Именно это противоречие и является главным в истории. Если Арагчи действительно получил санкцию на контакты, его пытаются наказать не за нарушение государственной линии, а за сам факт ведения переговоров с американцами. Если же министр вышел за установленные рамки, возникает вопрос о том, насколько четко сегодня работает вертикаль принятия решений. В обоих случаях проблема одна: после смерти Али Хаменеи внутри Ирана меняется не только состав руководства, но и механизм согласования стратегических решений.
Аналитики все чаще описывают эту систему не как прямой переход к власти военных, а как формирование новой «коалиции безопасности». Так, Хамидреза Азизи отмечает, что КСИР действительно стал влиятельнее, однако не вытеснил остальные институты: президент по-прежнему возглавляет Высший совет национальной безопасности, парламент сохраняет политический вес, Арагчи отвечает за формальную дипломатию, а верховный лидер остается главным источником кадровых назначений в силовом блоке. Поэтому речь пока идет не о военной диктатуре, а о более коллективной и силовой модели принятия решений.
Но эта оговорка не должна скрывать главного изменения. Война объективно усилила тех, кто контролирует силовой ресурс. Аналитики Critical Threats Group отмечают, что Моджтаба Хаменеи в августе провел серию назначений в высшем военном руководстве, выдвинув новое поколение жестких представителей КСИР. По их оценке, именно эти фигуры формируют новое ядро принятия решений и во многом связаны с приходом Моджтабы к власти.
Еще жестче ситуацию описывает ISW/CTP: аналитики фиксировали противостояние между командующим КСИР Ахмадом Вахиди и его окружением, с одной стороны, и более прагматичным блоком, в который входят Пезешкиан, Арагчи и спикер парламента Мохаммад Багер Галибаф, — с другой. В их оценке, силовое крыло пыталось ограничивать полномочия переговорной команды и не допускать, чтобы дипломаты самостоятельно определяли параметры возможного соглашения с Вашингтоном.
Именно поэтому Арагчи оказался в эпицентре конфликта. Он одновременно необходим системе и неудобен для ее наиболее жесткой части. Ирану нужен человек, способный разговаривать с американцами, потому что даже после войны Тегеран нуждается в экономической передышке, восстановлении нефтяных доходов и снижении риска нового конфликта. Но для силового крыла дипломатия допустима только как продолжение стратегии давления. Переговорщик должен иметь возможность говорить с противником, но не должен получать самостоятельного права определять, где заканчиваются требования Ирана.
Показательно, что после встречи Арагчи с американскими представителями критика пришла не только от депутатов. Агентство Tasnim, связанное с КСИР, обвинило министра в переговорах без разрешения и потребовало от него извинений. Патрик Клоусон из Washington Institute обращает внимание именно на этот эпизод как на признак того, что конфликт вокруг дипломатии проходит непосредственно через силовой информационный контур. Эксперт Али Альфонех, анализируя реакцию иранских СМИ на встречу Арагчи с американцами, также отмечает четкое расхождение: реформаторские и технократические медиа оценили переговоры положительно, тогда как жесткие и связанные с КСИР ресурсы назвали их ненужными и контрпродуктивными.
Это уже не спор о внешней политике. Это спор о том, кто внутри государства имеет право определять внешнюю политику.
На этом фоне особенно важна судьба Масуда Пезешкиана. Его положение значительно сложнее, чем может показаться. Он не является центром силовой политики Ирана, но именно его правительство несет основную политическую ответственность за экономику, социальную ситуацию и работу государственного аппарата. В результате президент превращается в своеобразный буфер между обществом и теми структурами, которые принимают стратегические решения в сфере безопасности.
Именно поэтому вопрос о Пезешкиане нельзя сводить к тому, является ли он «слабым президентом». Его проблема институциональная: он отвечает за последствия решений, которые не всегда принимает сам. Если переговоры с США провалятся, давление обрушится на правительство. Если экономика продолжит ухудшаться, виновным окажется кабинет. Если же переговоры дадут результат, радикальная часть системы может представить его как чрезмерную уступчивость.
Эксперт Алекс Ватанка из Middle East Institute обращает внимание на особенно показательный эпизод: слухи о возможной отставке Пезешкиана летом стали настолько серьезными, что их были вынуждены публично опровергать и его администрация, и офис Моджтабы Хаменеи. По мнению Ватанки, сама судьба президента стала своеобразным индикатором борьбы за направление Ирана после войны.
При этом Пезешкиан не обязательно является пассивной фигурой. Его угроза отставкой в случае блокирования дипломатических договоренностей, о которой сообщали различные источники, могла быть не только проявлением слабости, но и попыткой заставить верховное руководство разделить ответственность за выбранный курс. Если президент уходит, проблема не исчезает — она возвращается к тем институтам, которые фактически определяют стратегию государства. Поэтому сохранение Пезешкиана может быть выгодно и самому силовому центру: пока он остается президентом, значительная часть экономической и политической ответственности остается на гражданском правительстве.
В этом смысле кадровая борьба вокруг Арагчи может быть лишь первым уровнем более масштабного процесса. Отставка министра нефти Мохсена Пакнежада, произошедшая 4 октября, сама по себе не доказывает политической чистки: официально речь идет о личных обстоятельствах и ранее поданном прошении. Но совпадение по времени показательно. Нефть и дипломатия — два главных ресурса, которые необходимы Ирану после войны: первая обеспечивает государство деньгами, вторая создает возможность получить экономическую передышку.
Поэтому происходящее можно рассматривать как поиск новой системы ответственности. Кто отвечает за переговоры? Кто отвечает за нефтяные доходы? Кто отвечает за последствия войны? И кто в конечном итоге должен объяснять населению, почему страна оказалась в нынешнем положении?
Для Азербайджана этот процесс имеет непосредственное значение. Любое перераспределение влияния внутри Тегерана неизбежно отражается на северном направлении и на отношении Ирана к Баку. В марте Баку и Тегеран уже столкнулись с серьезным кризисом после атак беспилотников с территории Ирана по Нахчывану; азербайджанская сторона потребовала расследования. При этом Баку одновременно продолжал дипломатические контакты с Арагчи и подчеркивал необходимость прекращения военной эскалации и сохранения стабильности в регионе.
Для Азербайджана здесь особенно важен не сам факт усиления КСИР, а то, какая часть новой иранской системы получит больше влияния на политику в отношении соседей. Если верх возьмут прагматики, заинтересованные в восстановлении торговли, транзита и снижении региональной напряженности, Баку получит больше пространства для дипломатического маневра. Если же усилится логика постоянной мобилизации, подозрительности и поиска внешних угроз, отношения с соседями будут все чаще рассматриваться через призму безопасности.
При этом ослабление гражданского правительства в Иране не обязательно означает усиление влияния соседних государств. Напротив, более фрагментированная система может быть менее предсказуемой: отдельные силовые центры получают больше возможностей проводить собственную линию. Для Азербайджана это означает необходимость одновременно поддерживать политический канал с Тегераном и внимательно отслеживать действия силового аппарата, особенно в приграничном пространстве.
В итоге история с Арагчи показывает не распад иранской системы, а ее перестройку. Моджтаба Хаменеи формирует собственную вертикаль, КСИР получает больший вес, парламентские радикалы пытаются контролировать дипломатический аппарат, а Пезешкиан пытается сохранить для гражданского правительства пространство, необходимое для управления экономикой и переговоров.
Поэтому вопрос заключается не столько в том, уйдет ли Арагчи. Гораздо важнее, сохранится ли в Иране возможность проводить дипломатию как инструмент государственной политики, а не как исключительную прерогативу силового аппарата.
Если Тегерану потребуется экономическая передышка, Арагчи и Пезешкиан еще будут нужны системе. Если же руководство решит, что для сохранения режима важнее новая мобилизация и максимальная жесткость, давление на гражданский блок будет усиливаться.
И тогда кадровая борьба вокруг одного министра станет лишь первым признаком более глубокого изменения. Иран сейчас решает не вопрос о том, кто будет министром иностранных дел. Он решает, кто после войны будет иметь право говорить от имени государства — дипломат, президент, парламент, КСИР или новый верховный лидер. От ответа на этот вопрос будет зависеть не только будущее самой Исламской Республики, но и безопасность всего Южного Кавказа.
Заур Нурмамедов
Источник
Комментариев нет:
Отправить комментарий