Уроки амбиций и цена мира для Армении

Заявление Никола Пашиняна о том, что мир между Арменией и Азербайджаном должен продлиться 400 лет и более, звучит как политическая гипербола лишь на первый взгляд. За этой формулой стоит куда более серьезный смысл: армянский премьер фактически говорит о необходимости разорвать исторический круг, в котором территориальный максимализм, ставка на благоприятную международную конъюнктуру и надежда на внешнего покровителя уже не раз приводили Армению к результатам, противоположным ожидаемым.

Показательно, что Пашинян говорит не просто о мире, а о его необратимости. Это принципиальная разница. Прекращение войны может быть следствием изменения баланса сил, тогда как необратимый мир требует изменения самой политической философии государства. И если воспринимать слова армянского премьера именно так, то перед Ереваном стоит задача значительно масштабнее подписания договора с Баку: окончательно решить, собирается ли Армения строить будущее внутри международно признанных границ или продолжит оставлять пространство для территориального реваншизма.

Особую остроту этому вопросу придает то, что нынешний исторический цикл армяно-азербайджанского противостояния начинался с совершенно противоположной идеи. В конце 1980-х ею стал «миацум» — движение за присоединение Нагорного Карабаха к Армении. Территориальные требования стали одним из ключевых факторов стремительной эскалации, которая после распада СССР переросла в полномасштабную войну. После нее армянская сторона контролировала не только бывшую Нагорно-Карабахскую автономную область, но и семь прилегающих районов Азербайджана.

На протяжении последующих десятилетий в армянской политике укреплялось убеждение, что возникший статус-кво можно сохранять неопределенно долго. Именно здесь и обнаружилась стратегическая ошибка. Замороженный конфликт оказался не решением, а отсрочкой. Пока переговоры годами не приносили результата, менялось соотношение сил, а вместе с ним — и региональная реальность.

В итоге проект, начинавшийся с лозунга территориального объединения, не принес Армении ни большей безопасности, ни устойчивого регионального положения. Напротив, конфликт способствовал закрытию границ с Азербайджаном и Турцией, ограничивал экономические возможности страны и усиливал зависимость Еревана от внешних гарантий безопасности. Политическая идея, обещавшая национальный триумф, в конечном счете обрекла и сам армянский народ на десятилетия лишений, изоляции, военных рисков и вражды с соседями.

В этом смысле особенно показательна историческая параллель столетней давности. После Первой мировой войны армянская политическая элита также связывала огромные надежды с благоприятным международным переделом. Севрский договор и последующий арбитраж Вудро Вильсона предполагали территориальную конструкцию, значительно превосходившую реальные возможности Первой Республики Армения.

Однако дипломатическая карта и реальное соотношение сил оказались двумя разными вещами. В 1920 году армянское государство потерпело поражение в войне с турецким национальным движением, а практически одновременно Красная армия вошла в Армению. Первая Республика прекратила существование, уступив место Советской Армении.

Было бы историческим упрощением утверждать, что советизация стала прямым следствием исключительно территориальных амбиций Еревана: большевистская Россия в тот период взяла под свой контроль весь Южный Кавказ. Однако урок 1920 года от этого не становится менее показательным. Территориальный проект, не подкрепленный собственными возможностями и реальным балансом сил, не укрепил армянскую государственность. В момент, когда дипломатические решения обещали Армении огромные территории, военная реальность уже двигалась в противоположном направлении.

Через столетие невозможно не заметить историческую рифму. И тогда, и позднее существовал разрыв между национальным максимумом и реальными возможностями государства, а также надежда, что внешняя среда поможет закрепить желаемую территориальную конструкцию. В обоих случаях изменение баланса сил оказалось сильнее политических ожиданий.

Именно поэтому сегодняшняя риторика Пашиняна важнее очередной декларации о миролюбии. Фактически он предлагает Армении противоположную модель существования: не искать безопасность посредством территориальных претензий, а сделать безопасным государство в его международно признанных границах; не ждать, что внешний покровитель обеспечит желаемый порядок, а договариваться непосредственно с соседями; не превращать историческую память в программу внешней политики.

Это и есть наиболее болезненная трансформация армянской политической мысли. Мир с Азербайджаном требует не только подписи под договором, но и отказа от надежды, что при более благоприятной международной конъюнктуре результаты конфликта когда-нибудь можно будет пересмотреть. Если сегодня подписать мир, сохранив мечту о реванше через двадцать или пятьдесят лет, никакого «мира на 400 лет» не получится.

Именно поэтому Пашинян делает акцент на институционализации. Мир должен пережить нынешних руководителей Армении и Азербайджана, смену правительств и будущие международные кризисы. Иначе это будет не окончание конфликта, а очередное перемирие между двумя его этапами.

Для Азербайджана стратегическая задача также изменилась. Если раньше Баку стремился изменить сложившийся после первой карабахской войны статус-кво, то теперь его интерес заключается в том, чтобы закрепить новую реальность политически и юридически. Военный результат необходимо превратить в устойчивый региональный порядок, не требующий постоянного применения силы.

Именно здесь армяно-азербайджанский мир приобретает более широкое геополитическое значение. Десятилетиями конфликт обеспечивал внешним державам особую роль на Южном Кавказе. Чем глубже было противостояние Баку и Еревана, тем выше была потребность в посредниках, гарантах и покровителях. И наоборот: чем прочнее прямой мир между Азербайджаном и Арменией, тем меньше возможностей остается для управления регионом через его конфликты.

Россия в такой конфигурации теряет часть прежней посреднической роли, Турция получает новые возможности для экономической и транспортной интеграции региона, Европа заинтересована в коммуникациях между Центральной Азией, Южным Кавказом и европейскими рынками, а Иран внимательно следит за изменением транспортной архитектуры у своих северных границ. Сам Южный Кавказ впервые за долгое время получает шанс перестать быть исключительно ареной соперничества внешних сил и превратиться в пространство коммуникаций.

Но именно поэтому сопротивление миру никуда не исчезает. Реваншизм всегда питается представлением, что сегодняшняя реальность временна, история еще не закончена, а будущая международная конъюнктура позволит вернуть утраченное. Главным испытанием для Пашиняна становится поэтому не только достижение договоренностей с Баку, но и способность убедить собственное общество, что безопасность Армении заключается не в ожидании следующего шанса пересмотреть границы.

В этом и состоит главный исторический парадокс. Около ста лет назад армянская государственность оказалась между масштабными территориальными ожиданиями, турецкой военной силой и наступавшей Советской Россией — и Первая Республика исчезла с политической карты. В конце XX века идея «миацума» вновь поставила территориальный вопрос в центр армянской политики и на десятилетия сделала конфликт с соседями одной из определяющих реалий существования страны.

Сегодня Ереван получил возможность разорвать этот круг.

Поэтому слова Пашиняна о 400 годах мира следует воспринимать не столько как прогноз, сколько как формулу нового политического выбора. Четыре столетия мира начинаются не с красивой цифры и даже не с подписи под договором. Они начинаются с отказа от убеждения, что следующая война когда-нибудь сможет исправить результаты предыдущей.

Если Ереван действительно усвоил этот исторический урок, мирное соглашение с Азербайджаном станет чем-то большим, чем завершение многолетнего конфликта. Оно может стать точкой, в которой Армения откажется от борьбы за воображаемую карту будущего в пользу сохранения и развития реально существующего государства. И, возможно, именно это является главным условием тех самых 400 лет мира, о которых сегодня говорит Пашинян.

Заур Нурмамедов
Источник

Индия разворачивается к Азербайджану, не отказываясь от Армении

Нынешний визит министра иностранных дел Индии Субраманьяма Джайшанкара в Азербайджан следует рассматривать не столько как очередной дипломатический контакт, сколько как попытку Нью-Дели скорректировать свою политику на Южном Кавказе. После нескольких лет охлаждения Индия и Азербайджан последовательно восстанавливают политический диалог, причем происходит это на фоне изменения регионального баланса, роста значения транспортных коммуникаций через Южный Кавказ и очевидного несоответствия между политическими разногласиями двух стран и их экономическими интересами.

Сам характер поездки достаточно показателен. Это первый за восемь лет двусторонний визит главы индийского МИД в Азербайджан. Предыдущий состоялся в 2018 году, когда Баку посещала Сушма Сварадж. Нынешней поездке предшествовала серия контактов, которая позволяет говорить не об отдельном дипломатическом жесте, а о подготовленной нормализации. В апреле 2026 года в Баку после четырехлетнего перерыва прошел шестой раунд межмидовских консультаций. 1 сентября премьер-министр Нарендра Моди встретился с президентом Ильхамом Алиевым на полях саммита ШОС в Бишкеке. В октябре новый посол Индии Абхай Кумар начал активно выстраивать контакты с азербайджанским руководством, а непосредственно перед визитом Джайшанкара Баку посетил государственный министр иностранных дел Индии Кирти Вардхан Сингх. The Tribune характеризует эту последовательность как возобновление взаимодействия Нью-Дели и Баку на высоком уровне.

Индийская пресса еще определеннее говорит о политическом смысле происходящего. Издание ThePrint прямо пишет, что визит Джайшанкара знаменует сдвиг в индийском подходе к региону и происходит в момент, когда две страны пытаются стабилизировать отношения. Причина прежнего охлаждения хорошо известна: Азербайджан последовательно углублял стратегическое взаимодействие с Турцией и Пакистаном, тогда как Индия заметно сблизилась с Арменией, в том числе став крупным поставщиком вооружений Еревану. В результате на Южном Кавказе постепенно возникла конфигурация, в которой региональные противоречия начали накладываться на индийско-пакистанское соперничество.

Для Нью-Дели такая конструкция становится все менее удобной. Индия заинтересована в сохранении партнерства с Арменией и не демонстрирует намерения отказываться от военно-технического сотрудничества с Ереваном. Но превращение этого партнерства в основание для хронически напряженных отношений с Баку сужает индийские возможности на всем Южном Кавказе. По существу, задача индийской дипломатии сейчас заключается в том, чтобы развести два направления: отношения Индия—Армения должны существовать самостоятельно, не определяя автоматически отношения Индия—Азербайджан.

Это особенно важно из-за пакистанского фактора. В 2025 году Баку осудил индийские удары по террористической инфраструктуре на территории Пакистана в ходе операции Sindoor, а вскоре после этого Алиев участвовал в трехстороннем саммите Азербайджана, Турции и Пакистана. Для Нью-Дели проблема заключается не только в близости Баку и Исламабада как таковой. Гораздо чувствительнее перспектива того, что Азербайджан будет автоматически занимать пропакистанскую позицию при каждом новом обострении между Индией и Пакистаном.

На этом фоне примечательна формулировка, появившаяся после апрельских консультаций двух МИД: среди обсуждавшихся вопросов индийская сторона отдельно назвала борьбу с «трансграничным терроризмом». ThePrint обращает внимание на политический вес этого термина, поскольку в индийской дипломатической лексике он прежде всего связан с обвинениями в адрес Пакистана. Само его появление в совместной повестке с Азербайджаном не означает изменения позиции Баку, однако показывает, что стороны готовы обсуждать вопросы, которые еще недавно находились в зоне наиболее серьезных расхождений.

Поэтому смысл нынешней политики Нью-Дели можно определить как попытку не разорвать связку Баку—Исламабад, что нереалистично, а снизить ее влияние на индийско-азербайджанские отношения. Индия, судя по всему, исходит из того, что наличие у Азербайджана стратегических отношений с Пакистаном не должно автоматически превращать его в политического оппонента Нью-Дели. В редакционном комментарии ThePrint поездка Джайшанкара названа «шагом в правильном направлении», а сама логика диалога объясняется национальными интересами Индии: существующие разногласия, подчеркивает издание, могут преодолеваться дипломатией.

За этим прагматизмом стоят вполне материальные интересы, прежде всего энергетические. Согласно данным МИД Индии, товарооборот между двумя странами в 2025 году составил 401 млн долларов: индийский экспорт — 226 млн, импорт из Азербайджана — 175 млн долларов. Причем индийский импорт состоял преимущественно из азербайджанской сырой нефти. Иными словами, Индия не просто инвестирует в нефтяной сектор Азербайджана — она непосредственно закупает азербайджанскую нефть.

При этом присутствие Индии в азербайджанской нефтяной отрасли значительно глубже обычных торговых операций. ONGC Videsh вложила более 1,2 млрд долларов в доли в нефтегазовом блоке Азери—Чираг—Гюнешли и нефтепроводе Баку—Тбилиси—Джейхан. В ноябре 2024 года индийская компания дополнительно приобрела у Equinor долю в ACG и акции BTC примерно за 60 млн долларов, увеличив свое участие в месторождениях до 2,925%, а в нефтепроводе — до 3,097%. Таким образом, Индия одновременно является покупателем азербайджанской нефти и инвестором в инфраструктуру ее добычи и транспортировки.

В нынешних условиях значение этого фактора возрастает. Индия остается чрезвычайно зависимой от импорта энергоносителей: в апреле—сентябре 2026 года зависимость страны от зарубежных поставок нефти составляла 88,1% потребления. За тот же период стоимость индийского нефтяного импорта выросла на 46,3%, до 90,6 млрд долларов, главным образом из-за роста мировых цен. Азербайджан не относится к крупнейшим поставщикам нефти в Индию и не способен заменить для нее основных ближневосточных или российских экспортеров. Однако именно высокая импортная зависимость заставляет Нью-Дели диверсифицировать источники и сохранять присутствие в нефтедобывающих регионах. В этом контексте политическое охлаждение с государством, где индийская государственная компания уже располагает активами более чем на миллиард долларов и у которого Индия непосредственно покупает нефть, становится экономически контрпродуктивным.

Есть и второй, потенциально более долгосрочный мотив — транспортный. Южный Кавказ важен для Индии как пространство между Ираном, Каспием, Россией и европейскими рынками. Азербайджан и Армения входят в Международный транспортный коридор «Север—Юг», а Нью-Дели рассматривает этот проект и иранский порт Чабахар как элементы собственной стратегии доступа к Евразии в обход Пакистана. Indian Express еще в контексте карабахского конфликта отмечал, что географическое положение Азербайджана и Армении делает регион важным для индийских маршрутов в Россию и Европу через Иран и Центральную Азию.

Здесь, однако, важно отделять официально заявленную повестку от стратегической логики. Пока нет оснований утверждать, что транспортные коридоры являются центральной темой именно нынешнего визита Джайшанкара. Но география диктует Нью-Дели необходимость поддерживать рабочие отношения с Баку. У Индии нет прямого сухопутного выхода в Центральную Азию: маршрут через Пакистан фактически закрыт, а нестабильность вокруг Ирана осложняет использование альтернативных коммуникаций. Indian Express в августе 2026 года вновь отмечал, что география остается одним из основных ограничителей индийской политики в Центральной Азии, тогда как Чабахар и коридор «Север—Юг» призваны компенсировать этот недостаток. Поэтому политическое отчуждение от Азербайджана — одного из ключевых государств западного каспийского пространства — объективно ограничивало бы индийский маневр.

Изменение ситуации вокруг армяно-азербайджанского конфликта также расширяет возможности Нью-Дели. Индийская политика в предыдущие годы формировалась в условиях военного противостояния, когда укрепление Армении неизбежно воспринималось Баку через призму баланса сил. Теперь у Индии появляется больше возможностей доказывать, что сотрудничество с Ереваном не направлено на политическую изоляцию Азербайджана. Это не означает отказа от Армении: Нью-Дели скорее пытается перейти от логики выбора между двумя странами к самостоятельным отношениям с каждой из них.

Именно поэтому было бы преждевременно называть поездку Джайшанкара стратегическим разворотом. Индия продолжает тесное сотрудничество с Арменией, включая оборонную сферу; Азербайджан сохраняет особые отношения с Пакистаном и Турцией; фундаментальные расхождения сторон не исчезли. Более точное определение происходящего — политическая декомпрессия. Нью-Дели пытается не сменить партнера на Южном Кавказе, а избавиться от ситуации, при которой любое укрепление связей с Ереваном автоматически ухудшает отношения с Баку.

Для Азербайджана эта формула также выгодна. Индия — один из крупнейших мировых рынков энергоресурсов, быстро растущая экономика и потенциальный источник инвестиций, технологий и фармацевтической продукции. К этому добавляется уже сформировавшийся человеческий поток: в 2025 году Азербайджан посетили 166 944 индийских туриста, благодаря чему Индия стала четвертым крупнейшим источником въездного туризма после России, Турции и Ирана. Между двумя странами действует прямое авиасообщение. Для Баку поэтому нет необходимости выбирать между Исламабадом и Нью-Дели: отношения с Индией могут развиваться как отдельное направление внешней политики, не затрагивая стратегического партнерства с Пакистаном.

В результате за визитом Джайшанкара просматривается более сложный расчет, чем простое «потепление отношений». Индия сталкивается с противоречием между политической конфигурацией последних лет и собственными долгосрочными интересами. С одной стороны — партнерство с Арменией и конфликт с Пакистаном, сближавшие Баку с противоположным лагерем. С другой — закупки азербайджанской нефти, инвестиции ONGC Videsh, растущие торговые и туристические связи, а также географическое значение Азербайджана для индийского выхода к Евразии. Чем весомее становится вторая группа факторов, тем дороже для Нью-Дели сохранение первой логики в неизменном виде.

Поэтому главный результат нынешней дипломатической активизации следует искать не в возможной смене союзов. Индия не меняет Армению на Азербайджан, а Азербайджан не меняет Пакистан на Индию. Нью-Дели пытается добиться более сложной вещи — сделать отношения с Баку самостоятельными, чтобы они определялись индийскими интересами в энергетике, торговле и евразийской связанности, а не исключительно отношениями Индии с Арменией и Пакистаном.

Если этот подход закрепится, визит Джайшанкара может стать точкой перехода от политики взаимных раздражителей к модели управляемых разногласий. Индия получает возможность сохранить стратегическое партнерство с Арменией, одновременно расширяя пространство взаимодействия с крупнейшей экономикой Южного Кавказа. Азербайджан, в свою очередь, может развивать отношения с одной из ведущих экономик мира, не ставя под сомнение тесные связи с Пакистаном. Главный вопрос теперь заключается в том, удастся ли Баку и Нью-Дели превратить нынешнюю дипломатическую разрядку в устойчивую самостоятельную повестку, которая больше не будет зависеть от армяно-пакистанского фактора.

Заур Нурмамедов
Источник

Что скрывается за витриной COP17 и на какие вопросы Баку ждет ответа от Еревана

Проведение COP17 по биоразнообразию в Ереване дает Армении редкую возможность провести масштабный международный ребрендинг. На две недели страна оказывается в центре глобальной экологической дипломатии, получает тысячи иностранных гостей, контакты высокого уровня и международную трибуну, позволяющую представить Армению уже не через привычную конфликтную повестку Южного Кавказа, а как государство, претендующее на роль ответственного участника глобальной политики защиты природы.

Ереван этого и не скрывает. Премьер-министр Никол Пашинян, говоря о COP17, прямо связывает проведение конференции с повышением международной узнаваемости Армении и экономическим эффектом от приезда более 15 тысяч участников. Поэтому было бы наивно рассматривать COP17 исключительно как природоохранное мероприятие. Для армянского руководства это одновременно инструмент мягкой силы, дипломатический ресурс и возможность укрепить новый международный образ страны.

Но у этой стратегии есть уязвимость: экологический имидж значительно легче создать, чем подтвердить. Чем громче Армения будет говорить в Ереване о сохранении биоразнообразия, ответственности государств и необходимости переходить от деклараций к практическим действиям, тем труднее будет избежать вопроса о том, насколько сама страна соответствует стандартам, которые намерена продвигать с позиции председателя COP17. И здесь международная конференция из удобной имиджевой площадки способна превратиться для Еревана в своеобразный экологический аудит.

Для Азербайджана этот вопрос принципиален. Баку на протяжении многих лет обвиняет Армению в нанесении масштабного экологического ущерба и использует в отношении ряда таких действий предельно жесткое определение — «экологический террор». Азербайджанские государственные структуры связывали его с загрязнением трансграничных рек, уничтожением лесных массивов, эксплуатацией природных ресурсов на территориях, находившихся под армянским контролем, и другими последствиями многолетнего конфликта.

Сам термин является политико-правовой квалификацией азербайджанской стороны, однако стоящие за ним экологические вопросы невозможно автоматически списать на политическую риторику. Особенно когда речь идет о трансграничных водах, где последствия хозяйственной деятельности одного государства непосредственно затрагивают другое.

Наиболее наглядный пример — Охчучай, берущий начало в Армении, проходящий через Зангиланский район Азербайджана и впадающий в Араз. Баку неоднократно заявлял о загрязнении реки промышленными отходами, связывая проблему прежде всего с горнодобывающей деятельностью на территории Армении. Азербайджанская сторона сообщала о выявлении в воде повышенных концентраций тяжелых металлов и ставила вопрос об экологической ответственности на международном уровне.

Именно Охчучай превращается в неудобный символ противоречия между международной экологической риторикой Еревана и претензиями его соседа. Потому что загрязнение трансграничной реки невозможно локализовать внутри политической границы. Вода не признает пограничных пунктов, а тяжелые металлы не меняют химический состав в зависимости от того, какую позицию занимает то или иное государство в региональном конфликте.

Поэтому сильная позиция Азербайджана здесь заключается не в максимальном повышении градуса обвинений, а, наоборот, в переводе дискуссии из политической плоскости в измеряемую. Лабораторные показатели, международный мониторинг, независимый отбор проб, открытые экологические данные и установление конкретных источников загрязнения способны сказать значительно больше, чем десятки политических заявлений.

Именно такой подход создает для армянского председательства наиболее сложную дилемму. Если Ереван действительно выступает за международную экологическую ответственность, почему аналогичный принцип не должен применяться к трансграничным рекам Южного Кавказа? Если COP17 провозглашает необходимость научно обоснованных решений, почему не создать международно верифицируемый механизм мониторинга Охчучая и других трансграничных вод? Если Армения уверена, что претензии Баку политизированы, то независимый мониторинг как раз способен подтвердить или опровергнуть их.

Отказ от подобного подхода выглядел бы значительно менее убедительно, чем согласие на него. Тем более что вопросы к экологической политике Армении возникают не только в Азербайджане. Горнодобывающий сектор давно является предметом острых внутренних дискуссий в самой стране. Армянские экологические организации поднимают вопросы воздействия промышленности на водные ресурсы, охраняемые территории и биоразнообразие. Поэтому попытка представить все экологические претензии к Еревану исключительно как элемент азербайджано-армянского противостояния была бы слишком удобным, но слабым объяснением.

Именно здесь проявляется парадокс COP17. Получив право председательствовать на глобальной конференции по биоразнообразию, Армения приобретает международный статус, но вместе с ним — повышенную ответственность. Страна-хозяйка уже не может просто требовать прозрачности от остальных. Она сама оказывается под увеличительным стеклом.

Особую политическую интригу создает позиция Азербайджана относительно участия в конференции. На момент подготовки материала Баку официально не объявил о направлении делегации в Ереван и уровне возможного представительства. 15 октября Пашинян заявил, что Турция будет представлена на министерском уровне, однако подтверждения участия Азербайджана он пока не получил.

Это обстоятельство существенно меняет политическую конфигурацию вокруг COP17. Если Азербайджан решит направить делегацию в Ереван, конференция может приобрести дополнительное измерение. Баку получит возможность поставить вопросы трансграничного загрязнения и экологической ответственности непосредственно на международной площадке, проходящей в самой Армении. Причем делать это целесообразно не языком политической конфронтации, а через требование независимого мониторинга, прозрачности данных и создания постоянных механизмов трансграничного экологического контроля.

Такой шаг имел бы значительно больший эффект, чем демонстративное соревнование экологических нарративов. После проведения COP29 в Баку Азербайджану нет необходимости доказывать способность принимать глобальные экологические мероприятия. Гораздо интереснее использовать накопленный дипломатический опыт для постановки конкретного вопроса: готово ли государство, принимающее COP17, распространить декларируемые принципы экологической ответственности на отношения с собственными соседями?

Если же Баку решит не участвовать, это тоже будет политическим сигналом. Однако в таком случае возникнет другая проблема: Ереван получит значительно больше пространства для формирования регионального экологического нарратива без непосредственного присутствия Азербайджана. Поэтому вопрос участия — это не протокольная деталь, а выбор между двумя моделями поведения: дистанцироваться от армянской площадки или использовать ее для продвижения собственной экологической аргументации.

При любом сценарии Азербайджану важно не позволить свести дискуссию к тому, кто успешнее провел собственную COP. COP29 в Баку и COP17 в Ереване относятся к разным конвенциям ООН и решают разные задачи. Соревнование вывесок здесь бессодержательно. Гораздо важнее соревнование результатов.

Именно в этой точке экологическая тема неожиданно соприкасается с мирным процессом между Азербайджаном и Арменией. Настоящая нормализация не заканчивается подписанием политических документов. Она предполагает способность соседних государств совместно решать проблемы, которые невозможно устранить государственной границей: управление водными ресурсами, загрязнение рек, деградацию земель, защиту экосистем и промышленное воздействие на окружающую среду.

В этом смысле экология может стать одним из наиболее объективных индикаторов готовности Армении к новому формату отношений с Азербайджаном. Политические заявления допускают множество интерпретаций. Химический анализ воды — значительно меньше.

Ереван мог бы использовать COP17 для продвижения конкретных механизмов регионального экологического сотрудничества: предложить регулярный международно верифицируемый мониторинг трансграничных рек, наладить обмен экологическими данными, создать механизм раннего уведомления о промышленных проектах с потенциальным трансграничным воздействием и обеспечить участие независимых экспертов в исследовании экологически чувствительных объектов.

Подобная инициатива позволила бы перевести накопившиеся между Арменией и Азербайджаном экологические вопросы из политической плоскости в профессиональный и научный формат. Для Баку принципиальное значение имеет получение объективных данных о состоянии трансграничных вод и возможных источниках загрязнения, тогда как для Еревана такой механизм стал бы возможностью продемонстрировать прозрачность собственной экологической политики и готовность к практическому взаимодействию с соседями.

Одновременно согласие на международный мониторинг означало бы готовность Армении подкрепить заявляемые на COP17 принципы конкретными действиями. Именно поэтому конференция может стать для Еревана не только крупным международным мероприятием, но и серьезной проверкой способности превратить глобальную экологическую риторику в реальные механизмы региональной ответственности и сотрудничества.

Ереван, безусловно, уже получает определенный дипломатический дивиденд. Международные делегации приезжают в Армению, страна находится в центре внимания структур ООН, а власти получают возможность демонстрировать глобальной аудитории образ государства, включенного в решение общемировых проблем. Для небольшой страны это серьезный ресурс мягкой силы.

Однако председательство не выдает автоматический сертификат экологической добросовестности. Напротив, чем выше статус площадки, тем выше требования к ее хозяину. Нельзя убедительно призывать мир защищать биоразнообразие и одновременно рассчитывать, что вопросы о трансграничном загрязнении, добывающей промышленности и экологических последствиях многолетнего конфликта будут признаны неудобными и поэтому исключены из дискуссии.

Особенно символично, что COP17 должна оценить прогресс международного сообщества в реализации Куньминско-Монреальской глобальной рамочной программы в области биоразнообразия. Логика конференции проста: время деклараций постепенно заканчивается, наступает время проверяемых результатов. Ту же формулу неизбежно придется применять к председательству Армении.

Поэтому главный вопрос COP17 для Еревана заключается не в том, сколько президентов, министров и международных чиновников посетят Армению. И даже не в том, насколько безупречно будет организована конференция.

Вопрос заключается в другом: готова ли Армения распространить принципы экологической ответственности, которые будет отстаивать перед миром, на собственную деятельность и отношения с соседями?

Если да, Ереван получает возможность превратить COP17 из имиджевого проекта в инструмент реальной региональной трансформации. Если нет, контраст между международной риторикой и региональной практикой станет только заметнее.

Именно поэтому Азербайджану не следует спорить с экологической витриной, которую Ереван строит вокруг COP17. Гораздо эффективнее потребовать проверить, что находится за этой витриной.

Охчучай и другие трансграничные водные ресурсы, воздействие горнодобывающей промышленности, открытые экологические данные, независимый мониторинг и ответственность за последствия хозяйственной деятельности — вот поле, где политический пиар заканчивается и начинаются факты.

Если Азербайджан примет участие в COP17, именно эта повестка способна стать наиболее содержательной линией его присутствия в Ереване. Если решение будет иным, те же вопросы необходимо последовательно продвигать через международные институты и механизмы Конвенции.

В обоих случаях Армения оказывается перед весьма неудобным противоречием. Получив глобальную трибуну для разговора о защите природы, она одновременно предоставила своим критикам глобальную трибуну для разговора о собственной экологической ответственности.

Поэтому COP17 может стать для Еревана либо подтверждением нового международного статуса, либо дорогостоящей экологической декорацией. Разницу между этими двумя сценариями определят не лозунги и не количество иностранных гостей, а готовность Армении согласиться на тот же принцип, который лежит в основе самой конференции: экологическая ответственность должна быть измеримой, прозрачной и одинаковой для всех — в том числе для страны, которая председательствует.

Заур Нурмамедов
Источник

TRIPP меняет транспортную карту Южного Кавказа — и ставит Грузию перед выбором

Премьер-министр Грузии Ираклий Кобахидзе заявил, что Тбилиси не рассматривает TRIPP как конкурента существующим транзитным маршрутам через Грузию. По его словам, с 2020 года грузооборот по Среднему коридору вырос в семь раз, поэтому появление новых маршрутов является объективной необходимостью. TRIPP, считает грузинский премьер, скорее дополнит существующую транспортную систему, чем создаст для неё серьёзную угрозу. Высокий интерес к проекту глубоководного порта Анаклия Кобахидзе также назвал свидетельством сохраняющейся привлекательности грузинского направления.

Такая позиция понятна с экономической и политической точки зрения. Для Тбилиси гораздо удобнее говорить о расширении рынка, чем о появлении нового конкурента. Грузинская модель транзита во многом построена на выгодном географическом положении страны и её роли связующего звена между Азербайджаном, Чёрным морем, Турцией и европейскими рынками. Признание того, что альтернативные маршруты способны изменить эту конфигурацию, означало бы необходимость заново доказывать устойчивость собственного транзитного преимущества.

Однако вопрос заключается не в том, является ли TRIPP конкурентом Среднему коридору в целом. Полное совпадение между маршрутами отсутствует. Важнее другое: за какие именно грузы и направления они будут конкурировать и как появление новых связей изменит распределение транзитных потоков в регионе.

TRIPP — «Маршрут Трампа для международного мира и процветания» — связан с договорённостями по армяно-азербайджанскому урегулированию, достигнутыми при посредничестве США в Вашингтоне в августе 2025 года. Проект предусматривает создание транспортного сообщения через юг Армении, которое должно связать основную территорию Азербайджана с Нахчываном и обеспечить более прямую связь с Турцией. В январе 2026 года Армения и США представили рамочную модель реализации проекта, а в мае стороны договорились о создании совместной структуры для его развития. Это показывает, что TRIPP постепенно переходит из категории политической инициативы в сферу практической подготовки.

Для Азербайджана значение проекта очевидно: новая связь с Нахчываном и Турцией расширяет возможности транспортной диверсификации. Для Турции это дополнительный сухопутный выход к Азербайджану и далее к Центральной Азии. Для Армении значение может оказаться ещё более масштабным.

Ереван заинтересован в том, чтобы выйти из многолетней транспортной изоляции и превратить свою территорию в часть региональной инфраструктуры. В этом смысле TRIPP для Армении — не просто участок дороги между Азербайджаном и Нахчываном. Это потенциальный инструмент возвращения страны в восточно-западные торговые связи. Если транспортные коммуникации с Азербайджаном и Турцией будут восстановлены, Армения сможет получить доходы от транзита, привлечь инвестиции в инфраструктуру и укрепить собственную роль в региональной экономике.

Именно здесь интересы Армении начинают непосредственно пересекаться с интересами Грузии. До сих пор грузинская территория была одним из основных сухопутных мостов между Азербайджаном и Турцией и важнейшим звеном Транскаспийского маршрута. Появление работающих альтернатив на армянской территории потенциально размывает эту роль.

Речь при этом не обязательно идёт о вытеснении Грузии. Более вероятен другой сценарий: в регионе появится несколько маршрутов, между которыми перевозчики смогут выбирать в зависимости от стоимости, скорости и надёжности. Для грузинской экономики это означает, что география сама по себе уже не будет достаточным преимуществом. Придётся конкурировать за конкретные грузопотоки.

Именно поэтому аргумент о семикратном росте грузооборота Среднего коридора не снимает вопроса о конкуренции. Рост рынка действительно создаёт возможности для нескольких транспортных направлений. Но одновременно он повышает ценность наиболее прибыльных грузов. Перевозчику в конечном счёте безразлично, какой маршрут считается политически главным. Его интересуют тарифы, сроки доставки, количество пограничных процедур, пропускная способность и предсказуемость перевозки.

В этом отношении появление TRIPP может изменить не столько сам Средний коридор, сколько баланс внутри него. Если часть грузов между Азербайджаном, Турцией и европейскими рынками получит более удобный альтернативный маршрут, доля Грузии в общем транзитном потоке может измениться даже при продолжающемся росте перевозок через страну.

Особое значение по этой причине приобретает Анаклия. Этот глубоководный порт способен укрепить грузинское направление и дать ему преимущество там, где сухопутные альтернативы не могут полностью заменить морскую логистику. Но интерес к Анаклии сам по себе не доказывает отсутствия конкуренции. Скорее, он показывает, что Грузии необходимо усиливать те элементы своей транспортной системы, которые позволяют ей оставаться привлекательной в условиях появления новых маршрутов.

В конечном счёте для Тбилиси речь идёт не о защите одного конкретного маршрута, а о способности встроиться в меняющуюся региональную систему. Если Грузия сможет предложить эффективную связку железных дорог, портов и автомобильных перевозок, новые сухопутные маршруты не обязательно приведут к сокращению её роли. Напротив, несколько взаимосвязанных направлений могут увеличить общий объём торговли.

Но для этого Тбилиси придётся учитывать интересы других участников процесса. Азербайджан заинтересован в диверсификации своих транспортных связей и укреплении сообщения с Нахчываном. Армения стремится открыть коммуникации и получить экономическую выгоду от своего положения между крупными рынками. Турция заинтересована в расширении сухопутных связей с Азербайджаном и Центральной Азией. Для государств Центральной Азии важна возможность получить дополнительные и более устойчивые выходы на европейские рынки.

Все эти интересы не обязательно совпадают с грузинскими. Но именно их совокупность и формирует новую транспортную географию Южного Кавказа. Поэтому Тбилиси было бы ошибочно оценивать TRIPP исключительно с позиции того, сколько грузов он потенциально может отнять у грузинского транзита. Гораздо важнее понять, какую роль Грузия сможет занять в системе, где у каждого крупного игрока появляется больше одного варианта.

Это особенно важно потому, что конкуренция между маршрутами не исключает сотрудничества между ними. Вполне возможно, что в будущем грузопотоки будут распределяться между грузинским и армянским направлениями в зависимости от назначения, типа груза и условий перевозки. В таком случае Средний коридор не потеряет значение, но перестанет быть единственной логистической конфигурацией, способной связывать Каспий и европейские рынки.

Именно здесь находится главный вызов для грузинской транспортной стратегии. Тбилиси не может рассчитывать на то, что отсутствие альтернатив сохранит его транзитную роль. Регион постепенно переходит от модели одного доминирующего сухопутного маршрута к системе нескольких взаимосвязанных коридоров. Успешность Грузии будет зависеть от того, сможет ли она адаптироваться к этой системе, а не от того, удастся ли ей объявить один из новых маршрутов «неконкурентным».

Поэтому заявление Кобахидзе о TRIPP как о дополнении имеет основания, но только при одном важном условии: Грузия должна воспринимать расширение транспортной сети как общерегиональный процесс, а не только как вопрос сохранения собственного транзитного бизнеса.

Открытие новых маршрутов даёт Азербайджану возможность диверсифицировать транспортные связи, Армении — шанс на экономическую и транспортную реинтеграцию, Турции — расширить сообщение с Кавказом и Центральной Азией, а государствам Центральной Азии — получить дополнительные пути выхода на мировые рынки. Для Грузии же это означает необходимость заново подтвердить свою роль в формирующейся системе региональной связности.

TRIPP поэтому может оказаться одновременно дополнением и конкурентом. Он способен увеличить общий объём перевозок, но при этом изменить доли отдельных стран в транзитном бизнесе. И именно поэтому Тбилиси стоит смотреть на проект шире, чем через призму угрозы собственным маршрутам. В новой транспортной конфигурации Южного Кавказа выиграет не тот, кто громче заявит об отсутствии конкуренции, а тот, кто сумеет предложить участникам региона наиболее эффективное место в общей системе связности.

Заур Нурмамедов
Источник

Антииранские санкции превращают Южный Кавказ в поле геополитической конкуренции

Для Южного Кавказа санкции против Ирана давно перестали быть исключительно вопросом отношений Тегерана с Вашингтоном. Чем сильнее становится санкционное давление, тем острее перед Азербайджаном, Арменией и Грузией встает собственная геополитическая проблема: как сохранить торговые маршруты, экономические связи и пространство для маневра между Россией, Турцией и Западом.

Показательно, что именно сейчас помощник президента Азербайджана Хикмет Гаджиев заявил: санкции против Ирана создают серьезные экономические и деловые трудности для Азербайджана и негативно отражаются не только на самом Иране, но и на соседних странах. В тот же период российский президент Владимир Путин подчеркнул, что Азербайджан поддерживает реализацию международного транспортного коридора «Север — Юг», часть которого проходит через азербайджанскую территорию, а Россия готова предоставить финансирование для его развития.

На первый взгляд эти заявления относятся к разным темам. На деле они описывают одну и ту же геополитическую реальность. Иран является связующим звеном между Южным Кавказом, Россией, Персидским заливом и Южной Азией, а Азербайджан находится в самом центре этой системы. Железнодорожная часть «Север — Юг» через азербайджанскую территорию уже соединяет границы России и Ирана; Баку, Москва и Тегеран заявляли о планах довести грузопоток по маршруту до 15 млн тонн.

Поэтому для Азербайджана санкции против Ирана имеют двойной эффект. С одной стороны, Баку заинтересован в отношениях с США, Европой, Турцией и Израилем и не собирается отказываться от собственной внешнеполитической автономии. С другой — чрезмерное ограничение Ирана способно ударить по торговле, логистике, банковским расчетам и инфраструктурным проектам, в которых сам Азербайджан выступает не сторонним наблюдателем, а одним из ключевых участников.

В этом и заключается особенность позиции Баку. Азербайджан не обязан быть политическим союзником Ирана, чтобы быть заинтересованным в его экономической жизнеспособности. Более того, для Баку сильный и предсказуемый Иран может быть выгоднее с точки зрения региональной стабильности, чем Иран, отрезанный от международной торговли и превращенный в источник постоянных кризисов у южной границы Азербайджана.

Особенно важен здесь российский фактор. Москва рассматривает «Север — Юг» как один из способов расширить торговые связи с Ираном, Индией и странами Персидского залива в условиях ограниченного доступа к западным рынкам. Для России азербайджанский участок маршрута имеет стратегическое значение именно потому, что позволяет связать российскую транспортную систему с Ираном через относительно короткий сухопутный маршрут. Путин прямо заявил, что Россия готова предоставить необходимое кредитное финансирование для реализации проекта и ожидает выполнения Ираном своей части работ.

Получается своеобразный геополитический треугольник: Россия заинтересована в расширении южного направления своей торговли, Иран — в выходе на российский и азиатский рынки, а Азербайджан — в том, чтобы превратить свое географическое положение в источник транзитных доходов и политического влияния. Санкции, которые осложняют работу одного из участников этой системы, автоматически повышают издержки для остальных.

При этом на Южном Кавказе существует и другая сила — Турция. Анкара заинтересована прежде всего в развитии маршрутов, связывающих Турцию с Азербайджаном, Центральной Азией и Китаем. В этой архитектуре Иран одновременно является и конкурентом, и потенциальным транзитным партнером. Турецкая стратегия не требует полного исключения Ирана из региональной экономики: напротив, чем больше действующих маршрутов существует вокруг Кавказа, тем больше возможностей для торговли и транзита. Но одновременно Анкара заинтересована в том, чтобы ключевые транспортные потоки не зависели исключительно от Ирана или России.

Именно поэтому Южный Кавказ сегодня превращается не просто в территорию пересечения маршрутов, а в пространство конкуренции различных моделей региональной связанности. Российский «Север — Юг», турецко-азербайджанские проекты, европейский интерес к Среднему коридору и американская политика в регионе пересекаются на сравнительно небольшой территории. Аналитики отмечают, что конфликт вокруг Ирана уже усилил стратегическое значение Южного Кавказа, одновременно увеличив его транзитный потенциал и риски для безопасности и экономики.

Для Армении значение Ирана еще более чувствительно. После десятилетий региональной изоляции Ереван рассматривает южное направление как один из важнейших каналов внешней торговли и потенциального транспортного выхода. Поэтому армянский интерес заключается в сохранении функционирующей границы с Ираном и возможности использовать ее независимо от того, насколько сложными становятся отношения Тегерана с Западом.

Но Ереван находится в более сложном положении, чем Баку. Армения одновременно стремится углублять отношения с США и Европой, нормализовать отношения с Азербайджаном и Турцией и при этом не потерять один из немногих стабильных внешнеторговых маршрутов. В результате для нее вопрос санкций против Ирана становится вопросом поиска баланса: насколько далеко можно идти навстречу западным требованиям, не создавая дополнительных ограничений для собственной экономики.

Грузия находится в несколько иной позиции. Ее стратегическое преимущество — Черное море и связь с европейскими рынками, поэтому прямой зависимости от Ирана у Тбилиси меньше. Однако грузинская территория и порты также являются частью более широкой транспортной конкуренции между Востоком и Западом. Любое дополнительное ограничение торговли с Ираном в конечном счете уменьшает количество возможных маршрутов и партнеров, а значит, сужает экономическое пространство для всего региона.

В этом контексте особенно важно, что три страны Южного Кавказа не формируют единого политического блока вокруг Ирана. Их интересы различаются, а отношения с Россией, Турцией, США и ЕС находятся на разных уровнях. Общим является другое: ни одна из них не заинтересована в том, чтобы региональная география превращалась в систему жестко закрытых экономических зон.

Для Азербайджана это особенно очевидно. Баку одновременно развивает отношения с Москвой, Анкарой, Вашингтоном, Брюсселем и другими центрами силы. Сам Гаджиев в сегодняшнем выступлении вновь подчеркнул принцип стратегической автономии Азербайджана. На этом фоне нежелание Баку поддерживать последствия, которые санкции против Ирана создают для его собственной экономики, выглядит не как исключение из внешнеполитической линии, а как ее продолжение.

Именно здесь возникает главный геополитический парадокс. США и их партнеры могут рассматривать санкции как инструмент давления на Тегеран, тогда как для соседей Ирана последствия выглядят иначе: это дополнительные риски для торговли, транзита и финансовой инфраструктуры. Россия, напротив, получает дополнительный стимул развивать «Север — Юг» как альтернативный маршрут на юг, но для этого ей нужен работающий Иран и предсказуемая азербайджанская инфраструктура.

Турция при этом стремится не столько выбрать между российской и иранской моделями, сколько расширить собственное влияние на транспортную карту региона. Азербайджан пытается использовать конкуренцию крупных держав для укрепления собственной роли. Армения ищет дополнительные маршруты после долгой региональной изоляции. Грузия старается сохранить значение черноморского направления. У каждого государства своя мотивация, но общий интерес заключается в одном — не допустить, чтобы геополитическая конфронтация окончательно закрыла экономические каналы вокруг Кавказа.

Поэтому вопрос сегодня стоит не столько о том, «поддерживает» ли Южный Кавказ Иран, сколько о том, готов ли он платить экономическую цену за дальнейшее ужесточение давления на Тегеран. Для Баку, Еревана и Тбилиси эта цена может оказаться значительно выше, чем кажется из Вашингтона или европейских столиц.

Иран в этой конструкции становится своеобразным тестом на стратегическую автономию Южного Кавказа. Чем сильнее конкурируют Россия, Турция, США и ЕС за влияние в регионе, тем больше для местных государств значение каждого дополнительного торгового и транспортного направления. Поэтому сохранение экономических связей с Ираном может рассматриваться не как политический жест в пользу Тегерана, а как попытка сохранить максимально широкий набор вариантов в условиях новой геополитической конкуренции.

Именно поэтому заявление Гаджиева о последствиях санкций и слова Путина о «Север — Юг» оказались практически синхронными. Они показывают две стороны одной тенденции: Иран остается важной частью региональной инфраструктуры, а Южный Кавказ все меньше хочет, чтобы его транспортная и экономическая стратегия определялась исключительно противостоянием крупных держав.

Заур Нурмамедов
Источник

Армения — Китай: торговый рост, инфраструктурный дефицит и будущее «Перекрестка мира»

Армяно-китайская торговля в 2026 году резко прибавила в динамике. За январь–июль товарооборот двух стран достиг $1,8 млрд, увеличившись на 25,6% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. При этом армянский экспорт в Китай вырос почти на 80% — до $651,7 млн, тогда как импорт увеличился на 7,3%, до $1,2 млрд. Китай тем самым становится все более заметным направлением для армянской экономики, однако сама статистика одновременно показывает и другую сторону отношений: импорт из КНР по-прежнему значительно превышает экспорт Армении.

Еще важнее структура этого роста. В первом полугодии товарооборот с Китаем составил $1,47 млрд, увеличившись на 22,9%. Рост армянского экспорта был особенно быстрым, однако существенную роль в расширении поставок играли сырьевые и металлосодержащие товары, включая медные и молибденовые концентраты и драгоценные металлы. Поэтому говорить о полном структурном переломе армяно-китайской торговли пока преждевременно: увеличение объемов экспорта еще не означает появления широкой и устойчивой номенклатуры продукции с высокой добавленной стоимостью.

Для Еревана это создает двойную задачу. С одной стороны, необходимо расширять собственную экспортную базу и снижать зависимость от узкого круга товарных позиций. С другой — требуется обеспечить эффективную доставку товаров между Арменией и внешними рынками. И здесь торговая статистика напрямую упирается в транспортную инфраструктуру.

Показательно, что 22 сентября Армения и Китай подписали соглашение о международных автомобильных перевозках пассажиров и грузов. Документ должен упростить и сделать более надежными перевозки между двумя странами. Сам по себе он не создает нового транспортного коридора, но показывает, что растущая торговля уже требует более устойчивой физической связанности.

Именно на этом фоне Ереван продвигает «Перекресток мира» — широкую концепцию развития коммуникаций между Арменией, Азербайджаном, Турцией и Ираном. Армянские власти рассматривают ее как основу для превращения страны в региональный транспортный узел. Китай, в свою очередь, официально поддерживает развитие региональной связанности и рассматривает армянское направление в контексте более широких евразийских транспортных связей.

Однако между политической концепцией и работающей транспортной системой остается существенная дистанция. Для транзитного проекта недостаточно объявить выгодным географическое положение страны. Нужны дороги и железные дороги, тоннели, пограничные переходы, терминалы, таможенные процедуры, конкурентоспособные тарифы и, главное, грузопоток, которому экономически выгодно использовать данный маршрут. Именно с точки зрения этой практической составляющей «Перекресток мира» пока остается скорее стратегической рамкой, чем сформировавшейся транспортной системой.

Показательно, что проблемы с созданием такой системы Армения испытывает не только в рамках новой концепции. Уже более десяти лет страна реализует собственный коридор Север–Юг, который должен соединить северную и южную границы и обеспечить более эффективный выход к Ирану. Отдельные участки построены, однако полноценное завершение коридора продолжается поэтапно и требует новых финансовых ресурсов.

Особенно важен участок Сисиан–Каджаран в Сюнике. Новый 60-километровый маршрут должен существенно сократить существующую дорогу и повысить пропускную способность южного направления. Проект разбит на три участка — северный, тоннельный и южный; Азиатский банк развития финансирует строительство 27,1-километрового северного участка кредитом в €236 млн. В июле 2026 года армянские власти и АБР продолжали обсуждать финансовые, технические и правовые вопросы реализации проекта. По плану АБР, реализация этого участка рассчитана на 2025–2032 годы.

Сам масштаб работ хорошо показывает сложность задачи. На всем 60-километровом участке Сисиан–Каджаран предусматриваются 27 мостов, девять тоннелей и другие крупные инженерные сооружения. Одновременно продолжаются процедуры землеотвода: из 576 затрагиваемых проектом земельных участков на июнь 2026 года государство приобрело 190.

«Север–Юг» в данном случае важен не только как отдельная дорога. Он показывает, насколько капиталоемким, технически сложным и длительным для Армении является создание современной транспортной инфраструктуры даже в рамках национального проекта, который реализуется при поддержке международных финансовых институтов.

Именно поэтому опыт «Север–Юга» имеет прямое отношение к оценке перспектив «Перекрестка мира». Если строительство отдельных элементов внутренней транспортной сети требует многолетней реализации, значительных внешних кредитов и решения сложных инженерных и организационных вопросов, то превращение всей страны в крупный международный транзитный узел предполагает еще больший объем инвестиций и координации.

На этом фоне появление «Маршрута Трампа во имя международного мира и процветания» (TRIPP) меняет конфигурацию армянской транспортной стратегии. Проект TRIPP получил гораздо более конкретную институциональную конструкцию. Рамочное соглашение Армении и США предусматривает создание совместной TRIPP Development Company, в которой американской стороне предполагается предоставить 74% доли, а Армении — 26%. Компания должна участвовать в реализации инфраструктуры маршрута, призванного обеспечить транспортную связь через территорию Армении между основной частью Азербайджана и Нахчываном и создать звено Транскаспийского торгового маршрута. При этом соглашение подтверждает сохранение суверенитета и юрисдикции Армении над ее территорией.

Именно здесь возникает главный вопрос о будущем «Перекрестка мира». TRIPP не обязательно противостоит армянской концепции: Ереван официально рассматривает его как элемент более широкой стратегии региональной связанности. Но по уровню конкретизации эти проекты находятся на разных уровнях. «Перекресток мира» — это общая концепция открытия коммуникаций, тогда как TRIPP предусматривает конкретную институциональную структуру и определенное транспортное направление.

Если TRIPP будет реализован, и через Сюник действительно начнет работать устойчивый маршрут между Азербайджаном и Нахчываном, одна из ключевых практических функций «Перекрестка мира» окажется реализована уже посредством отдельного, конкретно оформленного механизма. Тогда значение самой концепции не исчезнет, но изменится.

Вместо самостоятельного инфраструктурного проекта «Перекресток мира» все больше может превращаться в зонтичную политико-экономическую рамку, объединяющую несколько направлений — TRIPP, будущие армяно-турецкие коммуникации, связи с Ираном и другие маршруты. И чем успешнее будут работать конкретные коридоры, тем меньше будет необходимость воспринимать «Перекресток мира» как отдельный транспортный проект.

Именно в этом заключается его главная неопределенность. Вопрос уже не в том, существует ли у концепции политическая поддержка. Она существует. Вопрос в том, какие самостоятельные экономические функции останутся у нее после появления работающих инфраструктурных механизмов.

Опыт Север–Юга делает этот вопрос еще более актуальным. Он показывает, что между политическим решением построить коридор и появлением полноценной транспортной системы может пройти много лет. Для «Перекрестка мира» это означает, что его будущее будет зависеть не только от политической воли Еревана и поддержки внешних партнеров, но и от способности одновременно финансировать несколько крупных инфраструктурных проектов, обеспечивать их техническую реализацию и формировать достаточный грузопоток.

При этом конкуренция за транзитные потоки уже идет в регионе. Азербайджан располагает работающей инфраструктурой Среднего и Север–Юг коридоров. За январь–июль 2026 года транзитные перевозки через страну превысили 9,1 млн тонн, что на 11,6% больше, чем годом ранее. Контейнерооборот порта Алят достиг 72 370 TEU, увеличившись на 20%. Параллельно продолжается модернизация Баку–Тбилиси–Карс и других элементов транспортной сети.

Грузия также продолжает вкладываться в собственный сегмент Транскаспийского маршрута. В июне Всемирный банк одобрил проект TC-GATE стоимостью $372 млн, направленный на увеличение железнодорожных грузовых мощностей, модернизацию автомобильных участков и устранение инфраструктурных узких мест. Общая стоимость проекта превышает $750 млн с учетом софинансирования международных институтов.

Таким образом, Армения выходит на рынок регионального транзита в момент, когда соседние страны уже обладают функционирующей инфраструктурой и продолжают ее расширять. Это означает, что для Еревана недостаточно просто открыть новые маршруты. Их необходимо сделать коммерчески конкурентоспособными — по стоимости, скорости, надежности и пропускной способности.

Для Китая именно эти параметры будут иметь большее значение, чем политическое название того или иного проекта. Рост армяно-китайской торговли создает потенциальную основу для расширения транспортных связей, но Пекину нужны маршруты, которые позволяют стабильно и экономически оправданно перемещать грузы между Азией и европейскими рынками.

Поэтому нынешняя ситуация дает Армении одновременно шанс и серьезный вызов. Шанс заключается в том, что растущая торговля с Китаем повышает экономическую ценность новых транспортных связей. Вызов — в том, что инфраструктуру еще предстоит создать, а часть необходимых проектов, как показывает опыт Север–Юга, требует долгих сроков и значительного внешнего финансирования.

В этой системе TRIPP может стать наиболее конкретным элементом новой транспортной архитектуры Армении. Если он заработает, а одновременно будут продвигаться связи с Турцией и Ираном, «Перекресток мира» получит материальную основу. Но парадокс заключается в том, что именно успех TRIPP способен одновременно уменьшить необходимость в «Перекрестке мира» как в самостоятельном проекте.

В таком случае главным достижением Еревана будет уже не сам факт существования концепции, а появление нескольких работающих маршрутов, способных генерировать транзитный доход и расширять внешнюю торговлю. «Перекресток мира» останется как стратегическая рамка, но его практическое содержание будут определять конкретные дороги, железнодорожные линии, пограничные переходы и грузовые потоки.

Для армяно-китайских отношений это особенно важно. Сегодня цифры показывают быстрый рост торговли, но еще не доказывают формирование нового крупного транзитного коридора через Армению. Следующий этап будет зависеть от того, сможет ли страна синхронизировать собственное инфраструктурное развитие с внешними проектами, привлечь необходимый капитал и предложить международным перевозчикам маршрут, который окажется конкурентоспособным уже не на уровне политических деклараций, а в ежедневной экономике грузовых перевозок.

Именно поэтому будущее «Перекрестка мира» остается открытым. Его судьбу определит не количество заявлений о региональной связанности, а то, насколько быстро Армения сможет превратить концепцию в физическую инфраструктуру и загрузить ее реальным товарным потоком. Рост торговли с Китаем создает для этого экономическую основу, «Север–Юг» демонстрирует масштаб и цену задачи, а TRIPP способен стать главным практическим испытанием того, сможет ли армянская транспортная стратегия перейти от концепций к работающим маршрутам.

Заур Нурмамедов
Источник

Мир не строится на реванше: почему Азербайджан поставил на паузу «Мост мира»

Решение азербайджанской стороны отложить запланированную на сентябрь встречу экспертов двух стран в Ереване в рамках инициативы гражданского общества «Мост мира» следует рассматривать не как отказ от диалога, а как сигнал о качестве среды, в которой этот диалог должен продолжаться. После десятилетий конфликта гражданская дипломатия действительно способна стать важным инструментом формирования доверия. Но она не может существовать в отрыве от политической и информационной реальности. Если пространство для диалога вновь заполняется риторикой территориальных претензий и отрицанием сложившихся после войны реалий, сама идея доверительных контактов оказывается под угрозой превращения в формальность.

«Мост мира» изначально был важен именно потому, что позволял выстраивать прямые контакты между представителями экспертного сообщества, журналистами и гражданскими структурами двух стран. После Вашингтонской встречи 8 августа 2025 года, ставшей одним из ключевых этапов продвижения азербайджано-армянской мирной повестки, значение такого взаимодействия только возросло. Взаимные визиты делегаций, встречи в Ереване, Баку, Цахкадзоре и Габале демонстрировали, что отношения постепенно переходят из логики конфликта в логику политического урегулирования и практического взаимодействия.

Именно поэтому нынешняя пауза заслуживает внимания. Она показывает существующее противоречие между дипломатическим треком и частью общественно-политической риторики в Армении. С одной стороны, существует заинтересованность в продвижении мирной повестки и нормализации отношений с Азербайджаном. С другой — в информационном и политическом пространстве периодически появляются заявления и кампании, которые вновь возвращают дискуссию к вопросам территориальной принадлежности, историческим претензиям и интерпретациям, не соответствующим логике постконфликтного урегулирования.

Особенно чувствительным примером стала реакция на визиты иностранных дипломатов в Карабахский и Восточно-Зангезурский регионы Азербайджана. Для Баку речь шла о реализации суверенного права проводить иностранных представителей по собственной территории, знакомить их с процессами восстановления и с культурно-историческим наследием региона. Последовавшая критика со стороны армянских политических и медийных кругов вновь продемонстрировала, насколько болезненным остаётся вопрос восприятия новой региональной реальности.

Здесь возникает принципиальный вопрос: может ли гражданская дипломатия эффективно выполнять функцию моста, если по другую сторону границы одновременно сохраняются нарративы, ставящие под сомнение саму основу этого нового порядка?

Ответ на него важен не только для «Моста мира». Он касается всего процесса нормализации. После завершения вооружённого конфликта мирный процесс неизбежно выходит за пределы переговорных залов. Он требует постепенного изменения политической культуры, языка публичной дискуссии и общественного восприятия соседней страны. Государства могут подписывать документы, открывать коммуникации и устанавливать контакты, однако устойчивость этих решений в конечном счёте зависит от того, насколько общественные и политические элиты готовы принять новую реальность.

Азербайджан в этом контексте последовательно исходит из того, что военный конфликт должен остаться в прошлом, а отношения между двумя государствами — строиться на принципах территориальной целостности, суверенитета и взаимного признания. Баку одновременно продвигает восстановление освобождённых территорий, развитие региональных коммуникаций и новые инфраструктурные проекты, включая инициативы, связанные с транспортной взаимосвязанностью Южного Кавказа. В этой логике мир рассматривается не как временная передышка после войны, а как основа для формирования новой региональной архитектуры.

Именно поэтому азербайджанская позиция заключается не в отказе от контактов, а в требовании содержательной основы для них. Диалог имеет смысл тогда, когда он способствует снижению напряжённости, формированию доверия и закреплению новой реальности, а не становится площадкой для воспроизводства прежних конфликтных нарративов.

Это особенно важно для гражданской дипломатии. Её ценность заключается не в самом факте встреч, фотографий и совместных мероприятий, а в способности постепенно менять общественное восприятие конфликта. Если же экспертный диалог проводится параллельно с публичными заявлениями, которые возвращают общество к прежней логике противостояния, возникает разрыв между формой и содержанием мирного процесса.

При этом пауза не обязательно должна означать движение назад. Напротив, она может стать способом проверить, насколько стороны действительно готовы к качественно новой модели отношений. Мирный процесс не может строиться только на дипломатических документах; он требует последовательности. Невозможно одновременно говорить о нормализации и сохранять пространство для реваншистских интерпретаций, способных поставить под сомнение достигнутые договорённости и новую территориально-политическую реальность региона.

Для Азербайджана это особенно принципиально после военных действий 2020 и 2023 годов. В Баку исход этих событий рассматривается как окончательное закрытие вопроса территориальной целостности страны и переход к послевоенному этапу. Поэтому любые попытки вновь интерпретировать территориальные вопросы через призму прежнего конфликта воспринимаются не как академическая дискуссия, а как потенциальная угроза устойчивости процесса нормализации.

В то же время именно здесь проходит граница между политической полемикой и устойчивым миром. Армения вправе обсуждать собственное прошлое, национальную память и исторические оценки. Но для межгосударственной нормализации принципиальное значение имеет другое: готовы ли политические и общественные силы страны окончательно принять существующие международно признанные границы и отказаться от политического использования территориальной темы в отношении Азербайджана.

Поэтому решение поставить «Мост мира» на паузу следует воспринимать как предупреждение о состоянии самого мирного процесса. Баку не закрывает дверь для диалога — напротив, сама логика его позиции предполагает продолжение контактов при наличии условий, позволяющих им работать на укрепление мира. Но гражданская дипломатия не может заменить политическую волю и не способна самостоятельно компенсировать противоречия между официальной мирной повесткой и конфликтными нарративами.

Настоящая проверка мирного процесса начинается именно тогда, когда исчезает непосредственная угроза войны. Пока конфликт продолжается, стороны вынуждены реагировать на очевидную опасность. После его завершения возникает гораздо более сложная задача — убедить общества отказаться от привычных представлений о противнике, признать новую реальность и принять мир не как временный компромисс, а как долгосрочную политическую норму.

С этой точки зрения нынешняя пауза вокруг «Моста мира» приобретает более широкий смысл. Азербайджан демонстрирует готовность продолжать движение от конфликта к сотрудничеству, но одновременно подчёркивает: мир не может быть односторонним проектом. Чтобы мост действительно соединял два берега, обе стороны должны признать, что прежняя эпоха закончилась. Иначе даже самый активный гражданский диалог рискует остаться лишь декорацией — тогда как устойчивый мир начинается с принятия реальности, а не с попытки её пересмотреть.

Заур Нурмамедов
Источник