Алжир и Азербайджан обнажили слабость политики Макрона

Французская дипломатия оказалась в положении, которое ещё несколько лет назад трудно было представить: страна, традиционно претендовавшая на роль одного из ведущих политических центров Европы и главного западного игрока в значительной части Африки, не может стабилизировать отношения даже с государством, с которым её связывают тесные экономические, исторические и человеческие контакты. Теперь очередным инструментом давления на Париж становятся удобрения, от поставок которых зависит работа французских аграриев.

Как передает Reuters, алжирские производители получили указание приостановить экспорт карбамида во Францию. По данным представителей отрасли и дипломатов, потенциальные ограничения могут затронуть около 30% французского импорта этого удобрения. При этом алжирские власти официально не объявляли о запрете, а французский МИД заявил, что не получал соответствующего уведомления. Поэтому говорить о полном прекращении поставок пока преждевременно. Тем не менее сам факт появления подобных сообщений свидетельствует о том, насколько далеко зашёл дипломатический конфликт.

Причины нынешнего обострения следует искать в решении французского президента Эмманюэля Макрона, принятом летом 2024 года, когда Франция поддержала план автономии Западной Сахары под суверенитетом Марокко. Для Алжира, выступающего за самоопределение населения спорной территории и поддерживающего фронт «Полисарио», этот шаг стал принципиальным внешнеполитическим вызовом. Париж укрепил позиции в отношениях с Рабатом, но одновременно резко осложнил диалог с Алжиром, недооценив последствия своего выбора.

В дипломатии решения редко существуют изолированно от общего контекста. Поддержка Марокко могла принести Франции определённые политические дивиденды, однако она же стала катализатором кризиса с другим важным государством Северной Африки. Проблема Макрона заключается не в самом праве Франции самостоятельно определять внешнеполитический курс, а в том, что Париж не смог предотвратить превращение разногласий по Западной Сахаре в затяжное противостояние, затронувшее торговлю и дипломатические контакты.

Экономические последствия уже измеримы. Согласно данным французской таможенной статистики, приведённым Reuters, французский экспорт в Алжир в 2025 году сократился примерно на 12%, до 4,2 млрд евро, а импорт из Алжира, состоящий преимущественно из нефти и газа, упал на 18%, до 5,1 млрд евро. В 2026 году негативная динамика продолжилась. При этом взаимная зависимость сторон никуда не исчезла: Франция заинтересована в сохранении экономических связей, а Алжир нуждается в доступе к европейским рынкам и технологиям.

Именно поэтому возможное прекращение поставок карбамида имеет значение, выходящее за пределы аграрного рынка. Азотные удобрения непосредственно влияют на себестоимость сельскохозяйственного производства, а Франция остаётся крупнейшим сельскохозяйственным производителем Европейского союза. Если импортёрам придётся срочно искать замену алжирской продукции, это может увеличить расходы на закупки и логистику. Даже при отсутствии физического дефицита переход на альтернативных поставщиков способен обойтись дороже.

Разумеется, говорить о неизбежном параличе французского сельского хозяйства оснований нет. На мировом рынке существуют другие производители удобрений, а конечные последствия будут зависеть от продолжительности ограничений, цен и доступности свободных объёмов. Но Алжиру необязательно наносить Франции катастрофический экономический ущерб. Достаточно создать дополнительные издержки в чувствительной отрасли, чтобы усилить давление на правительство, уже сталкивающееся с внутренними политическими и социальными проблемами.

Французские фермеры неоднократно выходили на протесты из-за роста производственных затрат, регулирования и условий конкуренции. Поэтому возможное удорожание удобрений способно стать дополнительным раздражителем в отношениях между аграрным сектором и властями. Для Макрона, чьи политические возможности на заключительном этапе президентского срока серьёзно ограничены внутренним кризисом, подобные осложнения особенно нежелательны.

Алжир, в свою очередь, может рассчитывать, что давление приобретёт особую чувствительность накануне президентских выборов во Франции в 2027 году. Аналитик британского Королевского объединённого института оборонных исследований Джалель Харшауи, которого цитирует Reuters, допускает, что ужесточение позиции Алжира может быть связано с желанием заранее ограничить пространство для манёвра будущего французского руководства. Однако это аналитическая оценка, а не подтверждённое объяснение действий алжирских властей.

В любом случае Париж сталкивается с неприятной перспективой: кризис может перейти в следующий президентский цикл и осложнить отношения Франции с Алжиром уже после ухода Макрона. Президент, который стремился обновить французскую дипломатию и укрепить международные позиции страны, рискует оставить преемнику сразу несколько затяжных внешнеполитических проблем.

Алжирский кризис вписывается в более широкую картину ослабления французского влияния в Африке. При Макроне Париж столкнулся с прекращением прежних форм военного сотрудничества и выводом французских сил из Мали, Буркина-Фасо и Нигера. Затем сокращение военного присутствия затронуло Чад и Сенегал, а Кот-д’Ивуар объявил о переходе французской военной базы под национальный контроль. Причины этих процессов различались, однако общий результат очевиден: прежняя модель французского доминирования в значительной части Западной и Центральной Африки больше не работает.

Париж объясняет происходящее необходимостью перестраивать отношения с африканскими государствами и переходить к более равноправному партнёрству. В определённой степени это действительно отражает изменения международной среды: африканские страны стремятся диверсифицировать внешние связи и расширять сотрудничество с Россией, Китаем, Турцией, Индией и государствами Персидского залива. Но для Франции проблема заключается в том, что перестройка во многих случаях происходила не по её инициативе, а под давлением решений бывших партнёров.

Именно здесь проявляется главное противоречие внешней политики Макрона. Франция сохраняет значительные дипломатические, экономические и военные ресурсы, однако её прежнее преимущество — сочетание исторических связей, военного присутствия и политического влияния — заметно ослабло. Париж всё чаще вынужден приспосабливаться к новой расстановке сил, которую уже не способен единолично определять.

Показательно, что подобные трудности возникли не только в Африке, но и на Южном Кавказе, где отношения Франции с Азербайджаном при Макроне пережили глубокое ухудшение. После восстановления Азербайджаном контроля над Карабахом в сентябре 2023 года Париж усилил поддержку Армении, в том числе в военно-технической сфере. В июне 2024 года Франция подтвердила контракт на поставку Еревану самоходных артиллерийских установок CAESAR. Париж объяснял сотрудничество правом Армении укреплять собственную обороноспособность, тогда как в Баку эти шаги воспринимали как фактор, способный осложнить мирный процесс и повлиять на региональный баланс.

Разногласия быстро вышли за рамки спора о военно-техническом сотрудничестве. Франция и Азербайджан обменивались взаимными обвинениями, дипломатические отношения достигли одного из наиболее напряжённых периодов за всю историю двусторонних контактов, а Макрон не приехал на климатическую конференцию COP29, проходившую в Баку в ноябре 2024 года. Для Парижа, стремившегося позиционировать себя как одного из лидеров международной климатической дипломатии, отсутствие президента на столь значимом мероприятии стало символическим свидетельством глубины кризиса.

Азербайджанский пример важен ещё и потому, что показывает пределы возможностей Франции влиять на процессы в регионе, где её политические предпочтения не совпадают с интересами ключевых участников. Париж вправе поддерживать Армению и критиковать действия Баку, однако наличие дипломатических и военных ресурсов не гарантирует ему возможности диктовать условия другим государствам. Когда внешнеполитические амбиции сталкиваются с самостоятельностью региональных игроков, Франции приходится считаться с последствиями собственных решений.

Вместе с тем отношения Баку и Парижа нельзя сводить исключительно к противостоянию. В январе 2025 года стороны возобновили дипломатический диалог, а 2 октября того же года Ильхам Алиев и Эмманюэль Макрон встретились на полях саммита Европейского политического сообщества в Копенгагене. Французский президент приветствовал прогресс в нормализации отношений Азербайджана и Армении и продвижении мирной повестки. Встреча обозначила стремление сторон восстановить контакты, хотя сама по себе не означала окончательного урегулирования всех разногласий.

В 2026 году появились дополнительные признаки осторожного движения к нормализации. В частности, в сентябре Азербайджан помиловал французского гражданина Мартина Райана, ранее осуждённого по делу о шпионаже. Аналитики связывали этот шаг с возможностью дальнейшего улучшения двусторонних отношений, хотя сохраняющиеся разногласия показывают, что путь к полноценному восстановлению доверия остаётся непростым.

Эта история не менее показательна, чем кризис с Алжиром. Парижу пришлось возвращаться к дипломатическому диалогу с Баку после периода резкого обострения, поскольку длительное противостояние не обеспечивало достижения поставленных целей. При этом нормализация отношений с Азербайджаном не равнозначна признанию ошибочности всех французских решений. Скорее, она демонстрирует необходимость учитывать интересы другой стороны и признавать, что дипломатическое давление не всегда приносит ожидаемый результат.

Сходство между алжирским и азербайджанским направлениями заключается не в идентичности конфликтов, а в ограниченности возможностей Парижа управлять их последствиями. В Алжире центральным вопросом стала Западная Сахара, на Южном Кавказе — карабахское урегулирование и французская поддержка Армении. В обоих случаях политические решения Парижа сопровождались серьёзным ухудшением отношений с государствами, имеющими собственные региональные интересы и возможности отстаивать их.

При этом важно не преувеличивать масштабы французского отступления. Франция не утратила статус крупной европейской державы, сохраняет влияние в ЕС, располагает ядерным оружием, постоянным местом в Совете Безопасности ООН и развитой сетью международных связей. Но всё заметнее становится разрыв между этими ресурсами и способностью превращать их в конкретные внешнеполитические результаты. Страна может обладать значительными возможностями, но терять влияние там, где её решения не находят поддержки или вызывают ответное сопротивление.

Ситуацию осложняет и внутренний кризис самой Франции. Ослабление парламентских позиций Макрона, бюджетные трудности, социальное недовольство и приближение президентских выборов сокращают пространство для проведения последовательной внешней политики. Международные партнёры учитывают не только заявления Парижа, но и устойчивость его правительства, способность финансировать международные обязательства и вероятность изменения курса после выборов 2027 года.

В результате внешнеполитические неудачи приобретают дополнительное значение: они становятся свидетельством не только ошибок дипломатии, но и общего ослабления политической манёвренности французского руководства. Если в прежние годы Париж мог рассчитывать на исторический авторитет и институциональные преимущества, то теперь ему всё чаще приходится доказывать практическую ценность своего участия в международных процессах.

Для Алжира нынешнее обострение — возможность повысить цену французской позиции по Западной Сахаре и продемонстрировать готовность использовать экономические инструменты для защиты собственных интересов. Однако и алжирская стратегия не лишена рисков: сокращение торговли наносит ущерб компаниям обеих стран, а продолжительная конфронтация может осложнить отношения Алжира с европейскими партнёрами. Франция остаётся важным рынком, а европейское направление имеет для алжирской экономики стратегическое значение. Поэтому эффективность давления будет зависеть от того, удастся ли превратить его в конкретный политический результат, не вызвав чрезмерных потерь для самого Алжира.

Европейский фактор также нельзя игнорировать. Французский МИД уже поднимал вопрос торговых ограничений на уровне ЕС, поскольку общая торговая политика относится к компетенции европейских институтов. Для Парижа это возможность привлечь Брюссель, но одновременно признание того, что двусторонних инструментов может оказаться недостаточно. Если кризис расширится, он способен превратиться в проблему отношений между Алжиром и Евросоюзом, последствия которой будут значительно шире спора о поставках удобрений.

Таким образом, главный вопрос заключается не в том, сможет ли Франция найти замену алжирскому карбамиду или восстановить контакты с Азербайджаном. Гораздо важнее, удастся ли Парижу остановить дальнейшее сокращение политического влияния и выработать внешнеполитический курс, который будет учитывать изменившийся баланс сил. Замещение поставок способно смягчить экономический ущерб, а дипломатические переговоры — восстановить часть утраченного доверия. Но ни одна из этих мер сама по себе не вернёт Франции прежнее положение.

Президентство Макрона начиналось с амбиции обновить отношения Франции с Африкой, преодолеть наследие колониализма и сформировать более гибкую внешнюю политику. Однако на практике Париж столкнулся с утратой военных позиций в Сахеле, кризисом отношений с Алжиром и резким обострением отношений с Азербайджаном. Эти события различаются по причинам и последствиям, но вместе они ставят под сомнение эффективность курса, который должен был укрепить международные позиции Франции.

Речь не об окончательном крахе страны как международного игрока, а о кризисе прежней модели влияния. Франция по-прежнему располагает серьёзными ресурсами, однако уже не может рассчитывать, что её исторический статус автоматически обеспечит поддержку партнёров или позволит без существенных последствий проводить решения, затрагивающие их национальные интересы.

Алжирский конфликт может стать одним из наиболее наглядных свидетельств этого противоречия. Если ограничения на поставки удобрений будут реализованы, они создадут дополнительные трудности для французского аграрного сектора. Если стороны найдут компромисс, непосредственный экономический ущерб окажется ограниченным. Но в любом случае Парижу придётся учитывать уже проявившуюся тенденцию: международное влияние определяется не только ресурсами и амбициями государства, но и его способностью убеждать партнёров, договариваться с ними и управлять последствиями собственных решений.

Для Макрона это становится вопросом политического наследия. Его президентство может запомниться не столько попыткой вернуть Франции роль ведущей мировой державы, сколько чередой кризисов, обнаживших пределы французского влияния. От Сахеля до Южного Кавказа Париж столкнулся с государствами, которые больше не готовы автоматически следовать его предпочтениям. И если французская дипломатия не извлечёт из этого уроков, нынешние неудачи рискуют стать не завершением отдельного политического цикла, а началом более продолжительного ослабления позиций страны на международной арене.

Заур Нурмамедов
Источник

Станет ли Алжир конкурентом Азербайджану за европейский энергорынок?

Подписание Алжиром, Тунисом, Италией, Австрией и Германией совместного заявления о политических намерениях в сфере «зелёного» водорода стало очередным шагом в формировании нового энергетического маршрута между Северной Африкой и Европой. В центре договорённостей находится SoutH2 Corridor — проект, предусматривающий производство водорода из возобновляемых источников в Северной Африке и его транспортировку в Италию, Австрию и Германию.

Проект предполагает создание около 3,3 тыс. километров водородных трубопроводов, при этом значительная часть маршрута должна быть сформирована за счёт переоборудования существующей газовой инфраструктуры. Потенциальная мощность коридора оценивается примерно в 4 млн тонн водорода в год, а первые поставки ожидаются в начале 2030-х годов. Таким образом, речь идёт не просто о строительстве новой энергетической магистрали, а о попытке использовать инфраструктуру газовой эпохи для формирования следующей модели европейского энергоснабжения.

Для Алжира это имеет особое значение. Страна десятилетиями играла важную роль на европейском газовом рынке, а её энергетические связи с Италией и другими государствами Европы уже сформированы. Теперь перед Алжиром встаёт вопрос, как сохранить своё значение по мере изменения структуры европейского спроса. Производство «зелёного» водорода позволяет рассматривать эту трансформацию не как отказ от прежней энергетической роли, а как её возможное переосмысление.

В пользу Алжира играет сочетание географии и природных ресурсов. Северная Африка обладает значительным потенциалом солнечной и ветровой энергетики, а близость к Южной Европе сокращает логистическое плечо по сравнению с более удалёнными поставщиками. Если производство возобновляемой энергии и водорода удастся масштабировать, Алжир сможет предложить Европе относительно близкий источник низкоуглеродной энергии, опирающийся при этом на уже существующие энергетические связи.

Однако именно здесь начинается новая конкуренция. Европа не заинтересована в зависимости от одного поставщика водорода и формирует несколько потенциальных направлений импорта. Поэтому природного потенциала Алжира будет недостаточно: стране предстоит конкурировать за инвестиции, долгосрочные контракты и место в европейской инфраструктуре.

Причём конкуренция возникает не только между поставщиками, но и внутри самой Европы. Италия, Германия и Австрия поддерживают общий проект, однако их интересы не полностью совпадают. Для Рима SoutH2 Corridor означает возможность укрепить положение Италии как главного южного входа североафриканской энергии в европейскую систему. Для Германии приоритетом является получение крупных и стабильных объёмов водорода для промышленности, прежде всего для отраслей, где прямая электрификация остаётся сложной. Австрия заинтересована в том, чтобы южный маршрут был встроен в более широкую центральноевропейскую энергетическую сеть.

Это различие интересов может иметь принципиальное значение по мере развития европейского рынка. Для Италии важен статус транзитного узла, для Германии — гарантированный доступ к ресурсу, а для других стран ЕС — возможность подключиться к новым источникам энергии и инфраструктуре. Поэтому в перспективе конкурировать между собой могут не только отдельные государства, но и сами энергетические коридоры — за инвестиции, государственную поддержку и доступ к промышленным потребителям.

В этом отношении Алжир оказывается лишь одним из участников гораздо более масштабной перестройки европейского энергетического рынка. Его потенциальными конкурентами становятся другие страны Северной Африки, государства Ближнего Востока и другие регионы с высоким потенциалом возобновляемой энергетики. Главный вопрос будет заключаться уже не в том, способен ли Алжир производить водород, а в том, сможет ли он делать это в необходимых объёмах и поставлять его в Европу по конкурентоспособной цене.

Именно поэтому инфраструктура становится не менее важной, чем наличие природных ресурсов. Политическое соглашение должно быть дополнено инвестициями в генерацию, электролизёры, системы хранения и транспортировки, а также долгосрочными контрактами с европейскими потребителями. Отдельное значение будет иметь сертификация, поскольку европейскому рынку необходимо подтверждение происхождения водорода и соответствия его производства установленным требованиям.

На этом фоне особенно интересным становится сравнение Алжира с Азербайджаном. Обе страны традиционно связаны с европейским рынком через экспорт углеводородов и теперь сталкиваются с похожей стратегической задачей: сохранить энергетическую значимость в условиях перехода Европы к низкоуглеродной модели. Но их география и инфраструктурные стратегии различаются.

Алжир располагается непосредственно напротив Южной Европы и может использовать средиземноморское направление и существующие газовые связи. Азербайджан находится дальше от европейских рынков, однако располагает сформированной системой энергетических маршрутов через Южный Кавказ и Турцию. Южный газовый коридор уже обеспечил стране выход на европейский рынок, а теперь эта инфраструктурная и политическая база может стать основой для расширения сотрудничества в области возобновляемой энергетики.

Баку одновременно развивает потенциал Каспийского региона и проекты по передаче возобновляемой электроэнергии в Европу. Одним из таких направлений является Каспийско-Черноморско-Европейский зелёный энергетический коридор, предусматривающий передачу электроэнергии из возобновляемых источников через Азербайджан, Грузию и Чёрное море в европейскую энергосистему.

Таким образом, формируются две разные модели выхода на европейский рынок. Алжир предлагает связку «Северная Африка — Италия — Центральная Европа», основанную прежде всего на производстве и транспортировке водорода. Азербайджан развивает связку «Каспий — Южный Кавказ — Чёрное море — Европа», первоначально делая акцент на передаче электроэнергии. Технологически это разные проекты, однако стратегически они решают сходную задачу — соединить регионы с большим потенциалом возобновляемой энергетики с европейскими потребителями.

Поэтому говорить о прямой конкуренции между Алжиром и Азербайджаном за один и тот же водородный рынок пока было бы преждевременно. Но более широкая конкуренция уже просматривается — за место в будущей энергетической системе Европы. Для европейских потребителей значение будут иметь не только объёмы энергии, но и цена её производства, стоимость доставки, надёжность маршрута, возможность масштабирования и соответствие экологическим требованиям.

Именно здесь преимущества двух стран выглядят по-разному. Алжир получает выигрыш от географической близости к Южной Европе и возможности использовать часть существующей газовой инфраструктуры. Азербайджан располагает преимуществом уже действующего энергетического коридора через Южный Кавказ и Турцию, а также возможностью развивать несколько направлений — от экспорта электроэнергии до производства низкоуглеродного водорода.

Для Европы наличие таких альтернатив само по себе становится преимуществом. Чем больше маршрутов и поставщиков, тем больше возможностей диверсифицировать энергоснабжение и снизить зависимость от отдельных направлений. Однако одновременно возникает необходимость координировать национальные интересы европейских государств. Италия заинтересована в усилении средиземноморского направления, Германия — в обеспечении своей промышленности крупными объёмами водорода, тогда как другие страны могут продвигать собственные инфраструктурные проекты.

В результате новая энергетическая конкуренция будет разворачиваться не только между производителями, но и между маршрутами. Вопрос будет заключаться в том, какой коридор сможет наиболее эффективно связать дешёвую возобновляемую генерацию на юге с промышленным спросом в Европе.

В этом смысле Алжир и Азербайджан находятся в сопоставимой стратегической ситуации. Оба пытаются превратить традиционное энергетическое преимущество в актив эпохи декарбонизации. Алжир делает ставку на средиземноморскую близость и водород, Азербайджан — на каспийский потенциал, Южный Кавказ и развитие энергетических связей с Европой.

SoutH2 Corridor поэтому следует рассматривать шире, чем просто проект транспортировки водорода. Он отражает формирование новой энергетической географии, в которой Северная Африка, Каспийский регион и другие территории с высоким потенциалом возобновляемой энергетики получают возможность занять место в европейской системе уже не только как поставщики нефти и газа.

Если эта модель будет реализована, энергетическая карта Европы следующего десятилетия будет определяться не одним доминирующим маршрутом, а конкуренцией нескольких энергетических коридоров и платформ. В этой системе Алжир и Азербайджан предлагают разные пути к одной цели — стать для Европы долгосрочными поставщиками доступной и низкоуглеродной энергии.

Заур Нурмамедов
Источник

Новый раскол на Ближнем Востоке: где окажется Азербайджан?

Разрыв дипломатических отношений между Алжиром и Объединёнными Арабскими Эмиратами, о котором алжирские власти объявили в четверг, выглядит не внезапным дипломатическим шагом, а закономерным итогом многолетнего накопления противоречий. Алжирский МИД заявил, что решение принято после того, как были исчерпаны «все средства сохранения двусторонних отношений», а действия Абу-Даби, по оценке алжирской стороны, достигли неприемлемого уровня. Эмиратскому послу дали 48 часов на то, чтобы покинуть страну.

Однако нынешний кризис важно рассматривать шире двусторонних отношений. За ним просматривается борьба за влияние в Северной Африке и Сахеле, центральным узлом которой остаётся противостояние Алжира и Марокко. ОАЭ в этой системе постепенно перестали восприниматься Алжиром как просто внешний арабский партнёр и превратились в игрока, способного непосредственно влиять на баланс сил в его стратегическом окружении.

Одним из источников раздражения стали обвинения Абу-Даби во вмешательстве во внутренние дела Алжира. Президент Абдельмаджид Теббун ранее заявлял, что отношения страны со всеми государствами Персидского залива остаются хорошими, за исключением одного, явно имея в виду ОАЭ, и говорил о попытках вмешательства и дестабилизации. Нынешний разрыв показывает, что эти заявления были не просто политической риторикой.

Для алжирского руководства, крайне чувствительного к вопросам суверенитета и внешнего давления, подобные обвинения имеют особый вес. Исторический опыт антиколониальной борьбы сформировал устойчивое неприятие попыток внешних игроков влиять на внутреннюю политику страны. Поэтому предполагаемое вмешательство в избирательные процессы воспринимается здесь как вопрос национальной безопасности, а не обычное дипломатическое разногласие.

Но внутриполитический фактор — лишь одна сторона конфликта. Глубже расходятся внешнеполитические подходы двух государств. Алжир стремится сохранять статус самостоятельного регионального центра силы, подчёркивает принцип невмешательства и право народов на самоопределение. ОАЭ в последние годы, напротив, проводили активную политику проецирования влияния за пределами Аравийского полуострова, сочетая дипломатию с инвестициями и политическими партнёрствами.

Для Алжира пространство вокруг его границ представляет единую систему безопасности. Ливия, Сахель, Западная Сахара и отношения с Марокко — взаимосвязанные элементы одной стратегической дуги. Поэтому активность внешних игроков в этих регионах оценивается прежде всего через вопрос о том, кто получает возможность менять существующий баланс.

Именно здесь пересекаются интересы Алжира и ОАЭ. Эмираты стали самостоятельным центром силы, способным сочетать финансовые ресурсы с дипломатическим и политическим влиянием. Для Абу-Даби это инструмент расширения собственных возможностей, для Алжира — потенциальный фактор изменения баланса непосредственно в его стратегическом окружении.

Наиболее чувствительным вопросом остаётся Западная Сахара. Для Алжира это не просто территориальный спор между Марокко и Фронтом ПОЛИСАРИО, а принципиальный вопрос регионального порядка. Алжир поддерживает право населения Западной Сахары на самоопределение, тогда как Марокко считает территорию частью своего государства.

Поэтому поддержка Рабата внешними державами воспринимается в Алжире как усиление главного регионального соперника. ОАЭ здесь особенно важны: Абу-Даби поддерживает марокканскую позицию по Западной Сахаре, а эмиратское консульство действует на территории, которую Марокко контролирует. Одновременно ОАЭ и Марокко входят в число арабских государств, нормализовавших отношения с Израилем в 2020 году, тогда как Алжир выступает против такой нормализации.

Таким образом, проблема для Алжира заключается уже не только в позиции Абу-Даби по Западной Сахаре. Речь идёт о формировании вокруг Марокко сети отношений, способной укреплять позиции Рабата финансовыми, дипломатическими и политическими ресурсами. В этом смысле нынешний разрыв продолжает логику алжирско-марокканского противостояния.

Показательно, что в 2021 году Алжир разорвал дипломатические отношения непосредственно с Марокко. Теперь под удар попал один из наиболее влиятельных арабских партнёров Рабата. Это не означает, что отношения Алжира и ОАЭ сводятся исключительно к Марокко, но западносахарский вопрос помогает понять, почему накопившиеся противоречия в конечном итоге привели к разрыву.

При этом непосредственный повод остаётся не до конца ясным. Алжир говорит о серии «провокационных или враждебных» действий и неоднократных предупреждениях, но не раскрывает весь перечень эпизодов, приведших к окончательному решению. Поэтому нынешний шаг правильнее рассматривать как итог постепенного изменения отношения Алжира к роли ОАЭ, а не как реакцию на один инцидент.

Вопрос «почему именно сейчас?» в этом контексте важнее вопроса о последней капле. Если отношения ухудшались годами, переход к разрыву означает, что для алжирского руководства политическая цена сохранения прежнего уровня взаимодействия стала выше его потенциальной выгоды. Это уже не дипломатический демарш, а обозначение красной линии.

Алжир, однако, сам принимает на себя определённые издержки. ОАЭ располагают значительными финансовыми ресурсами и являются важным потенциальным источником инвестиций. Если конфликт распространится на экономическую сферу, под угрозой могут оказаться новые проекты, торговые связи и существующие договорённости. Тем самым Алжир демонстрирует готовность платить определённую экономическую цену за политическую самостоятельность.

Особый интерес в этой ситуации представляет позиция Азербайджана. Баку находится в точке пересечения сразу нескольких региональных сетей: с одной стороны, он выстроил с ОАЭ отношения всеобъемлющего стратегического партнёрства, с другой — сохраняет собственный политический диалог с Алжиром. В 2026 году Азербайджан и ОАЭ продолжили развитие сотрудничества в энергетике, инвестициях, транспорте, обороне и высоких технологиях.

Для Баку это означает необходимость не переносить алжирско-эмиратское противостояние на собственную внешнюю политику. Азербайджан заинтересован в сохранении рабочих отношений с обоими государствами и в продолжении собственной многовекторной стратегии. В этом смысле его позиция важна не столько как потенциальная «сторона конфликта», сколько как показатель того, что регион пока не разделён на жёсткие блоки.

Именно эта особенность отличает нынешнюю ситуацию от классического блокового противостояния. Северная Африка, Ближний Восток и прилегающие регионы всё больше напоминают систему пересекающихся сетей, в которой государства одновременно конкурируют и сотрудничают. ОАЭ могут быть стратегическим партнёром Азербайджана и одновременно конфликтовать с Алжиром; Турция развивает отношения с разными сторонами региональных конфликтов; Россия, Китай и европейские государства также формируют собственные комбинации партнёрств.

Поэтому главный эффект нынешнего разрыва может проявиться не в двусторонней торговле, а в изменении правил региональной игры. Алжир всё жёстче реагирует на действия внешних игроков, которые, по его мнению, способны усилить Марокко. Если эта тенденция продолжится, отношения третьих стран с Рабатом будут всё чаще оцениваться через призму алжирско-марокканского соперничества.

Для ОАЭ это тоже создаёт дилемму. Абу-Даби вряд ли заинтересован в превращении Алжира в открытого противника: эмиратская стратегия основана на расширении сети партнёрств, а не на формировании жёстких фронтов. Но сама такая политика неизбежно сталкивается с государствами, которые воспринимают отдельные регионы как собственную сферу стратегических интересов.

Отсюда возникает главный вопрос: станет ли нынешний разрыв исключением или началом новой практики. В 2021 году Алжир разорвал отношения с Марокко, теперь — с ОАЭ. Пока этого недостаточно, чтобы говорить о сформировавшейся доктрине, однако последовательность решений показывает, что Алжир готов использовать дипломатические отношения как инструмент защиты своих региональных интересов.

Если эта линия закрепится, Западная Сахара перестанет быть исключительно спором между Алжиром и Марокко. Она станет одним из критериев, по которым Алжир оценивает внешних игроков: насколько они усиливают Рабат, меняют баланс в Магрибе и расширяют своё присутствие в стратегическом окружении страны.

В конечном счёте, нынешний кризис говорит не только об углублении алжирско-марокканского противостояния. Он показывает более фундаментальную проблему новой региональной политики: смогут ли государства сохранять отношения одновременно с несколькими конкурирующими центрами силы или постепенно будут вынуждены выбирать сторону.

Азербайджан пока демонстрирует, что пространство для такой многовекторности сохраняется. Но чем больше Западная Сахара, Ливия, Сахель и другие конфликты превращаются в критерии политической лояльности, тем труднее становится проводить внешнюю политику, основанную исключительно на собственных национальных интересах.

В этом смысле разрыв Алжира и ОАЭ может оказаться не концом отдельного дипломатического кризиса, а сигналом новой фазы борьбы за Магриб. Главный вопрос теперь заключается не только в том, кто поддерживает Алжир или Марокко, а в том, насколько долго региональные государства смогут оставаться одновременно партнёрами конкурирующих центров силы, не оказываясь перед необходимостью сделать окончательный выбор.

Заур Нурмамедов
Источник