё чаще сомневаются в способности политической системы обеспечить эти гарантии. Государственные финансы ограничивают возможности правительства, а попытки сократить расходы воспринимаются как перекладывание цены кризиса на население. В такой ситуации спор о бюджете превращается в спор о справедливости: кто должен платить за накопленные проблемы и чьи интересы государство готово защищать в первую очередь.

Именно здесь возникает вопрос об ответственности Макрона. Президент не создавал все структурные проблемы Франции и не может отвечать за каждый внешний экономический шок. Но он несёт политическую ответственность за то, как управлял страной, какие решения принимал и почему к завершению своего второго срока оказался не в состоянии сформировать устойчивое общественное согласие. В 2017 году Макрон пришёл к власти как представитель нового поколения, обещавший преодолеть противостояние традиционных партий, модернизировать экономику и сделать государство эффективнее. Вместо обновления политического механизма постепенно сформировалась система, в которой президентская воля нередко подменяла переговоры с парламентом, профсоюзами и социальными группами.

Наиболее показателен конфликт вокруг пенсионной реформы 2023 года. Повышение пенсионного возраста с 62 до 64 лет было представлено властями как необходимая мера для устойчивости системы. Но использование конституционной процедуры, позволившей провести закон без обычного голосования по существу в Национальном собрании, усилило ощущение, что общественное несогласие для президентской команды — препятствие, которое следует преодолеть, а не политический сигнал, требующий ответа. Реформа стала символом более широкой проблемы: даже когда у власти есть аргументы в пользу непопулярных решений, способ их проведения может подорвать легитимность курса.

Следующий поворот наступил в июне 2024 года, когда Макрон распустил Национальное собрание и назначил досрочные парламентские выборы. Расчёт на переформатирование политического поля не обеспечил президентскому лагерю устойчивого большинства, зато усилил фрагментацию парламента и осложнил формирование правительств. Этот шаг стал не единственной причиной нынешнего кризиса, но важным ускорителем: политическая неопределённость стала накладываться на бюджетные ограничения и социальное раздражение. В итоге исполнительная власть оказалась в положении, когда ей всё труднее проводить долгосрочную политику, а оппозиционные силы получают возможность мобилизовать недовольство, не предлагая при этом общепризнанного выхода из кризиса.

Историческая аналогия показывает, что Франция уже не раз сталкивалась с президентским истощением и кризисом доверия. Валери Жискар д’Эстен в начале 1980-х годов утратил политический импульс на фоне экономических потрясений; Жак Ширак столкнулся с масштабным социальным сопротивлением и ослаблением власти; Николя Саркози не смог сохранить поддержку после мирового финансового кризиса; Франсуа Олланд завершал президентство в условиях крайне низкой популярности, расколотых левых и глубокого недоверия к политическому классу. Каждый из них столкнулся с ограничениями президентской власти, но Макрон унаследовал эти противоречия и довёл их до особенно острой формы. Как отмечалось в недавнем анализе французского президентства, концентрация решений в Елисейском дворце постепенно вытеснила посредническую роль партий, парламента и социальных партнёров, усилив персонализацию политического конфликта.

Разница между Макроном и его предшественниками — в масштабе разрыва между обещанием политического обновления и итогом правления. Он пришёл как альтернатива старой партийной системе, но его президентство усилило поляризацию и помогло превратить выборы в противостояние лагерей, которые всё меньше доверяют друг другу. Его оппоненты справа и слева предлагают несовместимые ответы на кризис, но получают поддержку на фоне общего разочарования центристским проектом. Поэтому Макрон рискует оставить преемнику не просто непопулярное правительство или сложный бюджет, а политическую систему с ослабленными механизмами согласования интересов и растущим спросом на радикальный разрыв с прежним курсом.

Особую опасность представляет совпадение социальной нестабильности с бюджетным кризисом. Франции необходимо сдерживать дефицит и управлять высоким государственным долгом, но сокращение расходов в период недовольства способно спровоцировать новую волну протестов. В то же время расширение социальных обязательств без убедительного плана финансирования будет усиливать давление на государственные финансы и доверие инвесторов. Правительство оказывается перед дилеммой, в которой каждое решение имеет политическую цену. Выход требует не только бюджетной дисциплины, но и честного распределения нагрузки, защиты наиболее уязвимых групп и восстановления доверия к тому, как принимаются решения.

Для Евросоюза французская нестабильность важна прежде всего потому, что Париж — не рядовой участник объединения. Франция является одной из крупнейших экономик ЕС, обладает ядерным оружием, постоянным местом в Совете Безопасности ООН и играет центральную роль в обсуждении европейской обороны. Ослабление французского руководства осложняет координацию с Германией, затрудняет выработку общих бюджетных решений и уменьшает способность ЕС действовать как единый геополитический субъект. Проблема заключается не в том, что уличные протесты автоматически изменят европейскую политику, а в том, что длительный внутренний кризис сужает пространство для стратегических инициатив.

Наиболее чувствительными станут вопросы европейского бюджета и поддержки Украины. Если политические силы, выступающие за пересмотр французского вклада в бюджет ЕС и ограничение наднациональных полномочий, укрепят позиции, переговоры о финансировании общих программ будут проходить жёстче. Аналогичным образом ослабление французского консенсуса по Украине может осложнить европейские договорённости о военной помощи, санкциях и долгосрочных гарантиях безопасности. Это не означает, что Париж немедленно откажется от нынешнего курса: внешняя политика зависит не только от президента, но и от институтов, союзников и стратегических интересов государства. Однако пространство для компромисса в ЕС может стать уже, а принятие решений — медленнее. Риск такого сценария усиливается на фоне роста поддержки националистических и популистских партий, выступающих за пересмотр отношений с Брюсселем.

На этом фоне особенно важными становятся президентские выборы 2027 года. Уход Макрона сам по себе не устранит причины кризиса: высокий долг, социальное неравенство, региональный разрыв, недоверие к институтам и конфликт вокруг распределения государственных ресурсов сохранятся. Но преемник получит возможность изменить политический стиль — восстановить роль парламента и переговоров с общественными организациями либо, напротив, усилить конфронтацию и представить кризис как доказательство несостоятельности прежнего европейского курса. Если победу одержат силы, стремящиеся ограничить обязательства Франции перед ЕС, последствия выйдут далеко за рамки французской внутренней политики.

Для Европы возможны три траектории. Первая — управляемая деэскалация: власти идут на переговоры, корректируют приоритеты расходов и постепенно восстанавливают доверие. Вторая — затяжная нестабильность, при которой протесты сменяются новыми волнами мобилизации, а парламентская раздробленность блокирует бюджетные и реформаторские решения. Третья — политический перелом на выборах 2027 года, когда недовольство действующей системой приводит к усилению сил, готовых пересмотреть отношения Франции с Брюсселем. Последний вариант не означает неизбежного выхода страны из ЕС, но способен существенно изменить баланс сил внутри объединения.

Для Азербайджана последствия также могут оказаться значимыми. Ослабление Парижа на европейском уровне способно изменить тональность отдельных дискуссий по Южному Кавказу, однако не стоит считать, что внутренний кризис автоматически приведёт к пересмотру французской политики в регионе. Важнее другое: если ЕС будет поглощён внутренними конфликтами, его способность проводить последовательную политику в соседних регионах может снизиться, а влияние отдельных государств-членов — возрасти. Для Баку это означает необходимость оценивать не только заявления Парижа, но и более широкий баланс внутри ЕС, включая отношения Франции с Германией и институтами Евросоюза.

Главный политический итог президентства Макрона заключается в том, что попытка модернизировать Францию сверху не сопровождалась созданием устойчивого согласия вокруг цены и направления реформ. Накопленные противоречия превратились в кризис доверия, а решение о досрочных выборах усилило институциональную нестабильность. Поэтому нынешние протесты — не просто оценка отдельной реформы или конкретного правительства, а проверка способности Пятой республики адаптироваться к обществу, которое больше не готово безоговорочно принимать решения, спускаемые сверху.

Макрон не является единственным виновником французских проблем, но его политический стиль и ключевые решения сделали кризис глубже и персонализировали ответственность за него. Исторический опыт показывает, что французские президенты нередко уходили, оставляя после себя разочарование и нерешённые противоречия. В случае Макрона ставка выше: он рискует передать преемнику страну с ослабленными институтами посредничества и Евросоюзу — одного из ключевых лидеров, занятого внутренним выживанием. Именно поэтому исход французского кризиса будет иметь значение не только для будущего Елисейского дворца, но и для способности Европы сохранять единство в условиях внешнего давления и растущей внутренней поляризации.

Заур Нурмамедов
Источник

От Персидского залива до Каспия начинается новая борьба за торговые маршруты

Предложение премьер-министра Ирака объединить энергетические, транспортные и коммуникационные сети государств региона имеет значение далеко за пределами Ближнего Востока. Для Багдада это возможность превратить выгодное географическое положение в источник экономического и политического влияния, а для Азербайджана — дополнительный повод оценить перспективы взаимодействия с Ираком в условиях меняющейся архитектуры евразийских транспортных коридоров. Главный вопрос заключается в том, смогут ли новые инфраструктурные инициативы связать Персидский залив с Каспийским регионом и Южным Кавказом или конкуренция за грузопотоки станет препятствием для более широкого сотрудничества.

Иракский премьер Али аз-Зейди выступил за развитие региональных энергетических сетей, транспортной инфраструктуры, цифровых платежей и торговых платформ, подчеркнув необходимость обеспечения свободной торговли и бесперебойного движения по международным маршрутам. За этой инициативой стоит стремление снизить экономические издержки, повысить устойчивость поставок и укрепить взаимосвязь государств. Однако реализация подобных планов зависит не только от наличия финансовых ресурсов и инфраструктуры, но и от готовности участников согласовывать национальные интересы.

Для Ирака вопрос имеет особую актуальность. Страна стремится расширить экономические возможности за пределами нефтяного сектора, укрепить связи с соседями и превратить свою территорию в транзитное пространство между Персидским заливом, Турцией и европейскими рынками. Одним из ключевых элементов этой стратегии является проект «Дорога развития», предполагающий соединение порта Эль-Фау с турецкой границей посредством железнодорожной и автомобильной инфраструктуры. Если проект будет реализован в полном объеме, он сможет изменить логистические возможности Ирака и усилить его роль в региональной торговле.

Но развитие этого направления затрагивает интересы других государств, которые уже участвуют в формировании транспортных связей между Азией и Европой. Турция стремится укреплять позиции транзитного узла, государства Персидского залива инвестируют в порты и логистику, а Иран заинтересован в сохранении доступа к региональным рынкам. В результате инфраструктурные проекты становятся не только экономическими инструментами, но и способом перераспределения влияния.

Именно в этой ситуации значение Азербайджана приобретает особую актуальность. Страна уже располагает развитой транспортной инфраструктурой, Каспийским морским портом в Баку, железнодорожными связями с Грузией и Турцией и опытом участия в международных энергетических проектах. Через Южный Кавказ проходят важные маршруты, связывающие Каспийский регион с Черным морем и европейскими рынками. Развитие Среднего коридора дополнительно укрепляет позиции Азербайджана как одного из ключевых транзитных участников евразийской торговли.

Поэтому расширение транспортных возможностей Ирака следует рассматривать не только как появление потенциального конкурента, но и как возможность для Азербайджана укрепить экономические связи с Ближним Востоком. Если новые маршруты будут согласованы между собой, иракская инфраструктура сможет расширить доступ товаров к рынкам Персидского залива, тогда как Азербайджан сможет предлагать дополнительные возможности для перевозок через Каспий и Южный Кавказ. Такая модель позволила бы связать несколько транспортных направлений в более широкую сеть, не ограничивая торговлю одним маршрутом.

При этом важно понимать, что подобная взаимосвязь пока остается перспективой, а не результатом уже достигнутых соглашений. Иракская инициатива сама по себе не означает включения Азербайджана в проект «Дорога развития» или создание прямого транспортного коридора между двумя странами. Для этого потребуются конкретные договоренности, экономические расчеты, согласование процедур и гарантии безопасности перевозок. Однако двусторонние отношения уже создают основу для обсуждения таких возможностей.

В декабре 2025 года в Баку состоялось четвертое заседание совместной комиссии по экономическому, научно-техническому и культурному сотрудничеству между Азербайджаном и Ираком. Стороны обсудили расширение торговых связей, инвестиции, энергетику, цифровое развитие и другие направления взаимодействия. Иракская сторона также подчеркнула необходимость заключения соглашения о наземных перевозках, отметив географическое положение Азербайджана на Шелковом пути и его роль в международных транспортных связях. Это придает вопросу практическое значение: речь идет не только о совпадении стратегических интересов, но и о существующей двусторонней повестке.

Дополнительный импульс отношениям придала встреча премьер-министра Ирака Мухаммеда Шиа ас-Судани с министром экономики Азербайджана Микаилом Джаббаровым 5 сентября 2026 года. Стороны рассмотрели перспективы сотрудничества в торговле, инвестициях, туризме и транспорте, а также возможности расширения двустороннего товарооборота и привлечения взаимных инвестиций. Обсуждались и вопросы развития инфраструктурных проектов. Это показывает, что укрепление связей с Ираком уже входит в практическую экономическую повестку Баку, хотя прямой связи между этой работой и новой инициативой по объединению региональных сетей официально не заявлено.

Для Азербайджана возможное углубление сотрудничества имеет несколько измерений. Первое — расширение рынков для ненефтяного экспорта. Ирак может представлять интерес для азербайджанских производителей и компаний, работающих в сфере строительства, логистики, цифровых решений и услуг. Второе — участие азербайджанского бизнеса в восстановлении и модернизации иракской инфраструктуры. Третье — развитие транспортных связей, способных упростить доставку товаров и расширить деловые контакты между двумя странами.

Особенно перспективным направлением может стать обмен опытом в инфраструктурном строительстве и цифровизации государственного управления. Азербайджан располагает опытом реализации крупных транспортных и энергетических проектов, а также восстановления инфраструктуры на освобожденных территориях. Ирак, в свою очередь, заинтересован в модернизации дорог, повышении эффективности перевозок и привлечении инвестиций. Такое взаимодействие может придать двусторонним отношениям более практический характер и постепенно расширить их за пределы традиционных политических и торговых контактов.

Вместе с тем необходимо учитывать, что развитие иракских маршрутов не гарантирует автоматического роста грузопотоков через Азербайджан. У транспортных операторов есть собственные коммерческие критерии: стоимость доставки, время в пути, надежность пограничных процедур, страховые расходы и предсказуемость маршрута. Если путь через Ирак и Турцию окажется более выгодным для определенных категорий грузов, часть перевозок может направиться по нему. Если же новые маршруты будут дополнять Средний коридор и обеспечивать доступ к новым рынкам, возникнут возможности для расширения общей торговли.

Следовательно, Азербайджану важно не просто наблюдать за развитием инфраструктуры в соседних регионах, а своевременно оценивать, где могут появиться новые экономические ниши. Для этого необходимы переговоры о наземных перевозках, развитие деловых контактов, согласование логистических процедур и оценка возможностей участия азербайджанских компаний в иракских проектах. Чем конкретнее будут эти договоренности, тем выше вероятность того, что географические преимущества страны превратятся в дополнительные доходы и инвестиции.

Не менее значимым остается фактор безопасности. Ближний Восток подвержен конфликтам, политическим кризисам и перебоям в работе транспортной инфраструктуры. Для Азербайджана развитие связей с Ираком должно сопровождаться оценкой рисков, связанных с транзитом через третьи страны, защитой грузов и устойчивостью цепочек поставок. При этом диверсификация маршрутов сама по себе способна повысить устойчивость торговли, поскольку снижает зависимость от единственного направления.

В более широком контексте инициатива Ирака отражает процесс формирования многомаршрутной евразийской транспортной системы. В ней Южный Кавказ может сохранять важную роль, а Азербайджан — укреплять позиции связующего звена между Центральной Азией, Каспийским регионом, Турцией и Европой. Одновременно расширение связей с Ираком способно придать этому географическому преимуществу дополнительное измерение, открывая перспективы для торговли и экономического сотрудничества с рынками Ближнего Востока.

Однако для реализации такого сценария недостаточно политических заявлений о необходимости интеграции. Потребуются коммерчески обоснованные проекты, надежная инфраструктура, согласованные правила перевозок и готовность государств координировать свои интересы. Если эти условия будут выполнены, развитие иракских транспортных маршрутов сможет не только усилить позиции Багдада, но и создать дополнительные возможности для Азербайджана. Если же страны сосредоточатся исключительно на конкуренции за грузопотоки, регион получит несколько параллельных проектов, эффективность которых будет ограничена национальными противоречиями.

Таким образом, для Баку инициатива Ирака важна не сама по себе, а как часть более масштабной перестройки торговых и транспортных связей Евразии. Азербайджан уже обладает инфраструктурными преимуществами и поддерживает рабочие контакты с Ираком. Следующий шаг — превратить эти предпосылки в конкретные соглашения и экономические проекты. Именно способность соединять собственные транспортные возможности с новыми региональными направлениями будет определять, насколько успешно страна сможет укрепить свои позиции в торговле между Каспийским регионом, Ближним Востоком и Европой.

Заур Нурмамедов
Источник

Азербайджан в балканском узле геополитического соперничества

Борьба за Балканы выходит за рамки привычного противостояния России и Запада. Регион, расположенный на пересечении европейских транспортных маршрутов и энергетических коммуникаций, становится пространством конкуренции за инфраструктуру, инвестиции и политическое влияние. Евросоюз, США, Россия, Турция и Китай преследуют здесь разные цели, а Азербайджан стремится закрепить собственные позиции через поставки газа, энергетические проекты и стратегическое партнерство с Сербией. Для Баку это возможность превратить энергетические преимущества в более широкое экономическое присутствие в Европе.

Поводом для нового обсуждения будущего региона стало заявление премьер-министра Албании Эди Рамы, который назвал Россию угрозой для Западных Балкан, охарактеризовал роль Турции как стабилизирующую, а китайскую политику не стал рассматривать как проявление имперских амбиций. В интервью немецкой газете Welt Рама призвал Евросоюз ускорить интеграцию балканских государств, предложив постепенно включать их в европейские структуры, не дожидаясь завершения всех процедур вступления. За этим призывом стоит более серьезная проблема: чем дольше европейская перспектива остается неопределенной, тем больше возможностей получают внешние игроки, предлагающие региону альтернативные источники финансирования, энергетические ресурсы и политическую поддержку.

Однако объяснять происходящее исключительно соперничеством Москвы и Брюсселя было бы упрощением. Балканы представляют интерес для нескольких центров силы, причем каждый использует собственный набор инструментов. Евросоюз опирается на доступ к единому рынку, финансовую помощь и перспективу членства; США заинтересованы в устойчивости евроатлантической системы безопасности; Россия сохраняет политические и энергетические связи, прежде всего с Сербией; Турция сочетает экономическое присутствие с дипломатической активностью; Китай укрепляет позиции через инвестиции, промышленность и инфраструктуру. Государства Персидского залива также участвуют в экономических процессах региона.

При этом возможности этих игроков несопоставимы. Евросоюз остается основным экономическим партнером Западных Балкан, тогда как другие государства могут приобретать значительное влияние в отдельных секторах или странах. Поэтому речь идет не о равном разделе региона, а о конкуренции за конкретные активы, долгосрочные контракты и политические связи. Энергетические сети, электростанции, железные дороги и порты становятся не только коммерческими объектами, но и инструментами закрепления международных партнерств.

В этой системе Россия стремится сохранить возможности воздействия на европейскую периферию, используя отношения с Белградом и существующие противоречия вокруг Косово и Боснии и Герцеговины. Война против Украины и связанные с ней ограничения сократили ресурсы Москвы, но не устранили ее политических связей в регионе. Российское влияние во многом зависит от внутренних конфликтов и готовности местных элит поддерживать отношения с Москвой. Это делает балканскую нестабильность не только внутренней проблемой, но и фактором международной конкуренции.

Турция действует иначе. Будучи членом НАТО, Анкара одновременно проводит самостоятельную региональную политику, развивает торговлю и инвестиции, поддерживает дипломатические контакты с различными балканскими государствами. Ее присутствие не обязательно противоречит европейской интеграции: в ряде случаев турецкие проекты дополняют западное экономическое участие. Вместе с тем Анкара преследует собственные интересы и стремится укреплять позиции в Юго-Восточной Европе, используя исторические, культурные и экономические связи.

Китай делает ставку преимущественно на экономические инструменты. Инфраструктурные проекты и промышленное сотрудничество позволяют Пекину создавать долгосрочные связи с отдельными странами, прежде всего с Сербией. Однако оценивать китайское присутствие только через вопрос об «имперских намерениях», как это делает Рама, недостаточно. Значение имеют условия финансирования, прозрачность контрактов, долговые обязательства и влияние на критическую инфраструктуру. Проблема заключается не в самом факте китайских инвестиций, а в том, насколько устойчивы создаваемые ими зависимости и какую выгоду получает принимающая сторона.

Для Евросоюза главный вызов состоит в том, что экономическое превосходство не гарантирует автоматической политической лояльности. Если перспектива членства остается неопределенной, балканские правительства получают стимул искать дополнительные источники капитала и поддержки. Постепенная интеграция в европейский рынок могла бы уменьшить этот разрыв, однако она не должна превращаться в постоянную замену полноправному членству. Иначе многолетнее ожидание европейской перспективы будет закреплять положение региона между разными центрами силы, а не приближать его к устойчивой политической и экономической системе.

Для Азербайджана эта конкуренция открывает собственное окно возможностей. Баку не располагает финансовыми и институциональными ресурсами Евросоюза, не обладает масштабом китайской инвестиционной системы и не претендует на роль военно-политического гаранта безопасности Балкан. Его преимущество заключается в другом: Азербайджан способен связывать европейские интересы в диверсификации энергоснабжения с собственными экспортными возможностями, развивать двусторонние отношения и участвовать в создании энергетической инфраструктуры за пределами Южного Кавказа.

Южный газовый коридор уже обеспечивает такую связь. Через Грузию и Турцию азербайджанский газ поступает в Европу, а Трансадриатический газопровод проходит через Грецию и Албанию в Италию. Это делает Азербайджан участником энергетической архитектуры Южной Европы и создает основу для долгосрочного сотрудничества с европейскими потребителями. Однако значение Баку не следует сводить к объему поставок: стратегический эффект возникает тогда, когда энергетические контракты дополняются инвестициями, совместными предприятиями и участием в развитии инфраструктуры.

Наиболее наглядно эта тенденция проявляется в отношениях с Сербией. Белград стремится диверсифицировать энергетические связи, сохраняя одновременно отношения с Евросоюзом, Россией, Китаем и другими партнерами. Для Сербии сотрудничество с Азербайджаном означает появление дополнительного источника энергетических ресурсов и инвестиций. Для Баку — возможность закрепиться в экономике страны не только как поставщику газа, но и как участнику энергетических проектов.

Соглашение сербских государственных энергетических компаний EPS и Srbijagas с SOCAR о разработке проекта газовой электростанции в Нише, предусматривающее равное участие сербской и азербайджанской сторон в совместной компании, отражает именно этот переход. Если проект будет реализован, отношения получат более долгосрочную основу: партнеров будут связывать не только поставки топлива, но и инвестиции, управление энергетическими активами и их эксплуатация. При этом соглашение о разработке проекта еще не означает, что строительство завершено или станция введена в эксплуатацию. Его экономическое и стратегическое значение будет определяться последующими решениями и практическими результатами.

Важность сербского направления заключается и в политической логике партнерства. Белград проводит многовекторную политику, стараясь не ставить отношения с одним внешним игроком в зависимость от разрыва с другими. Азербайджан также поддерживает отношения с различными центрами силы, не стремясь превращать сотрудничество с Сербией в инструмент противостояния Москве, Брюсселю или Пекину. Поэтому азербайджано-сербское партнерство не следует трактовать как формирование нового геополитического блока. Его смысл — в создании самостоятельного канала экономического взаимодействия, который расширяет возможности обеих сторон.

Вместе с тем успех в Сербии не означает автоматического усиления Азербайджана на всех Балканах. Албания интересна Баку прежде всего как страна, через которую проходит TAP, тогда как экономические и политические условия в других государствах региона отличаются. Для расширения присутствия потребуются конкретные проекты, конкурентные финансовые предложения и доказанная коммерческая эффективность. Дипломатическая близость может облегчить заключение соглашений, но не заменяет экономического расчета.

Более широкий потенциал азербайджанской стратегии связан с соединением энергетики и транспорта. Южный газовый коридор уже связывает Каспий с европейским рынком, а Средний коридор создает возможности для перевозки товаров между Азией и Европой через Каспийское море, Южный Кавказ и Турцию. Эти маршруты выполняют разные функции, но вместе укрепляют роль Азербайджана как одного из узлов евразийской связанности. При этом Средний коридор сталкивается с ограничениями пропускной способности, тарифными и логистическими проблемами, а его развитие не означает появления готового прямого маршрута до Балкан. Для такого результата необходимо согласованное развитие инфраструктуры и экономически обоснованные транспортные решения.

Именно здесь просматривается стратегическая перспектива Баку. Если Азербайджан сможет расширять участие в энергетических проектах, развивать промышленное партнерство и содействовать транспортным связям между Каспием и европейскими рынками, его значение будет определяться не только экспортом газа, но и включенностью в более широкие экономические сети. Однако для этого необходимо диверсифицировать само присутствие: чрезмерная концентрация на энергетике оставляет его зависимым от рыночной конъюнктуры, доступных экспортных объемов и долгосрочных контрактов.

У такой стратегии есть и политические ограничения. Балканские государства не являются пассивными объектами внешнего влияния: они самостоятельно выбирают партнеров и используют конкуренцию между ними для решения внутренних задач. При этом нерешенные конфликты, политическая поляризация и слабость институтов могут повышать риски инвестиций. Если внешние соглашения начнут использоваться преимущественно для укрепления отдельных политических элит, а не для модернизации экономики, соперничество держав будет скорее закреплять нестабильность, чем способствовать развитию региона.

В перспективе конкуренция за Балканы может привести к двум противоположным результатам. При благоприятном сценарии она расширит источники финансирования, ускорит развитие инфраструктуры и позволит государствам региона диверсифицировать экономические связи. В таком случае проекты Азербайджана смогут дополнять европейскую интеграцию и укреплять связанность между Южным Кавказом и Европой. При неблагоприятном сценарии внешние партнерства усилят политическую фрагментацию, закрепят зависимость от отдельных поставщиков и превратят энергетические и транспортные объекты в инструменты давления. Ни один из этих вариантов не предопределен: многое будет зависеть от прозрачности соглашений, качества управления и способности балканских государств проводить реформы.

Поэтому заявление Эди Рамы следует рассматривать не только как предупреждение об активности России или других внешних игроков. Оно указывает на более глубокую проблему: Евросоюз рискует утратить часть политической привлекательности, если не сможет превратить перспективу членства в ощутимый экономический и институциональный процесс. Но ответственность за будущее региона лежит не только на Брюсселе. Балканским государствам предстоит решить, смогут ли они использовать внешнюю конкуренцию для развития, не превращая многовекторность в постоянное откладывание реформ и сложных политических решений.

Для Азербайджана Балканы становятся направлением, где энергетические преимущества могут постепенно перерасти в более широкое экономическое присутствие. Партнерство с Сербией демонстрирует практическую основу этой стратегии, а связи с энергетической инфраструктурой Южной Европы создают дополнительные возможности для ее расширения. Однако говорить о превращении Баку в самостоятельный центр силы на Балканах пока было бы преувеличением: его возможности определяются масштабом реализованных проектов, доступными ресурсами и готовностью партнеров развивать сотрудничество.

В конечном счете, борьба за Балканы — это не только соперничество государств за влияние, но и конкуренция моделей экономической связанности. Для Азербайджана ключевой вопрос заключается в том, удастся ли превратить поставки энергоресурсов и отдельные инвестиционные проекты в устойчивую сеть долгосрочных партнерств. Если это произойдет, Баку укрепит позиции между Каспием и Европой, не вступая в прямое противостояние с крупнейшими игроками. Если же сотрудничество останется ограниченным отдельными энергетическими соглашениями, потенциал балканского направления будет реализован лишь частично.

Заур Нурмамедов
Источник

Мекканское соглашение и загадка иранской поддержки

Положительная оценка президентом Ирана Масудом Пезешкианом Мекканского оборонительного соглашения между Турцией, Саудовской Аравией и Пакистаном выглядит на первый взгляд парадоксально. Три государства объединяют значительные военные, экономические и стратегические ресурсы, а их взаимодействие способно изменить систему безопасности от Персидского залива до Южной Азии. Для Тегерана это одновременно возможность укрепить региональную самостоятельность и риск столкнуться с новым центром силы, который будет принимать решения без участия Ирана.

Выступая в интервью телеканалу Al Jazeera, Пезешкиан назвал соглашение шагом к единству мусульманских стран и отверг предположение, что оно направлено против Тегерана. Иранский президент подчеркнул, что государства региона должны сотрудничать, а не воевать друг с другом, и выступил против появления внешнего или регионального «полицейского», который диктовал бы остальным правила безопасности. За этой риторикой просматривается конкретный политический расчет: Тегеран стремится поддержать принцип региональной самостоятельности, не допуская при этом формирования системы сдерживания, в которой сам окажется в уязвимом положении.

Мекканское соглашение было подписано 7 августа 2026 года. Согласно заявленным условиям, вооруженное нападение на одного из участников должно рассматриваться как нападение на всех троих. Турция, Саудовская Аравия и Пакистан договорились углублять оборонное сотрудничество, развивать взаимодействие в военной сфере и укреплять коллективное сдерживание. В дальнейшем предусмотрено создание механизмов координации на уровне внешнеполитических и оборонных ведомств, военного командования, а также расширение сотрудничества в оборонной промышленности. Таким образом, речь идет не только о политической декларации, но и о попытке институционализировать взаимодействие трех государств.

При этом называть соглашение полноценным аналогом НАТО пока преждевременно. Наличие положения о коллективной обороне само по себе не означает автоматического вступления всех участников в войну в случае нападения на одного из них. Реальная сила договоренности будет зависеть от согласованности военного планирования, готовности сторон предоставлять друг другу практическую помощь и способности преодолевать разногласия в кризисных ситуациях.

Однако даже на этапе формирования пакт уже имеет политическое значение. Турция располагает крупными вооруженными силами и развитой оборонной промышленностью, Саудовская Аравия — финансовыми ресурсами и ключевым положением на мировом энергетическом рынке, Пакистан — значительной военной мощью и ядерным арсеналом. Сочетание этих возможностей создает основу для нового регионального центра силы. При этом наличие у Пакистана ядерного оружия не означает, что соглашение автоматически распространяет ядерные гарантии на двух других участников: подобные обязательства нельзя предполагать без прямого подтверждения.

Для каждого из трех государств соглашение решает собственные задачи. Эр-Рияд стремится укрепить защиту территории, нефтяной инфраструктуры и морских коммуникаций на фоне нестабильности в регионе. Анкара расширяет пространство для стратегического маневра, укрепляет связи с арабскими государствами Персидского залива и получает дополнительные возможности для военно-технического сотрудничества. Исламабад усиливает отношения с влиятельными партнерами и закрепляет свою роль в региональной политике.

Общий интерес участников заключается в повышении способности самостоятельно реагировать на угрозы, не полагаясь исключительно на внешние гарантии. Это не означает отказа от отношений с США или существующих международных альянсов. Скорее, речь идет о стремлении дополнить их региональными механизмами, которые позволят быстрее согласовывать действия и уменьшать зависимость от решений внешних игроков.

Именно здесь возникает главный парадокс для Ирана. Тегеран давно выступает за систему безопасности, в которой ведущая роль принадлежит государствам региона, а не внешним державам. Мекканское соглашение отчасти соответствует этому принципу. Но создается он без участия Ирана, причем объединяет страны, которые обладают возможностями координировать оборонную политику и совместно реагировать на региональные кризисы.

Для иранского руководства важен не только вопрос о том, против кого формально направлено соглашение, но и то, как оно может использоваться на практике. Если участники будут координировать действия исключительно для защиты собственной территории и сдерживания угроз, пакт может стать элементом региональной стабилизации. Если же он начнет восприниматься как инструмент давления на Тегеран, это усилит недоверие и подтолкнет Иран к поиску дополнительных военных и дипломатических противовесов.

Поэтому Пезешкиан предпочитает не объявлять новый формат угрозой заранее. Открытая конфронтация с пактом могла бы укрепить взаимную солидарность его участников и осложнить отношения Тегерана с соседями. Поддерживая идею исламского единства, Иран сохраняет возможность влиять на политическую трактовку соглашения и выступать за более широкую модель регионального сотрудничества. Но публичное одобрение не означает, что Тегеран уже получил возможность участвовать в выработке решений трех государств.

Особую роль в этой конфигурации играет Турция. Анкара сочетает членство в НАТО с самостоятельной региональной политикой и заинтересована в расширении влияния на Ближнем Востоке. При этом турецко-иранские отношения не сводятся к прямому противостоянию: страны конкурируют за влияние, но одновременно связаны торговлей, географией и общими интересами в предотвращении неконтролируемой эскалации. Поэтому для Турции укрепление оборонного партнерства с Саудовской Аравией не обязательно означает стремление к изоляции Ирана.

Саудовская Аравия также заинтересована в сочетании сдерживания и дипломатии. Защита энергетической инфраструктуры и торговых маршрутов необходима для экономического развития королевства, а крупный региональный конфликт способен нанести ущерб его инвестиционным планам и энергетическому экспорту. Военное сотрудничество с Турцией и Пакистаном расширяет возможности Эр-Рияда, но само по себе не устраняет потребности в рабочих отношениях с Тегераном. Для обеих сторон управляемое соперничество может оказаться предпочтительнее новой конфронтации.

В то же время общая религиозная идентичность не гарантирует совпадения стратегических интересов. Турция, Саудовская Аравия и Пакистан по-разному оценивают региональные угрозы и преследуют собственные цели. Их объединение может повысить уровень координации, но не устраняет разногласий и не гарантирует одинаковой реакции на каждый кризис. Поэтому перспективы пакта будут определяться не столько декларациями о солидарности, сколько практическими механизмами взаимодействия.

Для Азербайджана развитие соглашения имеет значение прежде всего через укрепление турецкого фактора и изменение регионального баланса. Баку связывают стратегические отношения с Анкарой и тесное сотрудничество с Исламабадом, однако одновременно Азербайджан заинтересован в сохранении стабильных отношений с Ираном. Усиление оборонного взаимодействия трех государств может расширить пространство для экономических и транспортных инициатив, но превращение пакта в инструмент блокового противостояния повысило бы чувствительность региональных проектов и усложнило бы дипломатическое маневрирование.

Поэтому интерес Азербайджана заключается не в выборе между конкурирующими центрами силы, а в сохранении условий для многовекторного сотрудничества. Чем сильнее региональная безопасность будет зависеть от жесткого разделения на противостоящие блоки, тем труднее станет защищать общие транспортные, энергетические и торговые интересы Южного Кавказа.

Дальнейшее развитие Мекканского соглашения может пойти по нескольким направлениям. В наиболее благоприятном случае оно останется оборонительным механизмом, который укрепляет взаимное сдерживание и не закрывает возможности для диалога с Ираном. Другой сценарий предполагает постепенное углубление военной координации и превращение трехстороннего формата в самостоятельный центр регионального влияния. Наконец, если соглашение начнет восприниматься как направленная против Тегерана коалиция, оно может усилить поляризацию и стимулировать новые витки военного соперничества.

Первые признаки институционализации уже появились: 31 августа представители трех стран договорились о дальнейшем укреплении сотрудничества, а 12 октября президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган сообщил о намерении передать соглашение на ратификацию парламенту. Это указывает на стремление придать договоренности устойчивую правовую и организационную основу, хотя окончательная эффективность механизма будет проверяться конкретными кризисами, а не формальными заявлениями.

Положительная оценка Пезешкиана в итоге отражает не столько уверенность Ирана в безусловной пользе нового союза, сколько попытку повлиять на его дальнейшее развитие. Тегеран заинтересован в региональной системе безопасности, независимой от диктата внешних держав, но не хочет оказаться за ее пределами. Мекканский пакт станет фактором стабилизации, если его участники сумеют совместить оборонное сотрудничество с открытыми дипломатическими каналами. Если же укрепление коллективного сдерживания будет сопровождаться исключением Ирана из регионального диалога, новый механизм безопасности рискует стать еще одним источником напряженности на Ближнем Востоке.

Заур Нурмамедов
Источник

Российский газ, европейский спрос и азербайджанский расчет

Россия ищет новые рынки для своего газа, Китай использует переговорную силу крупнейшего потребителя, Иран рассчитывает укрепить позиции в региональной энергетике, а Азербайджан стремится сохранить свободу маневра между конкурирующими направлениями. На первый взгляд, переговоры Москвы с Пекином о новом газопроводе, предложения российским компаниям выйти на африканские рынки, обсуждение поставок в Иран и намерение SOCAR возобновить закупки у «Газпрома» относятся к разным сюжетам. Но вместе они показывают, как меняется энергетическая география Евразии и почему Южный Кавказ становится пространством пересечения интересов крупных региональных игроков.

Для Азербайджана эти изменения открывают не только коммерческие возможности, но и дополнительные инструменты внешнеполитического маневрирования. Баку располагает собственной ресурсной базой, экспортными маршрутами в направлении Турции и Европы и географическим положением, связывающим Каспийский регион с Южным Кавказом и Ближним Востоком. В отличие от России, которой необходимо компенсировать сокращение европейского рынка, Азербайджан заинтересован прежде всего в укреплении уже существующих экспортных позиций и сохранении возможности выбирать наиболее выгодные направления сотрудничества. Поэтому возможное возобновление закупок российского газа следует рассматривать не как признак переориентации азербайджанской энергетической политики, а как часть более сложной стратегии управления ресурсами и внешними связями.

Масштаб российских проблем обозначают прогнозы экспорта. По оценкам, приведенным The Moscow Times, поставки трубопроводного газа за пределы бывшего СССР могут сократиться со 185 млрд кубометров в 2021 году до 77 млрд в 2026-м и 72 млрд в 2028 году. Если прогнозы реализуются, снижение относительно уровня 2021 года превысит 60%. Для Москвы это означает необходимость не просто найти новых покупателей, а сформировать альтернативную систему долгосрочного спроса, способную обеспечить приемлемую доходность поставок. Но каждый новый рынок требует собственной инфраструктуры, инвестиций и договоренностей, а потенциальные партнеры понимают, что российская потребность в переориентации усиливает их переговорные позиции.

Наиболее наглядно это проявляется в отношениях с Китаем. Проект «Сила Сибири — 2», предполагающий поставки российского газа через Монголию, мог бы существенно расширить восточное направление экспорта. Однако переговоры о коммерческих условиях затянулись, прежде всего из-за разногласий по цене. Пекин заинтересован в дополнительных источниках энергоснабжения, но не собирается компенсировать России потерю европейского рынка за счет принятия невыгодных условий. Китай располагает альтернативными поставщиками, импортирует сжиженный природный газ и развивает собственные энергетические мощности, поэтому российское предложение остается для него одним из вариантов, а не безальтернативным решением.

В этом заключается принципиальная асимметрия российско-китайского энергетического партнерства. Москва нуждается в крупном покупателе, способном обеспечить сбыт значительных объемов на десятилетия, тогда как Пекин может выбирать условия и не торопиться с заключением соглашения. Политическое сближение двух стран не устраняет различий в их коммерческих интересах. Более того, чем сильнее Россия рассчитывает на китайский рынок, тем важнее становится готовность Пекина покупать газ по согласованной цене. Переориентация на Восток способна расширить российские возможности, но одновременно создает риск новой зависимости от ограниченного числа покупателей.

Именно этот риск объясняет стремление Москвы развивать сотрудничество с другими регионами, включая Африку. Российские предложения охватывают не только поставки топлива, но и геологоразведку, разработку месторождений, строительство энергетических объектов и передачу технологий. Такой подход позволяет закрепляться на новых рынках через инфраструктурные проекты и долгосрочные связи с государствами-партнерами. Однако Африка не может быстро заменить европейский спрос: различия в платежеспособности стран, ограниченность транспортной инфраструктуры и потребность в значительных инвестициях превращают это направление в долгосрочную стратегию, а не в оперативное решение экспортной проблемы.

Для России это означает, что географическое расширение не гарантирует восстановления прежних доходов. Чем больше затрат требуется для выхода на новые рынки, тем острее становится вопрос об экономической отдаче проектов. В этом отношении положение Азербайджана существенно отличается: страна уже встроена в систему региональных и международных газовых поставок и может развивать экспорт, опираясь на существующую инфраструктуру и собственные долгосрочные связи с покупателями.

Именно поэтому Южный Кавказ приобретает особое значение в новой энергетической конфигурации. Россия рассматривает регион как пространство для сохранения экономического присутствия, Иран заинтересован в расширении трансграничной торговли, Турция стремится укрепить роль энергетического узла между производителями и потребителями, а Азербайджан располагает возможностью соединять каспийские ресурсы с рынками западного направления. При этом Баку не контролирует всю региональную инфраструктуру, но его географическое положение и экспортные возможности позволяют ему участвовать в формировании энергетических связей, а не просто следовать решениям более крупных держав.

Эта роль особенно важна на фоне переговоров «Газпрома» с Национальной газовой компанией Ирана о маршруте нового трубопровода. Для Москвы проект представляет потенциальный дополнительный канал поставок и возможность укрепить связи с Тегераном. Иран, в свою очередь, может рассчитывать на развитие транзитных и своповых операций, а также на усиление собственного значения в региональной торговле. Однако обе страны должны согласовать цену, инфраструктурные затраты и распределение коммерческих преимуществ. Несмотря на крупные запасы газа, Иран сталкивается с собственными ограничениями в обеспечении внутреннего спроса и развитии транспортных мощностей, поэтому экономическая логика импорта должна быть обоснована конкретными потребностями и маршрутами дальнейших поставок.

Для Азербайджана российско-иранский проект имеет значение не только как отдельная инфраструктурная инициатива. Любое изменение газовых потоков в Каспийском регионе и вокруг него способно повлиять на условия торговли, роль транзитных государств и конкуренцию за экспортные направления. Если Иран сможет укрепить позиции регионального распределительного узла, это изменит параметры энергетического взаимодействия на юге Каспия. Если же российские поставки будут ограничены двусторонними потребностями, влияние проекта окажется более узким. Поэтому его последствия для Азербайджана следует оценивать не через предположения о неизбежной конкуренции или сотрудничестве, а через конкретные параметры маршрута, объемов и конечных рынков.

На этом фоне заявление вице-президента SOCAR Эльшада Насирова о намерении возобновить закупки газа у «Газпрома» приобретает особую значимость. Оно показывает, что азербайджанская энергетическая политика допускает прагматичное взаимодействие с Россией даже при наличии собственных экспортных ресурсов и связей с другими рынками. При этом конкретные объемы и сроки возможных закупок пока не определены, поэтому говорить о масштабном изменении газового баланса страны преждевременно.

Сам факт импорта не противоречит статусу Азербайджана как экспортера. Для энергетического рынка важен не только объем собственной добычи, но и то, как распределяются ресурсы между внутренним потреблением, сезонными потребностями и внешними контрактами. Если закупка российского газа экономически оправданна, она может позволить гибче использовать собственную добычу и направлять дополнительные объемы на экспорт. Но результат зависит от закупочной цены, транспортных расходов и условий контрактов. Без этих данных нельзя утверждать, что возобновление поставок автоматически увеличит азербайджанский экспорт или принесет стране определенный финансовый эффект.

Геополитический смысл здесь заключается в способности Баку разделять коммерческое сотрудничество и стратегическую зависимость. Азербайджан может покупать газ у России, развивать энергетические отношения с Ираном и Турцией и одновременно сохранять заинтересованность в поставках на европейские рынки. Эти направления не обязательно исключают друг друга, пока каждое соглашение отвечает национальным экономическим интересам и не ограничивает свободу дальнейших решений. Именно такая гибкость отличает позицию страны от ситуации, в которой экспортная модель зависит от одного доминирующего покупателя.

При этом Азербайджан не находится вне конкуренции. Россия стремится восстановить экспортные позиции, а Баку заинтересован в продвижении собственного газа на внешние рынки. В зависимости от цены, объемов и структуры контрактов интересы двух стран могут совпадать, но могут и расходиться. Поэтому возможные закупки у «Газпрома» не следует трактовать как переход Азербайджана в сферу российского энергетического влияния. Гораздо точнее рассматривать их как потенциальный инструмент двусторонней торговли, условия которого должны оцениваться по коммерческому результату.

Не менее важен европейский фактор. Для Азербайджана экспорт газа в Европу имеет не только экономическое, но и внешнеполитическое значение: поставки укрепляют отношения с покупателями и повышают роль Баку в диверсификации энергетического снабжения. Южный газовый коридор связывает каспийские ресурсы с Турцией и европейским рынком, придавая Азербайджану значение поставщика, способного участвовать в снижении зависимости отдельных государств от ограниченного круга источников. Это не означает, что азербайджанский газ способен самостоятельно заменить российские объемы или полностью удовлетворить европейский спрос, но он является одним из элементов более широкой политики диверсификации.

В этой ситуации Баку важно не допустить, чтобы гибкость двусторонней торговли обернулась ограничением собственных экспортных возможностей. Если импорт российского газа окажется выгодным и будет соответствовать внутреннему балансу, он может дополнять существующую модель. Если же коммерческие условия не обеспечат достаточных преимуществ, сам факт политической готовности к сотрудничеству не станет достаточным основанием для закупок. Азербайджанская энергетическая стратегия сохраняет ценность именно потому, что позволяет сопоставлять разные варианты и не привязывать национальные интересы к единственному партнеру.

Таким образом, Азербайджан следует рассматривать не как периферийного участника российской попытки найти новые рынки, а как самостоятельный фактор региональной энергетической геополитики. Его значение определяется сочетанием собственных ресурсов, экспортной инфраструктуры, связей с Турцией и Европой и возможностью поддерживать рабочие отношения с Россией и Ираном. Баку не способен единолично определять направление энергетических потоков Евразии, однако может влиять на их конфигурацию через решения о закупках, экспорте, инфраструктурном сотрудничестве и долгосрочных контрактах.

Для России нынешняя перестройка газового экспорта становится испытанием способности сохранить экономическое влияние после сокращения европейского направления. Для Китая она создает возможность добиваться выгодных условий, для Ирана — шанс укрепить региональную роль, а для Азербайджана — пространство для маневра и защиты собственных экспортных интересов. В этом и заключается главное различие между позициями участников: Москва вынуждена искать альтернативу прежней модели, тогда как Баку может выбирать между несколькими направлениями сотрудничества, опираясь на уже существующие маршруты и связи.

Однако эта свобода не безгранична. Она зависит от объемов добычи, внутреннего спроса, пропускной способности инфраструктуры, инвестиционных возможностей и условий международных контрактов. Поэтому стратегическое преимущество Азербайджана заключается не в возможности заменить одного партнера другим, а в способности не допустить чрезмерной зависимости от любого из них.

В конечном счете перестройка газового рынка показывает, что контроль над ресурсами больше не гарантирует контроля над условиями торговли. Россия может предлагать новые маршруты, Китай — определять приемлемую цену, Иран — стремиться к роли регионального узла, а Азербайджан — использовать свое положение для укрепления энергетической самостоятельности. Для Баку главная задача состоит в том, чтобы превратить географическое преимущество в устойчивую экономическую и внешнеполитическую позицию, сохраняя доступ к различным рынкам и не позволяя текущим коммерческим решениям ограничивать стратегический выбор страны.

Заур Нурмамедов
Источник

Что скрывается за витриной COP17 и на какие вопросы Баку ждет ответа от Еревана

Проведение COP17 по биоразнообразию в Ереване дает Армении редкую возможность провести масштабный международный ребрендинг. На две недели страна оказывается в центре глобальной экологической дипломатии, получает тысячи иностранных гостей, контакты высокого уровня и международную трибуну, позволяющую представить Армению уже не через привычную конфликтную повестку Южного Кавказа, а как государство, претендующее на роль ответственного участника глобальной политики защиты природы.

Ереван этого и не скрывает. Премьер-министр Никол Пашинян, говоря о COP17, прямо связывает проведение конференции с повышением международной узнаваемости Армении и экономическим эффектом от приезда более 15 тысяч участников. Поэтому было бы наивно рассматривать COP17 исключительно как природоохранное мероприятие. Для армянского руководства это одновременно инструмент мягкой силы, дипломатический ресурс и возможность укрепить новый международный образ страны.

Но у этой стратегии есть уязвимость: экологический имидж значительно легче создать, чем подтвердить. Чем громче Армения будет говорить в Ереване о сохранении биоразнообразия, ответственности государств и необходимости переходить от деклараций к практическим действиям, тем труднее будет избежать вопроса о том, насколько сама страна соответствует стандартам, которые намерена продвигать с позиции председателя COP17. И здесь международная конференция из удобной имиджевой площадки способна превратиться для Еревана в своеобразный экологический аудит.

Для Азербайджана этот вопрос принципиален. Баку на протяжении многих лет обвиняет Армению в нанесении масштабного экологического ущерба и использует в отношении ряда таких действий предельно жесткое определение — «экологический террор». Азербайджанские государственные структуры связывали его с загрязнением трансграничных рек, уничтожением лесных массивов, эксплуатацией природных ресурсов на территориях, находившихся под армянским контролем, и другими последствиями многолетнего конфликта.

Сам термин является политико-правовой квалификацией азербайджанской стороны, однако стоящие за ним экологические вопросы невозможно автоматически списать на политическую риторику. Особенно когда речь идет о трансграничных водах, где последствия хозяйственной деятельности одного государства непосредственно затрагивают другое.

Наиболее наглядный пример — Охчучай, берущий начало в Армении, проходящий через Зангиланский район Азербайджана и впадающий в Араз. Баку неоднократно заявлял о загрязнении реки промышленными отходами, связывая проблему прежде всего с горнодобывающей деятельностью на территории Армении. Азербайджанская сторона сообщала о выявлении в воде повышенных концентраций тяжелых металлов и ставила вопрос об экологической ответственности на международном уровне.

Именно Охчучай превращается в неудобный символ противоречия между международной экологической риторикой Еревана и претензиями его соседа. Потому что загрязнение трансграничной реки невозможно локализовать внутри политической границы. Вода не признает пограничных пунктов, а тяжелые металлы не меняют химический состав в зависимости от того, какую позицию занимает то или иное государство в региональном конфликте.

Поэтому сильная позиция Азербайджана здесь заключается не в максимальном повышении градуса обвинений, а, наоборот, в переводе дискуссии из политической плоскости в измеряемую. Лабораторные показатели, международный мониторинг, независимый отбор проб, открытые экологические данные и установление конкретных источников загрязнения способны сказать значительно больше, чем десятки политических заявлений.

Именно такой подход создает для армянского председательства наиболее сложную дилемму. Если Ереван действительно выступает за международную экологическую ответственность, почему аналогичный принцип не должен применяться к трансграничным рекам Южного Кавказа? Если COP17 провозглашает необходимость научно обоснованных решений, почему не создать международно верифицируемый механизм мониторинга Охчучая и других трансграничных вод? Если Армения уверена, что претензии Баку политизированы, то независимый мониторинг как раз способен подтвердить или опровергнуть их.

Отказ от подобного подхода выглядел бы значительно менее убедительно, чем согласие на него. Тем более что вопросы к экологической политике Армении возникают не только в Азербайджане. Горнодобывающий сектор давно является предметом острых внутренних дискуссий в самой стране. Армянские экологические организации поднимают вопросы воздействия промышленности на водные ресурсы, охраняемые территории и биоразнообразие. Поэтому попытка представить все экологические претензии к Еревану исключительно как элемент азербайджано-армянского противостояния была бы слишком удобным, но слабым объяснением.

Именно здесь проявляется парадокс COP17. Получив право председательствовать на глобальной конференции по биоразнообразию, Армения приобретает международный статус, но вместе с ним — повышенную ответственность. Страна-хозяйка уже не может просто требовать прозрачности от остальных. Она сама оказывается под увеличительным стеклом.

Особую политическую интригу создает позиция Азербайджана относительно участия в конференции. На момент подготовки материала Баку официально не объявил о направлении делегации в Ереван и уровне возможного представительства. 15 октября Пашинян заявил, что Турция будет представлена на министерском уровне, однако подтверждения участия Азербайджана он пока не получил.

Это обстоятельство существенно меняет политическую конфигурацию вокруг COP17. Если Азербайджан решит направить делегацию в Ереван, конференция может приобрести дополнительное измерение. Баку получит возможность поставить вопросы трансграничного загрязнения и экологической ответственности непосредственно на международной площадке, проходящей в самой Армении. Причем делать это целесообразно не языком политической конфронтации, а через требование независимого мониторинга, прозрачности данных и создания постоянных механизмов трансграничного экологического контроля.

Такой шаг имел бы значительно больший эффект, чем демонстративное соревнование экологических нарративов. После проведения COP29 в Баку Азербайджану нет необходимости доказывать способность принимать глобальные экологические мероприятия. Гораздо интереснее использовать накопленный дипломатический опыт для постановки конкретного вопроса: готово ли государство, принимающее COP17, распространить декларируемые принципы экологической ответственности на отношения с собственными соседями?

Если же Баку решит не участвовать, это тоже будет политическим сигналом. Однако в таком случае возникнет другая проблема: Ереван получит значительно больше пространства для формирования регионального экологического нарратива без непосредственного присутствия Азербайджана. Поэтому вопрос участия — это не протокольная деталь, а выбор между двумя моделями поведения: дистанцироваться от армянской площадки или использовать ее для продвижения собственной экологической аргументации.

При любом сценарии Азербайджану важно не позволить свести дискуссию к тому, кто успешнее провел собственную COP. COP29 в Баку и COP17 в Ереване относятся к разным конвенциям ООН и решают разные задачи. Соревнование вывесок здесь бессодержательно. Гораздо важнее соревнование результатов.

Именно в этой точке экологическая тема неожиданно соприкасается с мирным процессом между Азербайджаном и Арменией. Настоящая нормализация не заканчивается подписанием политических документов. Она предполагает способность соседних государств совместно решать проблемы, которые невозможно устранить государственной границей: управление водными ресурсами, загрязнение рек, деградацию земель, защиту экосистем и промышленное воздействие на окружающую среду.

В этом смысле экология может стать одним из наиболее объективных индикаторов готовности Армении к новому формату отношений с Азербайджаном. Политические заявления допускают множество интерпретаций. Химический анализ воды — значительно меньше.

Ереван мог бы использовать COP17 для продвижения конкретных механизмов регионального экологического сотрудничества: предложить регулярный международно верифицируемый мониторинг трансграничных рек, наладить обмен экологическими данными, создать механизм раннего уведомления о промышленных проектах с потенциальным трансграничным воздействием и обеспечить участие независимых экспертов в исследовании экологически чувствительных объектов.

Подобная инициатива позволила бы перевести накопившиеся между Арменией и Азербайджаном экологические вопросы из политической плоскости в профессиональный и научный формат. Для Баку принципиальное значение имеет получение объективных данных о состоянии трансграничных вод и возможных источниках загрязнения, тогда как для Еревана такой механизм стал бы возможностью продемонстрировать прозрачность собственной экологической политики и готовность к практическому взаимодействию с соседями.

Одновременно согласие на международный мониторинг означало бы готовность Армении подкрепить заявляемые на COP17 принципы конкретными действиями. Именно поэтому конференция может стать для Еревана не только крупным международным мероприятием, но и серьезной проверкой способности превратить глобальную экологическую риторику в реальные механизмы региональной ответственности и сотрудничества.

Ереван, безусловно, уже получает определенный дипломатический дивиденд. Международные делегации приезжают в Армению, страна находится в центре внимания структур ООН, а власти получают возможность демонстрировать глобальной аудитории образ государства, включенного в решение общемировых проблем. Для небольшой страны это серьезный ресурс мягкой силы.

Однако председательство не выдает автоматический сертификат экологической добросовестности. Напротив, чем выше статус площадки, тем выше требования к ее хозяину. Нельзя убедительно призывать мир защищать биоразнообразие и одновременно рассчитывать, что вопросы о трансграничном загрязнении, добывающей промышленности и экологических последствиях многолетнего конфликта будут признаны неудобными и поэтому исключены из дискуссии.

Особенно символично, что COP17 должна оценить прогресс международного сообщества в реализации Куньминско-Монреальской глобальной рамочной программы в области биоразнообразия. Логика конференции проста: время деклараций постепенно заканчивается, наступает время проверяемых результатов. Ту же формулу неизбежно придется применять к председательству Армении.

Поэтому главный вопрос COP17 для Еревана заключается не в том, сколько президентов, министров и международных чиновников посетят Армению. И даже не в том, насколько безупречно будет организована конференция.

Вопрос заключается в другом: готова ли Армения распространить принципы экологической ответственности, которые будет отстаивать перед миром, на собственную деятельность и отношения с соседями?

Если да, Ереван получает возможность превратить COP17 из имиджевого проекта в инструмент реальной региональной трансформации. Если нет, контраст между международной риторикой и региональной практикой станет только заметнее.

Именно поэтому Азербайджану не следует спорить с экологической витриной, которую Ереван строит вокруг COP17. Гораздо эффективнее потребовать проверить, что находится за этой витриной.

Охчучай и другие трансграничные водные ресурсы, воздействие горнодобывающей промышленности, открытые экологические данные, независимый мониторинг и ответственность за последствия хозяйственной деятельности — вот поле, где политический пиар заканчивается и начинаются факты.

Если Азербайджан примет участие в COP17, именно эта повестка способна стать наиболее содержательной линией его присутствия в Ереване. Если решение будет иным, те же вопросы необходимо последовательно продвигать через международные институты и механизмы Конвенции.

В обоих случаях Армения оказывается перед весьма неудобным противоречием. Получив глобальную трибуну для разговора о защите природы, она одновременно предоставила своим критикам глобальную трибуну для разговора о собственной экологической ответственности.

Поэтому COP17 может стать для Еревана либо подтверждением нового международного статуса, либо дорогостоящей экологической декорацией. Разницу между этими двумя сценариями определят не лозунги и не количество иностранных гостей, а готовность Армении согласиться на тот же принцип, который лежит в основе самой конференции: экологическая ответственность должна быть измеримой, прозрачной и одинаковой для всех — в том числе для страны, которая председательствует.

Заур Нурмамедов
Источник