При этом армянский пример не следует воспринимать как прямую модель греко-турецкого взаимодействия: слишком различаются стратегические контексты Южного Кавказа и Эгейского моря. Однако он даёт возможность оценить, насколько Анкара готова использовать постепенную нормализацию и компромисс в качестве инструмента своей региональной политики.
Процесс армяно-турецкого сближения, десятилетиями остававшийся в состоянии стагнации, в последние годы заметно ускорился. Импульс ему придала Вторая Карабахская война, после которой изменился баланс сил на Южном Кавказе. Уже в 2022 году специальные представители двух государств провели серию встреч в Москве и Вене, положив начало регулярному политическому диалогу. Затем последовали практические шаги: с 1 января 2023 года были разрешены прямые грузовые авиаперевозки, в 2024–2026 годах стороны договорились ускорить открытие сухопутной границы для граждан третьих стран и обладателей дипломатических паспортов, обсудили проекты восстановления железной дороги Гюмри—Карс, линии электропередачи и расширение авиасообщения. С 11 марта 2026 года Turkish Airlines начала выполнять регулярные рейсы между Стамбулом и Ереваном. В мае Анкара впервые с начала 1990-х годов сняла часть ограничений на экономические связи с Арменией, а 11 мая стороны завершили необходимые бюрократические процедуры для запуска механизма прямой двусторонней торговли. Символическим жестом стало подписание протокола о совместной реставрации исторического моста Ани — сооружения, которое веками одновременно соединяло и разделяло два народа.
Турецкое руководство говорит об этом процессе с заметным удовлетворением. Вице-президент Турции Джевдет Йылмаз назвал нормализацию армяно-турецких отношений и мирный процесс на Южном Кавказе «чрезвычайно ценными», подчеркнув, что они способны стать примером для других регионов. Министр иностранных дел Хакан Фидан неоднократно заявлял, что правительство Никола Пашиняна предприняло важные шаги навстречу, и Анкара готова завершить процесс, как только будут созданы необходимые условия. В Ереване оценки звучат осторожнее: глава армянского МИД Арарат Мирзоян предпочитает говорить не о скором прорыве, а о надежде на конкретный прогресс в обозримом будущем.
Однако армяно-турецкая нормализация уже давно перестала быть исключительно двусторонним процессом. Её темпы в значительной степени определяются развитием отношений между Арменией и Азербайджаном. Именно Баку остаётся главным внешним фактором, влияющим на решения Анкары: Турция продолжает увязывать полную нормализацию с завершением армяно-азербайджанского мирного урегулирования. В результате армяно-турецкий диалог фактически развивается в рамках более широкой трёхсторонней конфигурации, где интересы Турции и Азербайджана остаются тесно взаимосвязанными.
Именно здесь возникает вопрос, который редко формулируется открыто, но всё чаще обсуждается в греческих дипломатических и экспертных кругах: что означает сближение Анкары и Еревана для Афин? На первый взгляд ответ выглядит неоднозначным. На протяжении десятилетий Армения воспринималась в Греции как естественный партнёр вследствие схожего настороженного отношения к турецкой региональной политике. Если армяно-турецкая нормализация завершится успешно, Турция получит дополнительный аргумент в пользу своего образа государства, способного урегулировать затяжные конфликты дипломатическими средствами. Для Афин это означает определённое ослабление привычного политического нарратива, в котором Греция и Армения воспринимались как государства, объединённые не только исторической памятью, но и сходным взглядом на роль Турции в регионе.
Вместе с тем такой сценарий имеет и другую сторону. Успешная нормализация открывает перед Анкарой новые возможности на Южном Кавказе — развитие транспортных коридоров, расширение экономических связей и участие в формировании новой региональной архитектуры. Именно поэтому Турция всё больше инвестирует дипломатические ресурсы в восточное направление. Это вовсе не означает, что она автоматически станет менее активной в Эгейском море: опыт последних десятилетий показывает, что турецкая дипломатия вполне способна одновременно вести переговоры сразу по нескольким кризисным направлениям. Тем не менее стремление закрепить за собой репутацию конструктивного регионального игрока объективно создаёт для Анкары дополнительные стимулы избегать резкой эскалации там, где она могла бы поставить под сомнение собственный образ.
Есть и экономическое измерение происходящего. Открытие армяно-турецкой границы и постепенное восстановление транспортных связей формируют новую логистическую конфигурацию Южного Кавказа. Если этот процесс будет доведён до конца, регион получит дополнительные маршруты, связывающие Чёрное море, Кавказ и Восточное Средиземноморье. В подобной системе Греция при достаточной политической гибкости также способна найти собственную нишу — не как участник армяно-турецкого диалога, а как элемент более широкой сети транспортных и энергетических коммуникаций между Европой и Кавказом.
На протяжении более тридцати лет фактическая изоляция Армении объективно усиливала значение существующих маршрутов через Азербайджан и Грузию, одновременно сохраняя высокую степень зависимости Еревана от России. Разблокирование армяно-турецкой границы потенциально меняет эту конфигурацию. Оно не отменяет ведущей роли азербайджанских транспортных проектов и не ослабляет стратегическое значение турецко-азербайджанского партнёрства, однако создаёт более сложную систему взаимосвязей, в которой появляется пространство для новых экономических и инфраструктурных инициатив.
Именно поэтому происходящее представляет интерес не только для непосредственных участников. Европейский союз уже несколько лет рассматривает Южный Кавказ как один из ключевых элементов своей политики транспортной связанности и диверсификации энергетических маршрутов. Для Брюсселя открытие границы означает возможность повысить устойчивость коммуникаций между Европой и Каспийским регионом. США традиционно поддерживают армяно-турецкую нормализацию как фактор долгосрочной региональной стабильности. Россия же объективно сталкивается с сокращением своего исключительного влияния по мере того, как Ереван получает альтернативные каналы взаимодействия.
В этом более широком геополитическом контексте Афины вряд ли заинтересованы в противодействии армяно-турецкому сближению. Формально возможности Греции воздействовать на процесс весьма ограничены. Диалог остаётся двусторонним, а его практическая реализация напрямую зависит от прогресса на армяно-азербайджанском треке. Турция продолжает связывать окончательную нормализацию с завершением мирного процесса между Ереваном и Баку, поэтому именно Баку во многом задаёт динамику событий.
Афины не участвуют в переговорном формате и не имеют оснований превращать армяно-турецкую нормализацию в ещё одно направление противостояния с Турцией. Теоретически Греция могла бы использовать площадки ЕС, добиваясь соблюдения общеевропейских стандартов в транспортных проектах. Однако подобная стратегия означала бы расходование значительного дипломатического капитала ради вопроса, который не относится к числу первоочередных национальных приоритетов. Сегодня греческая дипломатия сосредоточена прежде всего на собственных двусторонних проблемах с Турцией — разграничении морских пространств, воздушном пространстве, кипрском урегулировании и безопасности в Восточном Средиземноморье. На этом фоне попытки препятствовать процессу, который поддерживают Евросоюз и США, выглядели бы контрпродуктивно.
В самих Афинах отношение к нормализации далеко не однозначное. С одной стороны, снижение зависимости Армении от России и её постепенная интеграция в региональные экономические процессы отвечают интересам большинства западных государств, включая Грецию. С другой — успешное открытие границы неизбежно расширяет экономическое влияние Турции на Южном Кавказе и укрепляет её позиции как важнейшего транспортного узла. Поэтому для греческой дипломатии вопрос заключается не столько в том, состоится ли нормализация, сколько в том, каким окажется её долгосрочный баланс выгод и издержек для всей региональной архитектуры.
В конечном счёте Армения в этой конфигурации выступает не столько союзником или противником Греции, сколько своеобразным тестом на эволюцию турецкой внешней политики. Если Анкара действительно способна последовательно вести диалог с историческим противником, признавая символическую значимость общего прошлого — вплоть до совместной реставрации моста, — это свидетельствует о её готовности использовать дипломатию как полноценный инструмент. Однако из этого ещё не следует, что аналогичная логика автоматически распространится на отношения с Грецией. Южный Кавказ и Эгейское море относятся к различным стратегическим направлениям турецкой политики.
Поэтому армянский пример следует рассматривать скорее как показатель общего подхода Анкары к управлению региональными конфликтами, чем как прямую модель будущего греко-турецких отношений. Если дипломатическая гибкость Турции окажется устойчивой характеристикой её внешней политики, вероятность поиска компромиссов возрастёт и на других направлениях. Если же она останется инструментом, применяемым лишь там, где совпадают геоэкономические интересы, открываются новые транспортные коридоры и возникает возможность усилить собственные позиции, то армяно-турецкое примирение останется скорее исключением, чем началом более широкой трансформации.
Древнегреческий историк Фукидид писал, что «сильные делают то, что могут, а слабые терпят то, что должны». Спустя две с половиной тысячи лет этот тезис по-прежнему напоминает о том, что внешняя политика определяется прежде всего интересами государств. Главный вопрос для Афин сегодня заключается не в том, помирятся ли окончательно Анкара и Ереван, а в том, станет ли этот опыт свидетельством того, что Турция готова переносить логику постепенных компромиссов и на другие направления своей внешней политики. Ответ на него дадут не дипломатические декларации, а практика — покажет ли со временем Анкара такую же готовность к последовательному поиску взаимоприемлемых решений в Эгейском море, какую она демонстрирует сегодня на берегах Арпачая.
Заур Нурмамедов
Источник
Комментариев нет:
Отправить комментарий