Показательно, что именно сейчас помощник президента Азербайджана Хикмет Гаджиев заявил: санкции против Ирана создают серьезные экономические и деловые трудности для Азербайджана и негативно отражаются не только на самом Иране, но и на соседних странах. В тот же период российский президент Владимир Путин подчеркнул, что Азербайджан поддерживает реализацию международного транспортного коридора «Север — Юг», часть которого проходит через азербайджанскую территорию, а Россия готова предоставить финансирование для его развития.
На первый взгляд эти заявления относятся к разным темам. На деле они описывают одну и ту же геополитическую реальность. Иран является связующим звеном между Южным Кавказом, Россией, Персидским заливом и Южной Азией, а Азербайджан находится в самом центре этой системы. Железнодорожная часть «Север — Юг» через азербайджанскую территорию уже соединяет границы России и Ирана; Баку, Москва и Тегеран заявляли о планах довести грузопоток по маршруту до 15 млн тонн.
Поэтому для Азербайджана санкции против Ирана имеют двойной эффект. С одной стороны, Баку заинтересован в отношениях с США, Европой, Турцией и Израилем и не собирается отказываться от собственной внешнеполитической автономии. С другой — чрезмерное ограничение Ирана способно ударить по торговле, логистике, банковским расчетам и инфраструктурным проектам, в которых сам Азербайджан выступает не сторонним наблюдателем, а одним из ключевых участников.
В этом и заключается особенность позиции Баку. Азербайджан не обязан быть политическим союзником Ирана, чтобы быть заинтересованным в его экономической жизнеспособности. Более того, для Баку сильный и предсказуемый Иран может быть выгоднее с точки зрения региональной стабильности, чем Иран, отрезанный от международной торговли и превращенный в источник постоянных кризисов у южной границы Азербайджана.
Особенно важен здесь российский фактор. Москва рассматривает «Север — Юг» как один из способов расширить торговые связи с Ираном, Индией и странами Персидского залива в условиях ограниченного доступа к западным рынкам. Для России азербайджанский участок маршрута имеет стратегическое значение именно потому, что позволяет связать российскую транспортную систему с Ираном через относительно короткий сухопутный маршрут. Путин прямо заявил, что Россия готова предоставить необходимое кредитное финансирование для реализации проекта и ожидает выполнения Ираном своей части работ.
Получается своеобразный геополитический треугольник: Россия заинтересована в расширении южного направления своей торговли, Иран — в выходе на российский и азиатский рынки, а Азербайджан — в том, чтобы превратить свое географическое положение в источник транзитных доходов и политического влияния. Санкции, которые осложняют работу одного из участников этой системы, автоматически повышают издержки для остальных.
При этом на Южном Кавказе существует и другая сила — Турция. Анкара заинтересована прежде всего в развитии маршрутов, связывающих Турцию с Азербайджаном, Центральной Азией и Китаем. В этой архитектуре Иран одновременно является и конкурентом, и потенциальным транзитным партнером. Турецкая стратегия не требует полного исключения Ирана из региональной экономики: напротив, чем больше действующих маршрутов существует вокруг Кавказа, тем больше возможностей для торговли и транзита. Но одновременно Анкара заинтересована в том, чтобы ключевые транспортные потоки не зависели исключительно от Ирана или России.
Именно поэтому Южный Кавказ сегодня превращается не просто в территорию пересечения маршрутов, а в пространство конкуренции различных моделей региональной связанности. Российский «Север — Юг», турецко-азербайджанские проекты, европейский интерес к Среднему коридору и американская политика в регионе пересекаются на сравнительно небольшой территории. Аналитики отмечают, что конфликт вокруг Ирана уже усилил стратегическое значение Южного Кавказа, одновременно увеличив его транзитный потенциал и риски для безопасности и экономики.
Для Армении значение Ирана еще более чувствительно. После десятилетий региональной изоляции Ереван рассматривает южное направление как один из важнейших каналов внешней торговли и потенциального транспортного выхода. Поэтому армянский интерес заключается в сохранении функционирующей границы с Ираном и возможности использовать ее независимо от того, насколько сложными становятся отношения Тегерана с Западом.
Но Ереван находится в более сложном положении, чем Баку. Армения одновременно стремится углублять отношения с США и Европой, нормализовать отношения с Азербайджаном и Турцией и при этом не потерять один из немногих стабильных внешнеторговых маршрутов. В результате для нее вопрос санкций против Ирана становится вопросом поиска баланса: насколько далеко можно идти навстречу западным требованиям, не создавая дополнительных ограничений для собственной экономики.
Грузия находится в несколько иной позиции. Ее стратегическое преимущество — Черное море и связь с европейскими рынками, поэтому прямой зависимости от Ирана у Тбилиси меньше. Однако грузинская территория и порты также являются частью более широкой транспортной конкуренции между Востоком и Западом. Любое дополнительное ограничение торговли с Ираном в конечном счете уменьшает количество возможных маршрутов и партнеров, а значит, сужает экономическое пространство для всего региона.
В этом контексте особенно важно, что три страны Южного Кавказа не формируют единого политического блока вокруг Ирана. Их интересы различаются, а отношения с Россией, Турцией, США и ЕС находятся на разных уровнях. Общим является другое: ни одна из них не заинтересована в том, чтобы региональная география превращалась в систему жестко закрытых экономических зон.
Для Азербайджана это особенно очевидно. Баку одновременно развивает отношения с Москвой, Анкарой, Вашингтоном, Брюсселем и другими центрами силы. Сам Гаджиев в сегодняшнем выступлении вновь подчеркнул принцип стратегической автономии Азербайджана. На этом фоне нежелание Баку поддерживать последствия, которые санкции против Ирана создают для его собственной экономики, выглядит не как исключение из внешнеполитической линии, а как ее продолжение.
Именно здесь возникает главный геополитический парадокс. США и их партнеры могут рассматривать санкции как инструмент давления на Тегеран, тогда как для соседей Ирана последствия выглядят иначе: это дополнительные риски для торговли, транзита и финансовой инфраструктуры. Россия, напротив, получает дополнительный стимул развивать «Север — Юг» как альтернативный маршрут на юг, но для этого ей нужен работающий Иран и предсказуемая азербайджанская инфраструктура.
Турция при этом стремится не столько выбрать между российской и иранской моделями, сколько расширить собственное влияние на транспортную карту региона. Азербайджан пытается использовать конкуренцию крупных держав для укрепления собственной роли. Армения ищет дополнительные маршруты после долгой региональной изоляции. Грузия старается сохранить значение черноморского направления. У каждого государства своя мотивация, но общий интерес заключается в одном — не допустить, чтобы геополитическая конфронтация окончательно закрыла экономические каналы вокруг Кавказа.
Поэтому вопрос сегодня стоит не столько о том, «поддерживает» ли Южный Кавказ Иран, сколько о том, готов ли он платить экономическую цену за дальнейшее ужесточение давления на Тегеран. Для Баку, Еревана и Тбилиси эта цена может оказаться значительно выше, чем кажется из Вашингтона или европейских столиц.
Иран в этой конструкции становится своеобразным тестом на стратегическую автономию Южного Кавказа. Чем сильнее конкурируют Россия, Турция, США и ЕС за влияние в регионе, тем больше для местных государств значение каждого дополнительного торгового и транспортного направления. Поэтому сохранение экономических связей с Ираном может рассматриваться не как политический жест в пользу Тегерана, а как попытка сохранить максимально широкий набор вариантов в условиях новой геополитической конкуренции.
Именно поэтому заявление Гаджиева о последствиях санкций и слова Путина о «Север — Юг» оказались практически синхронными. Они показывают две стороны одной тенденции: Иран остается важной частью региональной инфраструктуры, а Южный Кавказ все меньше хочет, чтобы его транспортная и экономическая стратегия определялась исключительно противостоянием крупных держав.
Заур Нурмамедов
Источник
