Китай заваливает мировые рынки товарами и меняет экономические расклады для Азербайджана

Торговый профицит Китая по итогам января–октября 2026 года достиг 1,04 триллиона долларов, превысив отметку в один триллион долларов второй год подряд. В нынешнем году страна преодолела этот рубеж на месяц раньше, чем в 2025-м, когда был установлен предыдущий рекорд. Столь впечатляющая динамика свидетельствует не только о конкурентоспособности китайской промышленности, но и об изменении глобального баланса экономической силы на фоне обострения геополитического соперничества крупнейших держав.

За экспортным успехом, однако, скрывается противоречивая картина. Китай укрепляет позиции в стратегических отраслях, расширяет присутствие на зарубежных рынках и становится одним из ключевых поставщиков высокотехнологичной продукции. Одновременно слабость внутреннего потребления, избыточные производственные мощности и растущее сопротивление торговых партнеров создают риски для устойчивости его экономической модели.

Согласно данным Главного таможенного управления КНР, в октябре экспорт увеличился на 35,2% в годовом выражении, до 412,3 миллиарда долларов, а импорт — на 41,6%, до 307,1 миллиарда долларов. В результате месячный профицит сократился до 105,3 миллиарда долларов против 133,5 миллиарда в сентябре. Тем не менее совокупное положительное сальдо за десять месяцев достигло 1,04 триллиона долларов, что создает предпосылки для превышения прошлогоднего рекорда в 1,2 триллиона долларов.

Одним из главных двигателей экспортного роста становится глобальная гонка в сфере искусственного интеллекта. Инвестиции в центры обработки данных, серверное оборудование, полупроводники и телекоммуникационную инфраструктуру увеличивают спрос на продукцию китайских предприятий. Развитая производственная база и масштабные цепочки поставок позволяют КНР использовать этот инвестиционный цикл для укрепления технологических позиций. Дополнительную поддержку экспорту оказывает автомобильная промышленность, производители которой активно расширяют зарубежные продажи.

Однако внешняя экспансия сопровождается внутренними дисбалансами. Продолжительный спад на рынке недвижимости, снижение стоимости активов домохозяйств и осторожность потребителей сдерживают восстановление внутреннего спроса. Показательно, что на фоне роста автомобильного экспорта внутренние продажи автомобилей снижаются двенадцатый месяц подряд. Избыточные производственные мощности в отдельных секторах усиливают конкуренцию между компаниями и подталкивают их к поиску новых рынков. Поэтому рекордный профицит отражает одновременно промышленную мощь Китая и разрыв между объемами производства и возможностями внутреннего рынка поглощать продукцию.

Именно этот дисбаланс приобретает все более выраженное геополитическое измерение. Масштаб китайского экспорта вызывает обеспокоенность в США и Европейском союзе, где опасаются вытеснения национальных производителей из стратегически важных отраслей — от автомобилестроения и аккумуляторной промышленности до электроники и машиностроения. В январе–октябре профицит Китая в торговле с ЕС превысил 310 миллиардов долларов, а с США составил около 266,5 миллиарда долларов. Такие показатели усиливают давление на западные правительства, требующие защиты собственных производителей.

Вашингтон использует тарифные ограничения и экспортный контроль в отношении передовых технологий, тогда как Брюссель расширяет инструменты торговой защиты и стремится уменьшить зависимость от китайских поставщиков. Однако противостояние выходит далеко за рамки традиционной торговой войны. По существу, США и Китай конкурируют за контроль над ключевыми звеньями будущей мировой экономики — технологиями, производственными мощностями, критически важными материалами и цепочками поставок.

Если Вашингтон стремится ограничить доступ Китая к передовым полупроводникам и оборудованию для их производства, то Пекин располагает собственными рычагами влияния благодаря значительной роли страны в переработке редкоземельных элементов и производстве критически важных материалов. Ограничительные меры в этой сфере продемонстрировали, что контроль над отдельными звеньями глобальных производственных цепочек может становиться инструментом геополитического давления.

Таким образом, экономическая взаимозависимость постепенно превращается в один из инструментов стратегического соперничества. Обе стороны заинтересованы в сохранении доступа к рынкам и необходимым компонентам, но одновременно стремятся уменьшить зависимость от потенциального противника. Это способствует фрагментации мировой экономики прежде всего в технологически чувствительных отраслях, хотя о полном разрыве торговых связей говорить пока не приходится.

На этом фоне предстоящие переговоры председателя КНР Си Цзиньпина и президента США Дональда Трампа на полях саммита АТЭС в Шэньчжэне приобретают особое значение. Даже возможные договоренности по тарифам и отдельным торговым вопросам вряд ли устранят фундаментальные противоречия относительно технологического лидерства, доступа к рынкам и контроля над стратегическими ресурсами.

Одновременно Пекин укрепляет позиции за пределами западных рынков. Страны Азии, Ближнего Востока, Африки и Латинской Америки приобретают все большее значение для китайских экспортеров. Однако речь идет не только о поиске новых покупателей: инфраструктурные проекты, инвестиции, промышленная кооперация и развитие транспортных маршрутов позволяют Китаю формировать долгосрочные экономические связи и расширять международное влияние. При этом государства Глобального Юга стремятся использовать конкуренцию крупных держав для диверсификации собственных внешних связей, а не обязательно ориентироваться исключительно на Пекин.

Особое значение эта тенденция имеет для Центральной Азии и Южного Кавказа. Расширение торговли между Китаем и европейскими рынками повышает востребованность альтернативных транспортных направлений, в том числе Транскаспийского международного транспортного маршрута, соединяющего Центральную Азию с Южным Кавказом и Европой.

Для Пекина развитие Среднего коридора означает диверсификацию логистики и снижение зависимости от ограниченного числа транзитных направлений. Для европейских государств — дополнительный канал торговли с Азией, а для стран региона — возможность укрепить собственную роль в международных производственных и транспортных цепочках. Для Азербайджана это создает перспективы дальнейшего развития портовой и железнодорожной инфраструктуры, расширения логистических услуг и привлечения инвестиций.

Вместе с тем регион становится пространством пересечения интересов нескольких крупных игроков. Китай заинтересован в расширении торговых маршрутов, ЕС — в диверсификации экономических связей, США — в укреплении региональной самостоятельности, а Турция — в развитии транспортной и торговой интеграции с Центральной Азией. Поэтому государствам Южного Кавказа и Центральной Азии важно проводить многовекторную экономическую политику, используя конкуренцию внешних партнеров для развития собственной промышленности и инфраструктуры, не допуская чрезмерной зависимости от одного центра силы.

Перспективы китайского экспорта в 2027 году будут зависеть от устойчивости глобального инвестиционного бума в сфере искусственного интеллекта, динамики мирового спроса и дальнейшего развития отношений с США и ЕС. Замедление технологического цикла или новые торговые ограничения могут осложнить расширение поставок. Одновременно Пекину предстоит решать внутреннюю задачу — стимулировать потребление и снижать зависимость экономического роста от внешних рынков.

В конечном счете рекордный профицит Китая отражает не только успех национальной промышленности, но и перераспределение экономического влияния в мире. Пекин постепенно превращает производственные и технологические преимущества в инструмент международного позиционирования, тогда как США и их союзники стремятся сохранить собственное лидерство и ограничить стратегическую зависимость от китайских поставок. Для стран Центральной Азии и Южного Кавказа эта трансформация открывает новые возможности, но требует самостоятельной экономической стратегии. Главным преимуществом региона должно стать не простое участие в конкуренции крупных держав, а способность использовать ее для укрепления собственной промышленной, технологической и логистической базы.

Заур Нурмамедов
Источник

162 километра, которые могут изменить транспортную карту Евразии

Утверждение Ираном соглашения о строительстве железной дороги Решт – Астара — событие, значение которого выходит далеко за рамки реализации очередного инфраструктурного проекта. Речь идет о важном шаге в формировании новой транспортной архитектуры Евразии, перераспределении торговых потоков и усилении геополитической конкуренции за контроль над логистическими маршрутами, связывающими Россию, Южный Кавказ, Ближний Восток и Южную Азию. При этом особое место в этой конфигурации занимает Азербайджан, без которого западная ветка международного транспортного коридора «Север – Юг» не сможет функционировать как полноценный железнодорожный маршрут.

Для понимания масштаба происходящего необходимо учитывать, что железная дорога Решт – Астара протяженностью около 162 километров является недостающим звеном транспортной системы, которая должна соединить железнодорожные сети России и Ирана через азербайджанскую территорию. Участок Казвин – Решт уже действует, однако отсутствие железнодорожного сообщения между Рештом и Астарой до сих пор ограничивает возможности полноценного использования западного направления коридора. После завершения строительства грузы из России смогут следовать через Азербайджан непосредственно в Иран, а далее — к портам Персидского залива и рынкам Южной Азии.

Таким образом, утверждение соглашения Тегераном следует рассматривать не просто как административное решение, а как устранение одного из серьезных препятствий на пути реализации проекта, который обсуждается уже много лет. Впрочем, было бы преждевременно воспринимать этот шаг как гарантию скорого завершения строительства. Предстоит решить целый комплекс финансовых, технических и организационных вопросов, а также обеспечить необходимую пропускную способность всей транспортной инфраструктуры. Само по себе появление железнодорожного полотна еще не означает, что коридор автоматически станет эффективным и конкурентоспособным.

Главным внешним бенефициаром реализации проекта может стать Россия. После резкого ухудшения отношений с западными странами и ограничения традиционных торговых маршрутов Москва вынуждена искать альтернативные направления для экспорта и импорта. В этих условиях выход к Персидскому заливу и далее к Индийскому океану приобретает не только экономическое, но и стратегическое значение. Коридор «Север – Юг» позволяет России диверсифицировать внешнеторговую логистику, расширить связи с азиатскими рынками и снизить зависимость от транспортных направлений, уязвимых к политическим ограничениям.

Однако российский интерес не сводится исключительно к поиску альтернативных путей доставки товаров. Москва заинтересована в формировании устойчивой транспортной системы, которая обеспечивала бы ей долгосрочное присутствие на рынках Южной Азии и Ближнего Востока. В этом контексте сотрудничество с Ираном приобретает особую ценность: обе страны заинтересованы в развитии экономических механизмов, способных функционировать в условиях санкционного давления. Железная дорога Решт – Астара становится одним из материальных элементов этого сближения.

Для Тегерана проект имеет не менее важное значение. Иран стремится превратить свое географическое положение в источник экономических и политических преимуществ, закрепив за собой роль транзитного узла между Северной Евразией, Персидским заливом и Индийским океаном. Развитие коридора «Север – Юг» позволяет стране рассчитывать на увеличение грузопотоков, транзитных доходов и укрепление торговых связей с Россией и Индией. Одновременно Тегеран получает возможность усилить собственные позиции в региональной транспортной системе, не допуская превращения Ирана в периферийное направление на фоне развития альтернативных маршрутов.

Именно здесь проявляется еще один важный аспект проекта — конкуренция транспортных коридоров. На Южном Кавказе и в Центральной Азии постепенно формируется несколько логистических направлений, претендующих на часть евразийских грузопотоков. В частности, Средний коридор, связывающий Китай и Центральную Азию с Европой через Каспийское море, Азербайджан, Грузию и Турцию, уже стал одним из наиболее заметных альтернативных маршрутов. Его развитие объективно усиливает значение Азербайджана, но одновременно создает для Ирана дополнительные стимулы ускорять реализацию собственного транспортного проекта.

При этом противопоставлять «Север – Юг» и Средний коридор было бы упрощением. Эти маршруты имеют разную географию, обслуживают различные направления торговли и при определенных условиях способны дополнять друг друга. Однако конкуренция за инвестиции, грузовую базу и транзитные доходы неизбежна. В современной логистике преимущество получает не тот, кто просто располагает выгодным географическим положением, а тот, кто способен обеспечить наиболее короткий, надежный и экономически оправданный маршрут. Поэтому Иран стремится укрепить свою транспортную инфраструктуру, а Азербайджан заинтересован в развитии сразу нескольких направлений, не привязывая собственные экономические перспективы исключительно к одному коридору.

В этой конфигурации роль Баку приобретает принципиальное значение. Азербайджан не просто предоставляет территорию для транзита российских и иранских грузов. Его железнодорожная инфраструктура является связующим звеном западной ветки «Север – Юг», а географическое положение позволяет стране одновременно участвовать в развитии транспортных связей между Севером и Югом, Востоком и Западом. Фактически интересы нескольких крупных экономических и политических игроков пересекаются на азербайджанском направлении.

Для Москвы и Тегерана стабильное функционирование этого маршрута имеет практическое значение, поскольку альтернативная железнодорожная связка без участия Азербайджана не обеспечит аналогичной конфигурации западной ветки коридора. Это объективно повышает стратегическую ценность Баку. При грамотной политике страна может превратить растущий транзитный спрос в дополнительные доходы, инвестиции, развитие логистических центров и расширение собственных экономических возможностей.

Но здесь важно не переоценивать автоматизм подобных преимуществ. Транзитные потоки не являются гарантированным ресурсом, который будет поступать исключительно благодаря географическому положению. Они направляются туда, где перевозчикам предлагают конкурентоспособные тарифы, предсказуемые сроки, современную инфраструктуру и минимальные административные препятствия. Поэтому Азербайджану необходимо не только поддерживать существующие транспортные мощности, но и последовательно повышать их пропускную способность, развивать пограничную инфраструктуру, цифровизировать таможенные процедуры и совершенствовать координацию между железнодорожными операторами.

Не менее важно учитывать ограничения, с которыми сталкивается сам Иран. Санкционное давление, финансовые трудности, ограниченный доступ к современным технологиям и сложности с привлечением международного капитала способны существенно замедлить реализацию проекта. Даже если строительство участка Решт – Астара будет завершено, это не устранит автоматически все проблемы иранской железнодорожной системы. Для эффективной работы коридора потребуется модернизация сопутствующей инфраструктуры, увеличение пропускной способности отдельных участков, согласование тарифов и обеспечение бесперебойного прохождения грузов через границы.

Иными словами, между политическим решением о строительстве и превращением маршрута в полноценную международную транспортную артерию остается значительная дистанция. Многолетняя история согласований сама по себе служит напоминанием о том, насколько сложно реализовывать масштабные инфраструктурные проекты в условиях санкций, финансовых ограничений и региональной нестабильности. Поэтому нынешнее решение Тегерана следует оценивать как важный шаг, но не как свидетельство того, что все препятствия уже преодолены.

Отдельное измерение проекту придает интерес Индии. Для Нью-Дели развитие коридора «Север – Юг» открывает дополнительные возможности для торговли с Россией, Ираном и государствами Центральной Азии. Сухопутный маршрут через Иран потенциально позволяет диверсифицировать логистику, снизить зависимость от традиционных морских перевозок и получить альтернативный доступ к рынкам, представляющим стратегический интерес для индийской экономики. Однако реализация этих возможностей будет зависеть от того, насколько конкурентоспособными окажутся стоимость и сроки доставки, а также от устойчивости всей цепочки перевозок.

В более широком контексте нельзя игнорировать и Китай, который последовательно развивает собственную евразийскую транспортную стратегию. Пекин заинтересован в расширении логистических возможностей для своей торговли, однако его приоритеты не всегда совпадают с интересами Москвы и Тегерана. Поэтому не следует автоматически рассматривать строительство Решт – Астара как часть единой российско-иранско-китайской стратегии. Скорее, речь идет о пересечении интересов нескольких государств, каждое из которых стремится получить максимальные экономические преимущества от изменения транспортной конфигурации Евразии.

Для Азербайджана особенно важно, что развитие этого направления может одновременно укрепить его позиции в отношениях с Россией и Ираном. Транспортная взаимозависимость создает дополнительные стимулы для прагматичного взаимодействия даже при наличии политических разногласий. Тегеран заинтересован в стабильном сообщении с северными рынками, Москва — в надежном транзитном маршруте к южным направлениям, а Баку обладает инфраструктурой и географическим положением, необходимыми для соединения этих интересов. Это не означает исчезновения противоречий, но формирует дополнительные экономические аргументы в пользу сотрудничества.

Вместе с тем Азербайджану важно сохранять самостоятельность транспортной политики. Страна не должна превращаться в инструмент реализации исключительно российских или иранских стратегических задач. Напротив, ее интерес заключается в том, чтобы использовать развитие «Север – Юг» для укрепления собственной экономики, одновременно расширяя сотрудничество в рамках Среднего коридора и других международных транспортных проектов. Чем больше конкурентоспособных маршрутов будет связано с азербайджанской инфраструктурой, тем устойчивее окажутся позиции Баку в меняющейся евразийской системе.

В конечном счете строительство железной дороги Решт – Астара — это не просто вопрос появления недостающего участка железнодорожного полотна. Это часть более масштабного процесса перераспределения торговых потоков и экономического влияния между государствами Евразии. Россия стремится получить надежный выход к южным рынкам, Иран — укрепить свое транзитное положение, Индия — расширить торговые возможности, а Китай — сохранить и увеличить присутствие в международной логистике. Но именно географическое положение Азербайджана позволяет ему извлекать преимущества из пересечения этих интересов.

Главный вопрос теперь заключается не только в том, удастся ли Москве и Тегерану реализовать проект в намеченные сроки, но и в том, насколько эффективно Баку сможет использовать открывающиеся возможности. География уже дает Азербайджану серьезное преимущество. Задача государства — превратить его в долгосрочный экономический и политический ресурс, не ограничиваясь ролью транзитной территории. В условиях, когда транспортные маршруты становятся инструментом геополитического влияния, именно способность самостоятельно формировать правила региональной логистики будет определять реальный вес страны в новой архитектуре Евразии.

Заур Нурмамедов
Источник

Как миф о «Великой Армении» втянул Армению в конфликт с Азербайджаном и завёл её в тупик

Заявление премьер-министра Армении Никола Пашиняна о том, что привычная модель армянского патриотизма сформировалась после Второй мировой войны в интересах геополитических амбиций Иосифа Сталина, прозвучало как попытка пересмотреть не отдельные страницы истории, а сам фундамент национального мировоззрения, на котором десятилетиями строилась политическая жизнь Армении. По словам Пашиняна, советская культурная политика, поощрявшая обращение к теме так называемой Западной Армении в книгах и фильмах, способствовала формированию представления о патриотизме как о стремлении к территориям за пределами существовавших государственных границ. Эту модель он связал с внешнеполитическими амбициями Сталина и противопоставил ей концепцию «Реальной Армении», основанную на признанной международным сообществом территории республики.

В этом заявлении важен сам факт постановки вопроса: национальная идея, призванная укреплять государство и обеспечивать его будущее, в определённый период стала ориентировать общество на цели, несовместимые с принципами добрососедства и международного права. Вместе с тем объяснять происхождение армянского национализма исключительно политикой Сталина было бы историческим упрощением. Его политические истоки уходят во вторую половину XIX века — эпоху распространения национальных идеологий, кризиса традиционных имперских порядков и борьбы народов за политическое самоопределение.

В 1887 году возникла партия «Гнчак», а в 1890-м — Армянская революционная федерация «Дашнакцутюн». Эти организации стали важными центрами национальной мобилизации, политической пропаганды и революционной деятельности. Их история неоднородна: в разные периоды они ставили различные задачи, меняли тактику и политические ориентиры. Однако именно в этой политической среде укреплялось представление о национальном возрождении как о проекте, который мог выходить за рамки культурной автономии и защиты прав армянского населения, затрагивая вопрос изменения политической карты региона.

Уже в первые десятилетия своего существования «Дашнакцутюн» сделала ставку не только на политическую агитацию, но и на террор. Организация создавала боевые дружины, осуществляла покушения на османских чиновников и крупных землевладельцев, а также проводила акции устрашения в отношении мирного мусульманского населения в восточных вилайетах Османской империи. Эта линия — сочетание пропаганды «исторической Армении» с вооружённым насилием — стала характерной чертой дашнакской политики.

Здесь необходимо провести принципиальную границу. Армянская культура, язык, религия и историческая память сами по себе не являются источником агрессии. Право армян сохранять свою идентичность, изучать историю и чтить культурное наследие не может ставиться под сомнение. Проблема возникает тогда, когда историческая память превращается в политическую программу территориального ревизионизма, а понятие национальной справедливости используется для обоснования притязаний на земли соседних народов. Именно такая экспансионистская разновидность национализма, а не армянская идентичность как таковая, стала одним из разрушительных факторов Южного Кавказа.

В основе этого мировоззрения постепенно закреплялась идея исторической территории, границы которой определялись не действующим международным правом и не реальным этническим составом населения, а расширительным толкованием прошлого. В политическом обороте укоренялись представления о «Великой Армении», «Западной Армении» и других территориях, которые якобы должны были войти в национальное пространство. Исторические карты, литературные произведения и национальные мифы становились не только инструментами сохранения памяти, но и средствами политической мобилизации. Так постепенно размывалась граница между культурным наследием и территориальными требованиями. Соседние государства в подобной системе координат рисковали восприниматься не как равноправные участники региональной политики, а как препятствие на пути реализации исторических притязаний.

Последствия подобного подхода проявились задолго до советского периода. Межобщинные столкновения на Южном Кавказе в начале XX века, особенно события 1905–1906 годов, сопровождались убийствами, разрушениями, нападениями на населённые пункты и изгнанием азербайджанцев. В этих столкновениях дашнакские отряды сыграли одну из ключевых ролей в организации нападений на азербайджанские селения. В условиях распада Российской империи этот процесс обострился: борьба за власть и границы сопровождалась кровопролитием в Баку, Зангезуре, Карабахе, Нахчыване и других районах региона.

Особенно трагическим стал период 1918 года, когда распад имперской системы и создание новых государственных образований сопровождались массовым насилием против этнических азербайджанцев. В Баку и других районах Азербайджана погибли тысячи азербайджанцев. В кровавых событиях участвовали вооружённые формирования, связанные с Бакинским советом и дашнакскими силами. Эти события не были стихийным хаосом — они стали продолжением политической линии, в которой «национальное возрождение» оправдывало применение террора против соседних народов. Для азербайджанского общества память об этих событиях стала частью исторического опыта, который позднее вновь оказался востребован в условиях армяно-азербайджанского противостояния. Таким образом, к моменту установления советской власти в регионе уже существовали глубокие межобщинные противоречия и болезненные территориальные вопросы.

Агрессивный характер дашнакской политики не ограничивался только азербайджанским направлением. В отношении Турции организация десятилетиями культивировала реваншистскую программу, связанную с претензиями на территории и с практикой политических убийств. В 1918–1920 годах дашнакское руководство Армении вело военные действия против Грузии из-за спорных районов (включая Лори и Ахалкалаки), а также проводило жёсткую политику в отношении азербайджанского населения на территориях, оказавшихся под его контролем. Эта линия — сочетание территориальных претензий с готовностью применять насилие — прослеживается на протяжении всей истории организации и объясняет, почему именно «Дашнакцутюн» оставалась одним из главных носителей максималистских установок даже после поражения в первой карабахской войне.

Советская власть не создала армянский национализм с нуля, но сумела использовать и трансформировать отдельные его составляющие в соответствии с собственными внешнеполитическими интересами. После Второй мировой войны, на фоне обострения отношений СССР с Турцией, Москва стала уделять особое внимание территориям, оказавшимся в составе Турецкой Республики. В культурной и общественной жизни Советской Армении усилилось обращение к образу «Западной Армении». Именно на эту связь сегодня указывает Пашинян: национальная память, воспринимавшаяся как естественное выражение патриотизма, в определённый период приобрела дополнительное политическое значение и стала частью внешнеполитического инструментария советского руководства.

Однако у послевоенной политики была и другая сторона — отношение к азербайджанскому населению Армянской ССР. Постановление Совета министров СССР № 4083 от 23 декабря 1947 года предусматривало депортацию азербайджанского населения из Армянской ССР в Кура-Араксинскую низменность Азербайджанской ССР. Формально решение объяснялось хозяйственными задачами, однако на практике переселение сопровождалось тяжёлыми социальными последствиями, разрывом привычных связей и оставлением людьми родных мест. Для многих семей это означало вынужденное расставание с домами и укладом жизни. Этот эпизод показывает, насколько опасными становятся государственные решения, когда демографическая политика и национальные интересы подчиняются политическому расчёту, а судьбы людей отходят на второй план.

К концу 1980-х годов накопленные противоречия вновь вышли на поверхность. Движение за передачу Нагорно-Карабахской автономной области из состава Азербайджанской ССР Армянской ССР стало политическим центром нового конфликта. Требования пересмотра границ сопровождались массовой мобилизацией и ростом националистических настроений. Одновременно началось насильственное изгнание азербайджанского населения из Армении. Вскоре политическое противостояние переросло в полномасштабную войну, в которой Азербайджан столкнулся не только с вооружёнными формированиями, действовавшими в Карабахе, но и с военной и политической поддержкой со стороны Армении.

На этом этапе идеологические установки приобрели вполне конкретное воплощение — в захвате территорий, разрушении населённых пунктов и судьбах сотен тысяч людей. Под лозунгами самоопределения и исторической справедливости были заняты не только территории бывшей Нагорно-Карабахской автономной области, но и прилегающие районы Азербайджана, не входившие в границы автономии. Сотни тысяч азербайджанцев были вынуждены покинуть свои дома. Разрушались города и сёла, уничтожались жилые дома, инфраструктура и культурное наследие. Ходжалинская трагедия стала одним из самых страшных символов войны и свидетельством того, к каким последствиям приводит превращение националистических целей в оправдание насилия против мирного населения.

Важную роль в сохранении максималистских национальных требований играли политические и диаспоральные структуры, продолжавшие поддерживать их даже тогда, когда они вступали в противоречие с долгосрочными интересами самой Армении. Особое место в этой истории занимает «Дашнакцутюн» — организация с длительной историей, влиятельными зарубежными сетями и устойчивым присутствием в армянской политике. Было бы некорректно объявлять её единственным организатором всех событий или приписывать ей ответственность за каждое решение армянского государства. Однако её роль в формировании национальной политической повестки и сохранении территориальных требований заслуживает отдельного внимания. «Дашнакцутюн» сохраняла влияние не только как политическая партия, но и как сеть, способная поддерживать радикальные установки за пределами Армении. Её зарубежные структуры продолжали финансировать и пропагандировать идеи, несовместимые с признанием международно признанных границ Азербайджана и Турции. Даже когда армянское государство сталкивалось с тяжёлыми последствиями этой политики, дашнакские круги нередко выступали против любых шагов, которые могли быть истолкованы как отказ от «исторических прав». Речь идёт не о существовании единого центра, который якобы управлял всеми процессами на протяжении столетия, а о преемственности определённых политических установок: представлении о приоритете национальной цели над международно признанными границами и восприятии компромисса как отступления от исторической миссии.

В этом и заключается одна из главных ловушек армянского национализма экспансионистского типа. Он обещал обществу восстановление «исторической справедливости», но на практике привёл к войне, международной изоляции, зависимости от внешних покровителей и тяжёлым демографическим и экономическим последствиям. Общество убеждали, что безопасность можно обеспечить расширением территории и постоянным противостоянием с соседями. Однако для небольшого государства на Южном Кавказе безопасность зависит прежде всего от устойчивых границ, эффективных институтов, экономического развития и мирных отношений с окружающими странами. Вместо укрепления государственности максималистская идеология подчинила политическую жизнь Армении задаче, реализация которой требовала постоянного конфликта с соседями.

В результате заложниками этой системы представлений стали не только азербайджанцы, пережившие оккупацию, изгнание и утрату родных мест. Её последствия тяжело отразились и на самом армянском обществе. Поколения воспитывались в условиях, когда национальное достоинство связывалось с территориальными притязаниями, а готовность к компромиссу могла восприниматься как предательство. Политики, пытавшиеся предложить прагматичный курс, сталкивались с обвинениями в капитуляции. В итоге общественное сознание оказалось между мифологизированным образом прошлого и необходимостью строить будущее, а государственная политика — между реальными возможностями страны и ожиданиями, сформированными идеологией, не учитывавшей ни соотношение сил, ни международное право, ни интересы соседей.

Сегодняшняя концепция Пашиняна «Реальная Армения» в этом смысле представляет собой попытку выйти из сложившегося тупика. Премьер-министр говорит о государстве в его международно признанных границах как о главной ценности и призывает направить национальные устремления с мифологизированных территорий на развитие самой республики. В выступлении на Глобальном армянском саммите 6 ноября 2026 года он также подчеркнул, что государство должно быть центром национальной идентичности, указав территорию Армении в размере 29 743 квадратных километров. Это принципиально отличается от подхода, при котором национальное будущее связывается с пересмотром границ соседних стран. Однако изменение политической риторики ещё не означает полного преодоления прежних установок. Для этого необходимы общественное осмысление последствий агрессии, окончательный отказ от территориальных претензий и признание суверенитета Азербайджана над всей его международно признанной территорией.

Для Азербайджана принципиально важно, чтобы разговор о новом этапе отношений не превращался в забвение прошлого. Устойчивый мир невозможен без признания последствий оккупации, страданий вынужденных переселенцев, разрушения населённых пунктов и утраты имущества. Вместе с тем историческая ответственность не должна превращаться в коллективное обвинение целого народа. Ответственность за агрессию и политические решения должна быть адресована государственным институтам, конкретным организациям, руководителям и исполнителям, а не армянам как этнической общности. Такой подход позволяет последовательно отстаивать историческую правду Азербайджана, не воспроизводя логику коллективной вражды, которая десятилетиями подпитывала конфликт.

Главный урок этой истории заключается в том, что национальная идея становится разрушительной, когда перестаёт служить развитием собственного государства и превращается в оправдание притязаний на чужие территории. Армянский национализм в его экспансионистском политическом выражении обещал величие через расширение исторического пространства, но привёл к противоположному результату — войне, поражению и глубокому кризису прежней модели национального самоопределения. История «Дашнакцутюн» особенно наглядно показывает, к чему приводит превращение национальной идеи в программу террора и территориального ревизионизма. Организация, возникшая как инструмент борьбы за права армян, на практике неоднократно становилась источником насилия против азербайджанцев, турок и даже грузин. Пока подобные установки не будут публично и окончательно отвергнуты — не только на уровне заявлений премьер-министра, но и в политической культуре и диаспоре, — риск возврата к прежней модели останется. Азербайджан заплатил за эту идеологию огромную цену: человеческими жизнями, изгнанием сотен тысяч граждан и десятилетиями оккупации своих территорий. Армянское общество, в свою очередь, оказалось перед необходимостью признать, что исторические мифы не могут заменить жизнеспособную государственную стратегию.

Выход из тупика возможен лишь через окончательный отказ от территориального ревизионизма, признание международно признанных границ, уважение суверенитета Азербайджана и формирование политической культуры, в которой безопасность не строится на угрозе соседям. Армении предстоит ответить на вопрос, что для неё важнее: бесконечное воспроизводство исторических претензий или устойчивое государство, способное обеспечить гражданам мир и развитие. Чем раньше этот выбор будет сделан, тем быстрее армянское общество сможет перестать быть заложником идеологии, которая обещала ему историческую победу, но в итоге привела к стратегическому тупику.

Заур Нурмамедов
Источник

Китайский вектор Грузии: инвестиции, геополитика и новые правила игры на Южном Кавказе

Первый в истории визит вице-президента Китая Хань Чжэна в Грузию продемонстрировал, что отношения Тбилиси и Пекина выходят далеко за рамки традиционного торгово-экономического сотрудничества. Обсуждение китайских инвестиций, Среднего коридора, международной политики, Тайваня и Синьцзяна, а также приглашение Китая на новый международный саммит в Тбилиси свидетельствуют о формировании более масштабной повестки. За дипломатическими заявлениями о дружбе и взаимном уважении просматривается совпадение ряда политических и экономических интересов, которое обе стороны намерены использовать для укрепления своих позиций в меняющемся международном порядке.

Для Грузии сближение с Китаем открывает дополнительные возможности привлечения капитала, развития транспортной инфраструктуры и расширения внешнеполитического маневра. Для Пекина же Тбилиси представляет интерес как важный элемент евразийской транспортной системы и государство, расположенное на пересечении маршрутов, связывающих Центральную Азию, Каспийский регион, Черное море и европейские рынки.

Показательно, что одним из центральных вопросов переговоров премьер-министра Ираклия Кобахидзе с Хань Чжэном стали Тайвань и Синьцзян. По информации китайского агентства «Синьхуа», вице-президент КНР поблагодарил грузинскую сторону за поддержку позиции Пекина по этим вопросам. В ответ он заверил, что Китай продолжит поддерживать суверенитет и безопасность Грузии, выступая против вмешательства внешних сил в ее внутренние дела. При этом в официальном сообщении грузинского правительства акцент был сделан на взаимной поддержке суверенитета и территориальной целостности двух государств, без отдельного упоминания Тайваня и Синьцзяна.

Такое расхождение в акцентах само по себе заслуживает внимания. Пекин стремится получить международную поддержку по вопросам, которые считает принципиальными для собственной национальной безопасности и территориальной целостности. Тбилиси, в свою очередь, демонстрирует готовность учитывать ключевые внешнеполитические интересы Китая, рассчитывая на аналогичное понимание грузинских интересов.

Здесь просматривается определенное совпадение политических подходов. Руководство «Грузинской мечты» в последние годы все чаще использует риторику государственного суверенитета и невмешательства во внутренние дела, критикуя внешнее давление со стороны западных партнеров. Китайская дипломатия традиционно делает эти принципы основой собственной международной повестки. Поэтому политический диалог Тбилиси и Пекина развивается не только на основе прагматичных экономических интересов, но и благодаря близости отдельных внешнеполитических установок.

Впрочем, заявления о поддержке территориальной целостности Грузии не следует автоматически воспринимать как готовность Пекина активно отстаивать грузинские интересы на международных площадках. Показателен пример голосования в Генеральной Ассамблее ООН по резолюции о праве вынужденно перемещенных лиц и беженцев на возвращение в Абхазию и Цхинвальский регион. Китай традиционно воздерживается при голосовании по этому документу. Это свидетельствует о том, что Пекин предпочитает сохранять дипломатическую осторожность и не всегда готов переводить общие заявления о поддержке суверенитета в конкретные политические действия.

Однако именно экономическая составляющая остается главным практическим стимулом нынешнего сближения. Во втором квартале 2026 года Китай стал крупнейшим источником прямых иностранных инвестиций в Грузию: объем вложений достиг 219,5 млн долларов, или 46,8% общего объема ПИИ за этот период. Кобахидзе связал такую динамику с доверием китайского бизнеса к грузинской экономической среде и призвал активнее развивать сотрудничество в рамках инициативы «Один пояс — один путь».

Вместе с тем высокий показатель одного квартала еще не означает долгосрочного доминирования китайского капитала в грузинской экономике. Для оценки реальных масштабов экономического сближения необходимо учитывать структуру инвестиций, отрасли их концентрации и степень реализации заявленных проектов. Тем не менее сам факт столь значительной доли китайских вложений показывает, что Пекин становится одним из наиболее заметных экономических партнеров Тбилиси.

Дополнительный импульс сотрудничеству может придать обновление соглашения о свободной торговле. Стороны обсуждали повышение уровня либерализации и упрощение торговых процедур. Китай также заинтересован в расширении взаимодействия в сфере транспортной инфраструктуры, технологий, образования, науки и туризма. Отдельное внимание уделяется искусственному интеллекту, академическим обменам и развитию прямого авиасообщения, в том числе между Шанхаем и Тбилиси.

Однако за этими направлениями сотрудничества стоит более масштабный стратегический расчет Пекина. Китай стремится диверсифицировать торговые маршруты и укрепить экономические связи с регионами, обеспечивающими выход на европейские рынки. В условиях трансформации международной логистики значение Среднего коридора, соединяющего Китай и Европу через Центральную Азию, Каспийское море и Южный Кавказ, существенно возрастает. Для Пекина это не просто альтернативный транспортный маршрут, а возможность расширить логистические возможности и снизить зависимость от отдельных транзитных направлений.

Именно поэтому географическое положение Грузии приобретает для Китая дополнительную ценность. Тбилиси стремится превратить транзитный потенциал страны в долгосрочное экономическое преимущество, привлекая инвестиции в порты, железнодорожную инфраструктуру и логистические центры. Не случайно президент Михаил Кавелашвили в ходе переговоров с Хань Чжэном отдельно выделил Средний коридор и подготовку к шестому Форуму Шелкового пути в Тбилиси, подчеркнув заинтересованность грузинской стороны в участии Китая в развитии транспортной инфраструктуры.

При этом перспективы Среднего коридора невозможно рассматривать исключительно через призму грузино-китайских отношений. Ключевое звено этого маршрута проходит через Азербайджан, обеспечивающий транзит между Каспийским регионом и Южным Кавказом. Следовательно, усиление китайского присутствия в Грузии непосредственно связано с развитием азербайджано-грузинского транспортного и экономического сотрудничества.

Для Баку китайская активность в Грузии может стать дополнительной возможностью привлечения инвестиций и увеличения грузопотоков по Среднему коридору. Развитие портовой, железнодорожной и логистической инфраструктуры на грузинском направлении способно повысить конкурентоспособность всего транскаспийского маршрута. Вместе с тем возникает вопрос о распределении инвестиций и транспортных потоков: будут ли Пекин и его компании рассматривать Южный Кавказ как единое взаимодополняющее пространство или между отдельными государствами региона усилится конкуренция за китайский капитал и логистические проекты?

В этом смысле экономическое сближение Китая с Грузией не следует воспринимать как исключительно двусторонний процесс. Оно вписывается в более широкую стратегию Пекина по укреплению позиций в Евразии, а также создает новые возможности и вызовы для остальных участников региональной транспортной системы. Для Азербайджана принципиально важно, чтобы развитие грузинской инфраструктуры сопровождалось углублением координации с Баку, поскольку эффективность Среднего коридора зависит от согласованности всех его ключевых звеньев.

Не менее важен и политический контекст происходящего. Активизация китайского направления совпадает с серьезным кризисом в отношениях Тбилиси с западными партнерами. Разногласия с ЕС и США по вопросам демократических стандартов, политических свобод и внутреннего курса Грузии создают для правящей партии дополнительные стимулы к расширению сотрудничества с государствами, которые не увязывают экономические отношения с аналогичными политическими требованиями.

В этом отношении Китай становится для Тбилиси не только источником инвестиций, но и важным партнером, позволяющим продемонстрировать наличие альтернативных внешнеполитических возможностей. Характерно, что Кобахидзе неоднократно называл КНР «единственной мирной сверхдержавой современного мира», подчеркивая особую ценностную близость двух стран. Такая риторика выходит за рамки обычной дипломатической вежливости и отражает стремление грузинского руководства подчеркнуть политическую значимость китайского направления.

Тем не менее говорить о готовности Грузии полностью переориентироваться с Запада на Восток было бы преждевременно. Европейский рынок, экономические связи с ЕС и США, а также перспектива европейской интеграции сохраняют для страны самостоятельное значение. Поэтому Тбилиси, вероятнее всего, стремится не столько заменить западных партнеров Китаем, сколько расширить пространство для внешнеполитического маневра, используя конкуренцию крупных держав для получения экономических и дипломатических преимуществ. Вопрос заключается в том, насколько долго подобный баланс удастся поддерживать в условиях усиливающегося международного противостояния.

На этом фоне особое значение приобретает инициатива Михаила Кавелашвили о проведении в Тбилиси в 2027 году Глобального саммита по содействию миру и здоровому образу жизни. Президент Грузии представил эту идею Хань Чжэну, выразив надежду на официальную поддержку и участие Китая. Хотя администрация президента пока не раскрыла концепцию будущего мероприятия, его политический контекст позволяет рассматривать инициативу как попытку расширить международную дипломатическую роль Тбилиси.

Для «Грузинской мечты» тема мира давно стала одним из ключевых элементов политической риторики. Власти позиционируют сохранение стабильности и недопущение военного противостояния как важнейшие приоритеты государственной политики. Поэтому проведение международного форума под лозунгом мира может стать способом продвижения этой повестки за пределами страны. Одновременно приглашение Китая придает инициативе дополнительное дипломатическое измерение: участие одной из ведущих мировых держав могло бы повысить международный вес мероприятия.

Символично и то, что 2027 год совпадает с 35-летием установления дипломатических отношений между Грузией и Китаем. Таким образом, будущий саммит может стать не только отдельной международной инициативой, но и частью более широкой программы укрепления двустороннего партнерства. Впрочем, пока неизвестно, какие государства и международные организации примут участие в мероприятии и удастся ли Тбилиси превратить его в устойчивую площадку для международного диалога.

В конечном счете нынешнее сближение Грузии и Китая отражает более масштабные изменения в геополитической и экономической конфигурации Евразии. Пекин стремится укрепить свое присутствие на Южном Кавказе, расширить транспортные возможности и получить дополнительные точки опоры на маршрутах между Азией и Европой. Тбилиси рассчитывает использовать этот интерес для привлечения капитала, развития инфраструктуры и расширения международных контактов.

Однако реальная эффективность такого курса будет зависеть не от количества дипломатических визитов и заявлений о стратегическом партнерстве, а от способности сторон реализовать конкретные проекты. Для Грузии принципиально важно избежать чрезмерной зависимости от одного внешнего партнера и сохранить возможность сотрудничества с различными центрами силы. Для Азербайджана же углубление китайско-грузинских связей открывает дополнительные перспективы, но одновременно повышает значение региональной координации в транспортной и логистической сферах.

Таким образом, визит Хань Чжэна можно рассматривать как очередной этап укрепления китайского присутствия на Южном Кавказе. И хотя пока рано говорить о формировании новой геополитической оси в регионе, очевидно, что Пекин все активнее воспринимает его не как периферию международных процессов, а как важное пространство для реализации собственных экономических и стратегических интересов. Главный вопрос теперь заключается в том, сумеют ли страны Южного Кавказа использовать растущий интерес Китая для совместного развития или конкуренция за инвестиции и влияние станет еще одним фактором регионального соперничества.

Заур Нурмамедов
Источник

Пашинян стучится в дверь Турции, но ключ по-прежнему у Азербайджана

Заявления армянского руководства о возможности скорого установления дипломатических отношений с Турцией свидетельствуют об активизации диалога между Ереваном и Анкарой. Однако за оптимистичной риторикой стоит более сложная региональная конструкция: Турция продолжает рассматривать нормализацию отношений с Арменией в тесной связи с процессом урегулирования между Ереваном и Баку. Поэтому перспективы открытия границы и установления дипломатических отношений определяются не только двусторонними договоренностями, но и тем, насколько далеко Армения и Азербайджан смогут продвинуться к окончательному миру.

Премьер-министр Армении Никол Пашинян заявил, что дипломатические отношения с Турцией могут быть установлены в ближайшем будущем. Параллельно министр иностранных дел Арарат Мирзоян говорит о том, что диалог с Анкарой стал активным и продуктивным, а стороны достигли уровня взаимопонимания, при котором открытие границы и установление дипломатических отношений могут произойти в любой момент. По его словам, в числе практических направлений сотрудничества — восстановление исторического моста Ани, образовательные программы и развитие деловых контактов. В частности, после первого армяно-турецкого бизнес-форума в Карсе следующий подобный форум планируется провести уже в Армении. Мирзоян также отмечает, что торговые операции теперь могут оформляться напрямую в таможенном отношении, хотя физически товары по-прежнему следуют через территорию Грузии.

У этих заявлений есть реальные основания. За последние годы контакты между двумя странами заметно активизировались: возобновились прямые авиарейсы, обсуждаются транспортные и экономические проекты, работают специальные представители по нормализации отношений. В мае 2026 года Ереван посетил вице-президент Турции Джевдет Йылмаз, прибывший для участия в саммите Европейского политического сообщества. Он встретился с Пашиняном, а стороны подписали протокол о совместном восстановлении исторического моста Ани, расположенного на армяно-турецкой границе. Это был важный символический и практический шаг, а также первый за многие годы визит в Армению представителя Турции столь высокого уровня. Йылмаз говорил о перспективах сотрудничества в транспортной, таможенной, энергетической и цифровой сферах, связывая развитие двусторонних отношений с формированием новой атмосферы на Южном Кавказе. Однако сам визит не означал ни открытия сухопутной границы, ни установления дипломатических отношений. Турецкий спецпредставитель Сердар Кылыч после поездки также подчеркнул, что, несмотря на продвижение переговоров, остаются технические и бюрократические вопросы, необходимые для полноценного открытия пограничного перехода.

Главное политическое препятствие при этом лежит за пределами собственно армяно-турецкого диалога. Анкара неоднократно давала понять, что полноценная нормализация с Ереваном должна идти в связке с окончательным урегулированием отношений между Арменией и Азербайджаном. В ноябре 2025 года министр иностранных дел Турции Хакан Фидан прямо заявил: Турция будет готова нормализовать отношения с Арменией после того, как Баку и Ереван подпишут окончательное мирное соглашение. Фидан объяснял такую позицию тем, что преждевременное открытие границы может ослабить стимулы для достижения договоренностей между двумя южнокавказскими соседями и оставить регион в состоянии затяжной неопределенности. Таким образом, речь идет не просто о дипломатической солидарности Анкары с Баку, а о политическом расчете, согласно которому устойчивое открытие турецко-армянского направления должно стать частью более широкого мирного урегулирования.

Именно этот аспект нередко отодвигается на второй план в оптимистичных заявлениях армянских представителей. Ереван подчеркивает самостоятельный характер армяно-турецкого процесса и указывает, что двусторонняя нормализация не должна зависеть от переговоров с Азербайджаном. Мирзоян ранее прямо заявлял, что Армения не считает изменение Конституции частью повестки переговоров о мире с Баку. В то же время позиция Анкары остается иной: турецкое руководство публично увязывает окончательную нормализацию с подписанием мирного соглашения между Азербайджаном и Арменией. Это расхождение важно учитывать при оценке перспектив: даже если техническая и дипломатическая подготовка к открытию границы продвинется дальше, политическое решение в Анкаре будет приниматься с учетом состояния азербайджано-армянского урегулирования.

Для Баку принципиальное значение имеет устранение из армянского конституционного поля положений, которые Азербайджан трактует как содержащие территориальные претензии. В центре спора — отсылка к Декларации о независимости Армении, в которой упоминается решение 1989 года об объединении Армянской ССР и Нагорного Карабаха. Азербайджан рассматривает эту отсылку как несовместимую с признанием территориальной целостности и суверенитета друг друга. Ереван не разделяет такую трактовку и не считает конституционный вопрос предметом переговоров. Следовательно, речь идет не о технической детали, которую можно оставить на потом, а об одном из ключевых политических разногласий, способных повлиять на подписание и последующую ратификацию мирного соглашения.

Важным этапом стало парафирование текста мирного соглашения между Азербайджаном и Арменией в Вашингтоне в августе 2025 года. Тогда же стороны при участии президента США Дональда Трампа договорились продвигать разблокирование транспортных коммуникаций, в том числе проект TRIPP — маршрута, который должен связать основную часть Азербайджана с Нахчываном через территорию Армении при соблюдении ее суверенитета, территориальной целостности и юрисдикции. Эти договоренности создали основу для перехода от многолетнего конфликта к практическому региональному сотрудничеству. Но парафирование текста не равнозначно его окончательному подписанию и вступлению в силу. Пока сохраняются разногласия по отдельным политическим вопросам, в том числе конституционному, говорить о завершенном мирном урегулировании преждевременно.

Для Турции азербайджанское направление имеет не только политическое, но и стратегическое значение. Баку и Анкару связывают союзнические отношения, энергетические и транспортные проекты, а также общая заинтересованность в укреплении региональной связанности. Турция заинтересована в открытии коммуникаций на Южном Кавказе, развитии Среднего коридора и расширении доступа к рынкам Центральной Азии. Однако эти цели не предполагают, что Анкара готова игнорировать позицию Азербайджана в вопросах послевоенного урегулирования. Напротив, турецкая дипломатия стремится представить нормализацию с Арменией как часть единого регионального процесса, в котором прогресс между Баку и Ереваном должен создавать условия для дальнейшего сближения Анкары и Еревана.

При этом интерес к процессу проявляют и внешние игроки. Для США развитие TRIPP и разблокирование транспортных маршрутов — возможность закрепить собственное участие в формировании новой региональной архитектуры и усилить экономическую связанность между Европой, Южным Кавказом и Центральной Азией. Евросоюз также заинтересован в снижении конфликтности и развитии транспортных и торговых связей, что соответствует его более широкой политике на Южном Кавказе. Для России открытие коммуникаций и изменение баланса внешнего влияния несут как экономические возможности, так и геополитические вызовы. В результате армяно-турецкая нормализация уже не сводится к вопросу о двусторонней границе: она становится частью конкуренции и взаимодействия вокруг будущей транспортной, экономической и политической конфигурации региона.

Вместе с тем экономическая логика сближения очевидна для всех сторон. Открытие границы могло бы сократить транспортные издержки Армении, расширить ее торговые возможности, облегчить доступ к турецкому рынку и создать новые условия для инвестиций. Для Турции это означало бы развитие восточных провинций, расширение торговых связей и укрепление ее роли в региональных транспортных проектах. Однако экономические выгоды сами по себе не снимают политических противоречий. Практические меры — авиасообщение, деловые форумы, восстановление моста Ани и упрощение торговых процедур — могут постепенно формировать доверие, но не заменяют решения вопросов безопасности и окончательного урегулирования.

Поэтому нынешнюю динамику правильнее рассматривать как постепенное сближение, а не как свидетельство того, что все препятствия уже устранены. Заявления Пашиняна и Мирзояна отражают реальный прогресс в двустороннем диалоге и стремление Еревана ускорить нормализацию. Визит Йылмаза в Ереван и соглашение о восстановлении моста Ани подтверждают готовность Анкары двигаться вперед. Но позиция Хакана Фидана показывает, что политическая рамка Турции остается прежней: окончательное урегулирование с Азербайджаном рассматривается как ключевое условие для полноценной нормализации с Арменией.

В ближайшей перспективе стороны, вероятно, продолжат развивать контакты и реализовывать отдельные практические договоренности, не дожидаясь окончательного решения всех политических вопросов. Но переход к полноценным дипломатическим отношениям и открытию сухопутной границы будет зависеть от того, удастся ли Еревану и Баку преодолеть оставшиеся разногласия и закрепить мир юридически. Для Армении нормализация с Турцией — важный шанс выйти из транспортной и экономической изоляции. Для Анкары — возможность укрепить региональные позиции и расширить экономическое присутствие. Для Азербайджана — вопрос устойчивости послевоенного порядка и гарантий того, что новая региональная архитектура будет основана на взаимном признании суверенитета и территориальной целостности.

Таким образом, дипломатическое сближение Армении и Турции действительно может ускориться, но его нельзя рассматривать отдельно от азербайджано-армянского мирного процесса. И пока между Баку и Ереваном не будет достигнуто окончательное соглашение, оптимистичные прогнозы о скором открытии границы и установлении дипломатических отношений с Анкарой будут оставаться скорее политическим ожиданием, чем гарантированным сценарием.

Заур Нурмамедов
Источник

Что стоит за жёстким предупреждением Велаяти?

Резкое предупреждение советника верховного лидера Ирана по международным вопросам Али Акбара Велаяти в адрес премьер-министра Армении Никола Пашиняна продемонстрировало, насколько серьезные противоречия вызывает проект TRIPP на Южном Кавказе. Тегеран фактически дал понять, что не намерен оставаться сторонним наблюдателем при изменении региональной транспортной архитектуры, особенно если этот процесс будет сопровождаться усилением американского влияния у его северных границ.

В опубликованной в иранской газете «Эттелаат» статье «Открытое и искреннее обращение к премьер-министру» Велаяти подверг жесткой критике внешнюю политику армянского руководства, обвинив Пашиняна в сближении с США, Францией и Великобританией в ущерб национальным интересам страны. Особое недовольство иранского политика вызвало одобрение парламентом Армении проекта «Маршрут Трампа ради международного мира и процветания» (TRIPP). Он напомнил, что Тегеран неоднократно предупреждал Ереван о неприемлемости создания так называемого Зангезурского коридора, и заявил, что попытка пересечь иранскую «красную линию» встретит жесткий ответ.

Наиболее резонансно прозвучали слова Велаяти о том, что в случае попытки Дональда Трампа и его союзников пересечь эту линию Иран «сломает им ноги». Однако политическое значение заявления заключается не столько в его эмоциональной форме, сколько в стремлении Тегерана обозначить собственные пределы допустимого для региональных процессов. Иран фактически предупреждает, что не намерен безоговорочно принимать транспортные и политические решения, согласованные другими государствами.

В основе позиции Тегерана лежит география. Армяно-иранская граница имеет для исламской республики стратегическое значение: она обеспечивает прямой выход к Южному Кавказу, сохраняет альтернативное направление торговли и позволяет поддерживать отношения с Арменией независимо от транспортных решений других региональных игроков. Поэтому любые изменения режима коммуникаций в Сюникской области воспринимаются Ираном не просто как инфраструктурная перестройка, а как потенциальное изменение условий собственной безопасности.

Особую тревогу Тегерана вызывает перспектива усиления американского присутствия. Для Вашингтона TRIPP открывает возможность закрепиться в регионе, где традиционно существенную роль играли Россия, Иран и Турция. При этом геополитическое влияние не обязательно предполагает создание военной инфраструктуры. Долгосрочное участие в финансировании, развитии и эксплуатации стратегических коммуникаций само по себе способно обеспечить США устойчивые политические и экономические позиции.

Однако опасения Ирана необходимо рассматривать в контексте его собственного стремления сохранить влияние на Южном Кавказе. Тегеран заинтересован не только в безопасности армяно-иранской границы, но и в сохранении своей роли в региональной транспортной системе. Появление новых маршрутов, связывающих Азербайджан с Нахчываном и Турцией в обход традиционных иранских направлений, потенциально меняет распределение транзитных потоков. Следовательно, противодействие TRIPP обусловлено одновременно соображениями безопасности и экономическими интересами.

Здесь важно различать реальные риски и политические интерпретации. Армянская сторона заявляет, что проект не предполагает передачи территории под иностранный суверенитет и будет реализовываться в рамках государственной юрисдикции Армении. Ереван сохраняет право самостоятельно определять условия использования своей территории, осуществлять пограничный и таможенный контроль. Участие американских структур в развитии инфраструктуры не означает автоматической передачи им государственных полномочий.

Вместе с тем долгосрочные экономические права и участие иностранных компаний в управлении инфраструктурой действительно могут создавать дополнительные механизмы внешнего влияния. Именно это различие между юридическим суверенитетом и геополитическим присутствием объясняет обеспокоенность Тегерана. Но наличие подобных опасений еще не означает, что проект представляет непосредственную угрозу безопасности Ирана или территориальной целостности Армении.

Для Баку вопрос TRIPP имеет самостоятельное стратегическое значение, которое не сводится к американской или турецкой повестке. Азербайджан заинтересован в надежном и беспрепятственном транспортном сообщении между основной частью страны и Нахчыванской Автономной Республикой. Это вопрос территориальной связанности, экономического развития и расширения региональных коммуникаций.

Более того, развитие маршрута способно укрепить позиции Азербайджана в транскаспийской транспортной системе, расширить торговые возможности и создать дополнительные перспективы для сообщения с Турцией и Центральной Азией. В этой связи попытки представить транспортные интересы Баку исключительно как инструмент реализации американских геополитических планов не отражают всей сложности ситуации.

Принципиально важно и другое: стремление Азербайджана обеспечить транспортную связанность с Нахчываном само по себе не должно восприниматься как угроза Ирану. Баку имеет законные основания добиваться реализации достигнутых договоренностей и развития коммуникаций, которые будут способствовать экономической интеграции региона. При этом устойчивость проекта предполагает соблюдение международно признанных границ и учет суверенитета Армении. Эти требования не противоречат друг другу, если стороны готовы согласовать практические механизмы организации маршрута.

Именно здесь проявляется противоречивость иранской позиции. Тегеран настаивает на недопустимости изменения транспортной конфигурации, если это затрагивает его стратегические интересы, однако собственные экономические и геополитические предпочтения Ирана не могут становиться основанием для ограничения транспортной политики соседних государств. Учитывать обеспокоенность Тегерана необходимо, но предоставлять ему право определять условия регионального развития было бы неправильно.

Для Турции TRIPP открывает дополнительные возможности укрепления транспортной оси с Азербайджаном и расширения связей с Центральной Азией. Анкара заинтересована в развитии коммуникаций, которые повысят ее роль в евразийской торговле и укрепят взаимодействие с тюркским пространством. При этом турецкие и американские интересы не следует полностью отождествлять: для Вашингтона проект имеет прежде всего политическое и стратегическое измерение, тогда как для Анкары важнейшим фактором остается расширение региональной транспортной связанности.

Отдельного внимания заслуживает российский фактор. Велаяти подчеркнул, что Иран намерен самостоятельно заниматься вопросами безопасности Южного Кавказа независимо от участия Москвы. Это заявление можно рассматривать как предупреждение о том, что возможная занятость России украинским направлением не означает готовности Тегерана уступить пространство для геополитического маневра другим державам.

Москва и Тегеран действительно заинтересованы в сохранении своих позиций в регионе и настороженно относятся к расширению американского присутствия. Однако их интересы не полностью совпадают. Россия стремится сохранить традиционные механизмы влияния, тогда как Иран решает собственные задачи безопасности и транзитной политики. Поэтому говорить о единой российско-иранской стратегии в отношении TRIPP было бы преждевременно.

Для правительства Пашиняна ситуация осложняется необходимостью одновременно учитывать интересы западных партнеров и соседних государств. Ереван стремится диверсифицировать внешние связи, привлечь инвестиции и уменьшить зависимость от традиционных центров силы. Но географическое положение Армении объективно ограничивает возможности такого маневрирования. Страна заинтересована в нормализации отношений с Азербайджаном и Турцией, развитии связей с Ираном и сохранении экономических отношений с Россией.

В этом смысле TRIPP становится для Армении не только инфраструктурным проектом, но и испытанием внешнеполитической самостоятельности. Еревану предстоит доказать, что сотрудничество с США может приносить экономические преимущества, не превращая территорию страны в пространство противостояния внешних держав. При этом Пашиняну важно учитывать, что ни один сосед не должен получать возможность диктовать Армении условия ее международного сотрудничества.

Жесткую риторику Велаяти также не следует автоматически трактовать как свидетельство подготовки Ирана к военному вмешательству. Скорее, речь идет о демонстративной политике сдерживания. Тегеран стремится повысить цену решений, которые считает противоречащими собственным интересам, и напомнить о наличии у него дипломатических, экономических и военных инструментов воздействия. Однако подобные угрозы сами по себе не способствуют укреплению доверия и могут осложнить поиск компромисса.

В ближайшей перспективе наиболее вероятно продолжение дипломатического противостояния. Иран будет добиваться дополнительных гарантий того, что реализация TRIPP не создаст угроз его границам и не приведет к ограничению транспортных связей с Арменией. Ереван, в свою очередь, заинтересован в сохранении проекта и снижении напряженности в отношениях с Тегераном. Азербайджан будет добиваться практического обеспечения сообщения с Нахчываном, а США и Турция — реализации собственных инфраструктурных и политических интересов.

Компромисс возможен при условии, что транспортные коммуникации будут развиваться на основе взаимного уважения суверенитета и законных интересов всех государств. Но это не означает, что позиция каждой стороны должна иметь одинаковый вес при определении судьбы проекта. В частности, обеспокоенность Ирана не может отменять право Азербайджана на развитие транспортных связей, равно как и интересы Баку не должны служить основанием для нарушения суверенитета Армении.

В конечном счете противостояние вокруг TRIPP отражает более масштабную борьбу за будущую транспортную и геополитическую архитектуру Евразии. США стремятся закрепить новые позиции на Южном Кавказе, Турция и Азербайджан заинтересованы в расширении региональных коммуникаций, Армения пытается использовать инфраструктурные возможности для укрепления экономики, Россия стремится сохранить влияние, а Иран не хочет допустить сокращения собственного стратегического пространства.

Главный вопрос заключается не в том, имеет ли Тегеран право выражать обеспокоенность происходящими изменениями, а в том, насколько обоснованно он пытается превратить эту обеспокоенность в инструмент влияния на решения соседних государств. Иранские интересы безопасности заслуживают внимания, но не могут быть единственным критерием определения будущего Южного Кавказа.

Для Азербайджана принципиально важно, чтобы развитие транспортных коммуникаций с Нахчываном не становилось заложником геополитических противоречий. Регион нуждается не в новых линиях разделения, а в работающих маршрутах, которые обеспечат экономическую связанность и создадут взаимные выгоды. Именно поэтому TRIPP следует оценивать прежде всего по тому, насколько он способен обеспечить реальные транспортные возможности, не нарушая суверенитет государств и не превращаясь в инструмент давления со стороны внешних игроков.

Предупреждение Велаяти показывает, что Иран намерен активно отстаивать собственное видение регионального порядка. Но будущее Южного Кавказа не может определяться исключительно представлениями Тегерана, Вашингтона, Москвы или Анкары. Оно должно формироваться с учетом суверенных решений самих государств региона и их права самостоятельно определять направления экономического и транспортного развития.

Заур Нурмамедов
Источник

SOCAR выходит на американский газовый рынок с миллиардными амбициями

Приобретение долей в американских газовых активах Comstock Resources за $1,65 млрд становится одним из наиболее масштабных шагов SOCAR по расширению международного бизнеса. Азербайджанская государственная нефтяная компания не просто выходит на новый для себя сегмент энергетического рынка, а фактически формирует дополнительное направление международной инвестиционной деятельности, в рамках которого намерена участвовать в добыче природного газа за пределами страны и расширять возможности его реализации на мировых рынках.

Подписанный 4 ноября окончательный договор купли-продажи между SOCAR и американской Comstock Resources закрепил договоренности, о которых стороны объявили в сентябре. Сделка предусматривает приобретение за $1,65 млрд долей участия в добывающих активах Haynesville в штатах Луизиана и Техас, а также в инфраструктурной компании Pinnacle Gas Services. Завершить ее планируется до конца 2026 года после выполнения необходимых условий и получения соответствующих разрешений. Таким образом, речь идет уже не о предварительных намерениях, а о юридически оформленном соглашении, реализация которого откроет SOCAR доступ к одному из важнейших газодобывающих регионов США.

Впрочем, американское направление не является совершенно новым для азербайджанской компании. SOCAR присутствует на рынке США через международное торговое подразделение SOCAR Trading, открывшее офис в Хьюстоне еще в 2016 году. Его деятельность была связана с торговлей нефтью и нефтепродуктами, развитием международных товарных потоков и поддержкой глобальной торговой стратегии компании. Однако нынешняя сделка качественно отличается от предыдущего присутствия: если прежде американский рынок был для SOCAR прежде всего торговой площадкой, то теперь компания намерена стать непосредственным участником добывающего бизнеса. Именно поэтому соглашение с Comstock можно считать переходом от торгового присутствия к полноценной инвестиционной экспансии в американский upstream-сектор.

Структура приобретения также заслуживает внимания. SOCAR получит 20% доли участия Comstock в активах Legacy Haynesville, 15% в Western Haynesville, а также 15% от принадлежащей американской компании 73-процентной доли в Pinnacle Gas Services. Последняя занимается сбором и подготовкой природного газа, обеспечивая инфраструктурное сопровождение добычи. При этом доля SOCAR в Western Haynesville после достижения 15-процентной доходности на вложенный капитал и по истечении пяти лет сократится до 7,5%.

Такая конструкция показывает, что стороны предусмотрели механизм распределения долгосрочной инвестиционной выгоды. SOCAR получает возможность участвовать в доходах от перспективных добывающих активов, а Comstock после достижения установленного порога доходности сможет увеличить собственное участие в их дальнейшем развитии. Кроме того, партнерство предусматривает возможность участия SOCAR в будущих проектах Comstock в соответствующих районах на условиях, пропорциональных приобретаемым долям. Это означает, что инвестиция не ограничивается приобретением уже действующих активов и потенциально может стать основой для дальнейшего расширения бизнеса в США.

Выбор Haynesville имеет принципиальное значение с точки зрения экономики проекта. Этот сланцевый газоносный бассейн, расположенный на территории Луизианы и Восточного Техаса, относится к важнейшим центрам добычи природного газа в Северной Америке. Его конкурентное преимущество заключается не только в ресурсной базе, но и в географическом положении: близость к побережью Мексиканского залива обеспечивает доступ к развитой трубопроводной инфраструктуре и крупным экспортным терминалам СПГ.

Именно последнее обстоятельство во многом объясняет стратегический интерес SOCAR. США за последние годы превратились в одного из ведущих мировых экспортеров сжиженного природного газа, а американская газовая отрасль получила дополнительные стимулы для развития благодаря растущему спросу со стороны международных покупателей. Одновременно внутри самих Соединенных Штатов расширяется потребление газа в электроэнергетике и промышленности. Отдельным фактором становится увеличение энергопотребления центров обработки данных, развитие искусственного интеллекта и строительство новых генерирующих мощностей. В результате Haynesville оказывается в выгодном положении между растущим внутренним спросом и возможностями поставок газа на международные рынки.

Для SOCAR это открывает перспективу участия сразу в нескольких сегментах энергетической цепочки. Компания получает экономический интерес в добыче американского газа, доступ к инфраструктуре его сбора и подготовки, а также возможность использовать собственные компетенции в международной торговле. Согласно договоренностям сторон, SOCAR и Comstock намерены совместно изучать возможности реализации газа, приходящегося на долю американского партнера, в форме СПГ на зарубежных рынках. Для этого предстоит определить потенциальных покупателей, оценить ценовые модели и проработать логистические и регуляторные вопросы. При этом наличие доли в добывающих активах само по себе не означает автоматического получения экспортных мощностей: для реализации такой стратегии потребуются отдельные коммерческие соглашения и доступ к инфраструктуре сжижения.

Важен и тот факт, что SOCAR приобретает неоперационные доли участия. Это означает, что непосредственное управление добычей и инфраструктурными объектами останется за Comstock. Для азербайджанской компании такая модель позволяет войти в капиталоемкий американский сектор, не принимая на себя всю операционную ответственность и не создавая с нуля собственную производственную систему. Вместе с тем она предполагает зависимость от эффективности управления американского партнера, качества его производственных решений и способности обеспечивать конкурентную себестоимость добычи.

Сделка имеет существенное значение и для самой Comstock. Американская компания получит $1,65 млрд, что позволит ей заметно сократить долговую нагрузку и высвободить ресурсы для дальнейшего освоения месторождений. По данным Comstock, ее чистый долг по состоянию на 30 июня 2026 года составлял около $3,1 млрд, тогда как после учета сделки показатель должен снизиться примерно до $1,5 млрд. Таким образом, привлечение SOCAR не только обеспечивает американской компании крупный финансовый приток, но и создает условия для ускорения разработки Western Haynesville, где Comstock располагает участками общей площадью около 545 тыс. акров.

В этом заключается взаимная экономическая заинтересованность партнеров. Comstock получает капитал, укрепляет баланс и сохраняет операционный контроль над активами, тогда как SOCAR приобретает доли в перспективной ресурсной базе и возможность расширить международную торговую деятельность. Более того, финансовое укрепление американского партнера потенциально повышает устойчивость реализации проектов, в которых участвует азербайджанская компания. Иными словами, SOCAR инвестирует не только в существующие объемы добычи, но и в способность Comstock развивать ресурсный потенциал региона.

Нынешняя сделка также вписывается в более широкую стратегию международной экспансии SOCAR. За последние годы компания последовательно расширяла географию своих инвестиций, приобретая доли в добывающих проектах на Ближнем Востоке, развивая переработку и нефтехимию в Турции, участвуя в энергетической инфраструктуре других стран и укрепляя позиции на международных рынках. Среди наиболее заметных примеров — участие в проектах Umm Lulu и SARB в ОАЭ, приобретение 10% в израильском газовом месторождении Tamar, а также соглашение с итальянской Eni о приобретении 10% в нефтегазовом проекте Baleine в Кот-д’Ивуаре.

В этом контексте американское направление представляет собой следующий этап диверсификации портфеля. Примечательно, что SOCAR выходит на рынок не только с инвестициями в традиционные для себя нефтяные проекты, но и с крупным вложением в сланцевый газ — сегмент, обладающий собственной технологической, производственной и коммерческой спецификой. Это расширяет не только географию деятельности компании, но и ее отраслевые компетенции. Полученный опыт может иметь значение и для повышения эффективности разработки месторождений в Азербайджане, особенно с учетом заявленного интереса SOCAR к современным американским технологиям добычи и оптимизации производственных процессов.

Не менее важен геоэкономический аспект соглашения. Партнерство с Comstock развивается на фоне расширения экономического диалога между Азербайджаном и США. В сентябре стороны отмечали, что проект соответствует более широкому курсу на укрепление двусторонних экономических связей, включая сотрудничество в энергетике. Для Вашингтона участие крупного азербайджанского инвестора в американской газовой отрасли означает привлечение международного капитала и расширение возможностей местного производителя. Для Баку — укрепление экономического присутствия в США и создание дополнительных каналов взаимодействия с американским энергетическим бизнесом.

Однако было бы ошибкой рассматривать сделку исключительно через призму политического сближения. Ее коммерческая логика вполне самостоятельна: SOCAR получает доступ к крупной ресурсной базе, Comstock — капитал для сокращения долга и развития добычи, а обе компании — потенциальные возможности для расширения международной торговли газом. Политическое значение соглашения скорее усиливает его стратегический эффект, создавая дополнительную основу для долгосрочного сотрудничества.

Вместе с тем масштаб инвестиций предполагает и серьезные требования к ее эффективности. Главным фактором останется ценовая конъюнктура американского газового рынка: доходность проекта будет зависеть от динамики цен, производственных затрат, темпов бурения и доступности транспортной инфраструктуры. Не менее важен вопрос коммерческого выхода на рынки СПГ. Даже при наличии добывающих активов SOCAR предстоит обеспечить выгодные условия сбыта, согласовать логистику и найти покупателей, способных обеспечить долгосрочную экономическую отдачу. Наконец, отсутствие операционного контроля означает, что компании необходимо выстроить эффективные механизмы контроля за инвестициями и взаимодействия с Comstock.

Тем не менее стратегическое значение соглашения выходит за рамки его непосредственной финансовой оценки. В течение многих лет международная деятельность SOCAR строилась преимущественно вокруг экспорта азербайджанских углеводородов, торговли, транспортировки и инвестиций в перерабатывающие мощности за рубежом. Теперь компания последовательно расширяет участие в добыче ресурсов в других странах, формируя более диверсифицированную международную базу активов. Это позволяет ей претендовать на большую роль в глобальной энергетической торговле и снижать зависимость от результатов отдельных региональных проектов.

В конечном счете инвестиция в американские активы Comstock отражает изменение масштаба амбиций SOCAR. Азербайджанская компания стремится не только продавать собственные энергоресурсы на мировом рынке, но и получать доход от добычи и коммерциализации газа в других регионах. Если сделка будет успешно закрыта, а партнерство обеспечит ожидаемую доходность, американский проект может стать важной отправной точкой для дальнейшего расширения SOCAR в Северной Америке. Поэтому соглашение на $1,65 млрд следует рассматривать не как отдельную крупную покупку, а как показатель перехода компании к более масштабной модели международного энергетического бизнеса.

Заур Нурмамедов
Источник