Хаменеи погиб 28 февраля в первый день масштабной войны в результате совместных высокоточных авиаударов США и Израиля по Тегерану вместе с несколькими членами семьи и ближайшими советниками. По имеющимся данным, военная операция опиралась на детальную разведывательную информацию, позволившую нанести точечный удар по резиденции верховного лидера. Первоначально церемонию прощания планировали провести ещё в марте, однако её пришлось перенести из-за продолжавшихся боевых действий и необходимости восстановить систему обеспечения безопасности в условиях серьёзного ущерба критически важной инфраструктуре. Траурные мероприятия проходят на фоне хрупкого перемирия между Тегераном и Вашингтоном, что позволяет предположить: США и Израиль временно перешли от активной военной фазы к выжидательной стратегии, стремясь оценить, приведёт ли устранение верховного лидера к внутренней дестабилизации Ирана либо, напротив, подтолкнёт новое руководство к ещё более жёсткой конфронтации.
На протяжении всего своего правления Хаменеи последовательно выстраивал модель государства, главной задачей которой было сохранение режима в условиях постоянного внешнего давления. Придя к власти в 1989 году без харизмы и непререкаемого религиозного авторитета Рухоллы Хомейни, он компенсировал этот недостаток глубокой институциональной перестройкой политической системы. При его поддержке Корпус стражей исламской революции (КСИР) превратился из элитного военного формирования в один из ключевых центров политической и экономической власти, контролирующий значительную часть промышленности, финансового сектора и внешнеполитических проектов через сеть полугосударственных фондов и компаний. Одновременно Тегеран сформировал разветвлённую систему союзных вооружённых движений — от «Хезболлы» до йеменских хуситов, объединённых концепцией «Оси сопротивления», координация которой в значительной степени замыкалась лично на верховном лидере.
Подобная конструкция позволяла превращать внешнее давление со стороны США и Израиля в дополнительный источник внутренней легитимности, укрепляя представление о необходимости мобилизации общества перед лицом постоянной угрозы. Однако оборотной стороной этой стратегии стали многолетняя экономическая стагнация, усиление санкционного давления, масштабная эмиграция квалифицированных специалистов и повторяющиеся волны социальных протестов. В этих условиях развитие ядерной программы, рассматривавшийся Тегераном как главный инструмент стратегического сдерживания, одновременно становилось и одним из основных факторов роста международной напряжённости. Именно вокруг неё в конечном счёте сформировалось политическое обоснование военной кампании, поставившей иранское государство перед самым серьёзным испытанием со времён ирано-иракской войны.
Ослабление Ирана практически сразу изменило стратегические расчёты других региональных игроков. Особенно быстро на новую ситуацию отреагировала Турция, которая традиционно рассматривает Иран как одного из главных конкурентов за влияние на Ближнем Востоке, в Закавказье и Северном Ираке. На фоне стремления Вашингтона сократить прямое военное присутствие в регионе и более прагматичного подхода администрации Дональда Трампа Анкара получила возможность значительно активизировать собственную внешнюю политику. Турецкое руководство стремится закрепиться в роли одного из основных центров региональной стабильности, одновременно расширяя своё влияние в тех пространствах, где позиции Тегерана заметно ослабли.
Особый интерес в этой связи представляет северное направление иранской политики. Несмотря на азербайджанское происхождение самого Хаменеи, который, по свидетельствам современников, в неформальной обстановке нередко переходил на азербайджанский язык, это обстоятельство никогда не становилось фактором сближения с Баку. Напротив, руководство Исламской Республики традиционно воспринимало Азербайджан как потенциальный источник идеологического вызова, опасаясь роста национального самосознания многомиллионного азербайджанского населения северо-западных провинций Ирана.
После победы Азербайджана во Второй карабахской войне эта настороженность лишь усилилась. Тегеран болезненно воспринимал укрепление военно-политического союза Баку и Анкары, а также развитие сотрудничества Азербайджана с Израилем в сфере безопасности. В этих условиях Иран всё активнее развивал отношения с Арменией, рассматривая её как важный элемент сохранения регионального баланса. Даже официальные соболезнования президента Азербайджана Ильхама Алиева после гибели Хаменеи практически не повлияли на эту долгосрочную стратегическую логику. При этом положение самих иранских азербайджанцев продолжало оставаться неоднозначным: сохраняя заметное представительство в государственных структурах, они одновременно сталкивались с ограничениями в сфере культурной и языковой политики, что периодически становилось источником внутреннего недовольства.
Именно в такой сложной внутренней и внешнеполитической обстановке внезапная гибель верховного лидера поставила всю систему власти перед испытанием, к которому она готовилась на протяжении многих лет, но подошла в значительно менее устойчивом состоянии, чем предполагалось.
Назначение преемником его 56-летнего сына Моджтабы Хаменеи, утверждённого Советом экспертов в экстренном порядке ещё в марте, стало одним из наиболее дискуссионных решений в истории Исламской Республики. Формально процедура была выдержана в рамках действующей политико-религиозной системы, однако сам механизм передачи власти неизбежно породил ассоциации с квазидинастической моделью, что заметно расходится с революционной традицией 1979 года, провозглашавшей отказ от любых форм наследственного правления.
Не менее важным фактором остаётся вопрос религиозной легитимности нового рахбара. В отличие от своего отца и большинства наиболее авторитетных шиитских богословов, Моджтаба обладает лишь духовным званием ходжат аль-ислама и не относится к числу признанных высших религиозных авторитетов — марджа ат-таклид. Это существенно ограничивает его возможности выступать в качестве бесспорного арбитра внутри сложной системы отношений между государством и шиитским духовенством. В подобных условиях влияние религиозных институтов на принятие ключевых политических решений может постепенно снижаться, тогда как роль силовых структур, напротив, будет возрастать.
Наиболее очевидным бенефициаром подобной трансформации выглядит КСИР. За десятилетия правления Хаменеи КСИР превратился в организацию, сочетающую функции вооружённых сил, спецслужбы, крупнейшего экономического игрока и одного из главных архитекторов внешней политики страны. Ослабление личного авторитета нового верховного лидера объективно создаёт предпосылки для дальнейшего усиления позиций генералитета. При этом речь не обязательно идёт о формальном установлении военной диктатуры. Более вероятным представляется постепенное перераспределение реального центра принятия решений в пользу руководства КСИР при сохранении религиозных институтов в качестве важнейшего источника политической легитимности.
Вместе с тем и сам КСИР вряд ли следует рассматривать как полностью монолитную структуру. За годы существования внутри него сформировались различные группы влияния, отличающиеся взглядами на масштабы внешней экспансии, отношения с Западом и допустимые пределы экономических реформ. До сих пор подобные противоречия сглаживались авторитетом Хаменеи, который оставался последней инстанцией при разрешении наиболее чувствительных внутриполитических вопросов. После его смерти поиск нового баланса между различными центрами силы может стать одной из главных особенностей иранской политики в ближайшие годы.
Не менее серьёзные последствия ожидают и созданную Хаменеи систему региональных союзников. На протяжении десятилетий именно Тегеран обеспечивал стратегическую координацию действий «Оси сопротивления», выступая не только главным финансовым и военным донором, но и политическим центром принятия решений. Если внутри самого Ирана начнётся перераспределение власти, отдельные союзные формирования могут получить значительно большую самостоятельность. Это не означает неизбежного распада всей сети, однако повышает вероятность того, что решения о проведении отдельных операций будут приниматься на местах, а не исключительно после согласования с Тегераном. Подобная децентрализация способна сделать ситуацию на Ближнем Востоке ещё менее предсказуемой, увеличивая риск локальных кризисов и непреднамеренной эскалации.
В краткосрочной перспективе вероятность стремительного распада иранской государственности остаётся сравнительно невысокой. За десятилетия правления Хаменеи была создана разветвлённая система дублирующих институтов, позволяющая сохранять управляемость даже в условиях тяжёлых кризисов. Дополнительным фактором устойчивости может стать поддержка со стороны Китая и России, которые объективно не заинтересованы в возникновении нового очага масштабной нестабильности на Ближнем Востоке и, вероятно, будут стремиться сохранить функционирование иранских государственных институтов.
Для США и Израиля устранение Али Хаменеи стало безусловным военно-политическим успехом, однако стратегические последствия этой операции остаются далеко не однозначными. Ликвидация человека, на протяжении десятилетий концентрировавшего в своих руках основные рычаги управления, ещё не означает автоматического ослабления всей системы. Напротив, при определённых условиях Иран может трансформироваться в более закрытое и менее предсказуемое государство, где ключевые решения будут приниматься коллективным руководством силовых структур. Одновременно возрастает риск того, что часть региональных союзников Тегерана начнёт действовать значительно автономнее, усложняя возможности контроля над дальнейшей эскалацией.
Таким образом, смерть Али Хаменеи не завершила многолетний кризис вокруг Исламской Республики, а лишь открыла его новую фазу. Иран вступает в период глубокой трансформации, в ходе которой прежний баланс между духовной властью, силовыми структурами и политическими институтами неизбежно будет пересматриваться. От того, сумеет ли новое руководство сохранить внутреннее единство элит, удержать под контролем региональных союзников и адаптироваться к изменившейся международной обстановке, во многом зависит не только будущее самой Исламской Республики, но и архитектура безопасности всего Ближнего Востока. Пока же наиболее вероятным сценарием представляется не быстрая стабилизация, а продолжительный период высокой неопределённости, в котором любое серьёзное внутреннее противостояние способно изменить расстановку сил далеко за пределами Ирана.
Заур Нурмамедов
Источник
Комментариев нет:
Отправить комментарий