Турция вступает в борьбу за пост генсека ООН и расширение глобального влияния

Выдвижение Турцией кандидатуры генерального секретаря Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) Феридуна Синирлиоглу на пост генерального секретаря ООН стало не просто очередной дипломатической инициативой Анкары, а заявкой на расширение своего влияния в системе глобального управления. Турецкое руководство стремится закрепить за страной роль одного из самостоятельных центров международной политики, способного участвовать не только в урегулировании региональных конфликтов, но и в определении глобальной дипломатической повестки. В этом контексте решение президента Реджепа Тайипа Эрдогана выдвинуть действующего руководителя ОБСЕ приобретает особое значение.

Официально о кандидатуре турецкого дипломата 31 октября сообщил постоянный представитель Турецкой Республики при ООН Ахмет Йылдыз. В письме председателям Генеральной Ассамблеи и Совета Безопасности ООН он передал предложение Эрдогана, оформленное в соответствии с установленной процедурой. Примечательно, что Анкара объявила о своём решении после очередного безрезультатного раунда неформального голосования в Совете Безопасности, состоявшегося 30 октября. Таким образом, Турция вступила в борьбу в момент, когда ни один из ранее выдвинутых претендентов не смог обеспечить окончательное согласование своей кандидатуры.

Сложившаяся ситуация открывает для Анкары дополнительное дипломатическое пространство. В последнем раунде голосования бывший вице-президент Коста-Рики Ребека Гринспан получила 11 голосов в поддержку и четыре против, аргентинец Рафаэль Гросси — девять голосов в поддержку, а представительница Гайаны Кэролин Родригес-Биркетт — восемь. Однако даже наиболее заметные результаты пока не привели к формированию консенсуса, необходимого для рекомендации Совета Безопасности. Это свидетельствует о том, что борьба за пост следующего руководителя ООН остаётся открытой, а появление новых претендентов способно изменить конфигурацию дипломатических переговоров.

Выбор Синирлиоглу объясняется прежде всего его профессиональным опытом и особенностями дипломатической биографии. За более чем четыре десятилетия работы в турецкой дипломатической службе он занимал пост министра иностранных дел, представлял страну при ООН, а в декабре 2024 года возглавил ОБСЕ. В 2023 году Антониу Гутерриш назначил его координатором независимой оценки ситуации в Афганистане в рамках мандата, утверждённого Советом Безопасности ООН. Таким образом, турецкий кандидат знаком не только с механизмами национальной внешней политики, но и с практической деятельностью международных институтов.

Особое значение имеет его нынешняя должность. ОБСЕ объединяет 57 государств, включая страны НАТО, Европейского союза, Россию и государства постсоветского пространства. Работа во главе этой организации предполагает постоянное взаимодействие с участниками, чьи интересы зачастую принципиально расходятся. Для Анкары этот опыт становится одним из основных аргументов в пользу Синирлиоглу: Турция предлагает не просто бывшего высокопоставленного чиновника, а дипломата, который уже руководит многосторонней структурой и имеет опыт работы в условиях геополитической конфронтации.

Вместе с тем за кадровым решением просматривается более широкая внешнеполитическая стратегия Эрдогана. Турция на протяжении последних лет стремится выйти за рамки традиционного представления о ней как о региональном союзнике Запада и участнике НАТО. Анкара развивает отношения с Москвой, поддерживает диалог с Вашингтоном и европейскими столицами, расширяет взаимодействие с государствами Азии, Африки и Ближнего Востока. При этом турецкое руководство стремится сохранить самостоятельность в вопросах, затрагивающих национальные интересы, даже когда его позиция расходится с подходами союзников.

Получение поста генерального секретаря ООН стало бы для Турции важным символическим и дипломатическим достижением. Однако речь не должна идти о возможности проводить через главу организации национальную повестку Анкары. Генеральный секретарь обязан сохранять независимость и действовать в интересах всей международной организации. Именно поэтому для турецкого руководства принципиально важно представить Синирлиоглу как кандидата, способного выйти за рамки национальной принадлежности и выступать посредником между государствами с различными политическими и стратегическими приоритетами.

В этом контексте выдвижение турецкого дипломата тесно связано с давней критикой Эрдоганом существующей системы международного управления. Турецкий президент неоднократно заявлял о необходимости реформирования ООН, прежде всего Совета Безопасности, указывая на несоответствие нынешней модели распределения полномочий современному соотношению сил в мире. Его известный тезис о том, что мир больше пяти постоянных членов Совета Безопасности, отражает стремление Анкары к более представительному международному порядку, в котором интересы развивающихся государств и региональных центров силы учитывались бы в большей степени.

Безусловно, генеральный секретарь ООН не может самостоятельно изменить структуру Совета Безопасности. Подобные преобразования требуют согласия государств-членов и сложных процедур внесения поправок в Устав организации. Тем не менее руководитель ООН обладает значительным политическим авторитетом, возможностями дипломатического посредничества и правом формировать международную дискуссию по наиболее острым вопросам. Поэтому возможное назначение Синирлиоглу имело бы для Анкары значение, выходящее далеко за рамки кадрового представительства.

Однако у турецкой кандидатуры есть и существенные препятствия. Одно из них связано с неформальным принципом региональной ротации, согласно которому руководящие посты в ООН должны распределяться с учётом географического представительства. В нынешней кампании заметные позиции занимают представители Латинской Америки и Карибского бассейна, а государства этого региона заинтересованы в том, чтобы следующий генеральный секретарь представлял именно их часть мира. Дополнительным аргументом становится исторический факт: за всё время существования ООН женщину на этот пост ещё ни разу не назначали. Поэтому вопросы регионального баланса и гендерного представительства неизбежно будут влиять на дипломатические консультации.

Сложности могут возникнуть и на уровне двусторонних отношений. У Турции сохраняются разногласия с Грецией по вопросам Эгейского моря и Восточного Средиземноморья, а отношения с Израилем осложнены ближневосточной повесткой. Подобные обстоятельства способны стать дополнительным фактором при оценке кандидатуры Синирлиоглу отдельными государствами. Впрочем, главным испытанием станет не отношение к нему конкретных региональных игроков, а готовность пяти постоянных членов Совета Безопасности — США, России, Китая, Великобритании и Франции — согласовать его кандидатуру. Любой из них обладает правом вето, что делает процесс назначения результатом сложного межгосударственного компромисса.

Для Азербайджана выдвижение Синирлиоглу представляет отдельный интерес, учитывая стратегический характер отношений с Турцией и значение многосторонней дипломатии для внешней политики Баку. Примечательно, что азербайджанская сторона оперативно отреагировала на инициативу Анкары. 31 октября официальный представитель Министерства иностранных дел Азербайджана Айхан Гаджизаде заявил, что Баку приветствует выдвижение действующего генерального секретаря ОБСЕ на пост руководителя ООН.

При этом содержание азербайджанского заявления заслуживает особого внимания. Баку подчеркнул, что выбор генерального секретаря должен осуществляться с учётом принципов и целей Устава ООН, профессиональных качеств кандидатов, их международного и дипломатического опыта, беспристрастности и способности формировать консенсус между государствами-членами. Азербайджанская позиция тем самым не ограничивается приветствием турецкой инициативы, а обозначает критерии, которые, по мнению Баку, должны определять весь процесс отбора.

Для Азербайджана важность этой темы обусловлена несколькими обстоятельствами. Во-первых, Баку заинтересован в укреплении многосторонней системы, в которой положения Устава ООН, включая принципы суверенитета и территориальной целостности государств, имеют практическое значение. Во-вторых, Азербайджан традиционно уделяет большое внимание деятельности международных организаций и стремится расширять собственное дипломатическое присутствие на глобальном уровне. В-третьих, отношения стратегического союзничества с Турцией создают естественную основу для политического диалога по вопросам международной повестки.

Вместе с тем принципиально важно, что официальное заявление Баку акцентирует внимание не только на международном опыте претендента, но и на его беспристрастности. Для Азербайджана, как и для других государств, имеющих собственные интересы в региональных и международных процессах, принципиальное значение будет иметь способность будущего генерального секретаря одинаково уважительно относиться к позициям всех членов ООН, независимо от их политического веса и принадлежности к тем или иным геополитическим объединениям. Поэтому азербайджанская реакция может рассматриваться как поддержка самой инициативы Турции при одновременном подчёркивании универсальных требований к будущему руководителю организации.

Нельзя исключать, что в случае дальнейшего продвижения кандидатуры Синирлиоглу значение турецко-азербайджанского взаимодействия в международных дипломатических форматах также возрастёт. Однако было бы преждевременно говорить о формировании единого регионального блока поддержки: позиция Баку должна оцениваться прежде всего на основании официальных заявлений, а решение о назначении будет приниматься в рамках установленной процедуры ООН.

Дополнительную сложность создаёт и временной фактор. Мандат Синирлиоглу во главе ОБСЕ рассчитан до декабря 2027 года, тогда как новый генеральный секретарь ООН должен приступить к исполнению обязанностей 1 января 2027 года. В случае назначения турецкому дипломату пришлось бы досрочно оставить нынешний пост. Это организационный вопрос, который, однако, не отменяет главного политического обстоятельства: Анкара рассчитывает на то, что опыт руководства ОБСЕ станет преимуществом при обсуждении его кандидатуры.

В соответствии со статьёй 97 Устава ООН генеральный секретарь назначается Генеральной Ассамблеей по рекомендации Совета Безопасности. Таким образом, даже широкая поддержка со стороны отдельных государств не гарантирует успеха, если кандидат не получит необходимого согласия в Совете Безопасности. Действующий генеральный секретарь Антониу Гутерриш завершает второй пятилетний срок 31 декабря 2026 года, поэтому дипломатические консультации в ближайшие месяцы будут иметь определяющее значение.

В конечном счёте выдвижение Феридуна Синирлиоглу следует рассматривать как попытку Турции перевести свои растущие внешнеполитические амбиции в конкретное институциональное влияние. Анкара предлагает международному сообществу дипломата, знакомого с механизмами ООН, имеющего опыт руководства многосторонней организацией и способного вести диалог с государствами, находящимися по разные стороны геополитических противоречий. Однако его профессиональные качества будут лишь одной частью сложного уравнения, в котором не меньшее значение имеют интересы ведущих мировых держав, региональное представительство и способность претендента завоевать доверие широкого круга государств.

Для Эрдогана эта кампания становится возможностью продемонстрировать, что Турция претендует не только на роль влиятельного регионального игрока, но и на более заметное место в формировании мирового порядка. Для Азербайджана она представляет интерес как важный дипломатический процесс, в котором пересекаются вопросы стратегического партнёрства, международного представительства и соблюдения принципов Устава ООН. Сможет ли Анкара добиться поставленной цели, покажет дальнейший ход консультаций. Но уже сам факт выдвижения Синирлиоглу свидетельствует о том, что Турция намерена активнее участвовать в борьбе за определение будущего глобальной дипломатии.

Заур Нурмамедов
Источник

Россия в тюркском мире: что Москва может получить от участия в ОТГ и зачем это Токаеву?

Предложение президента Казахстана Касым-Жомарта Токаева рассмотреть возможность участия России в деятельности Организации тюркских государств (ОТГ) стало одной из наиболее заметных инициатив 13-го саммита объединения, состоявшегося 30 октября 2026 года в Анкаре. Казахстанский лидер предложил рассмотреть два возможных формата взаимодействия: участие Москвы в механизме «ОТГ+» либо предоставление ей статуса наблюдателя. На первый взгляд, речь идет о расширении международного сотрудничества организации. Однако за этой инициативой просматривается более масштабный геополитический расчет, затрагивающий интересы России, Турции, Казахстана и Азербайджана, а также будущее региональных отношений в Центральной Азии и на Южном Кавказе.

Принципиально важно, что Токаев не предложил полноценное членство России в ОТГ. Россия не является тюркским государством, а объединение изначально создавалось на основе общей языковой, исторической и культурной идентичности. Вместе с тем форматы «ОТГ+» и наблюдательства позволяют привлекать внешних партнеров, не пересматривая основные принципы организации.

Обосновывая свою инициативу, казахстанский президент обратил внимание на многовековые связи России с тюркским миром, проживание на ее территории многочисленных тюркских народов и поддержку проекта «Алтай — колыбель тюркской цивилизации». Однако объяснять предложение исключительно историческими и культурными обстоятельствами было бы недостаточно. Его необходимо рассматривать в контексте усиливающегося геополитического значения Центральной Азии, где пересекаются интересы России, Турции, Китая и западных государств.

Казахстан, проводящий многовекторную внешнюю политику, заинтересован в том, чтобы развитие тюркской интеграции не воспринималось как альтернатива отношениям с Москвой. Россия остается важным торгово-экономическим партнером Астаны, а обе страны связаны участием в Евразийском экономическом союзе и ОДКБ. Поэтому инициатива Токаева может рассматриваться как попытка совместить укрепление тюркского сотрудничества с сохранением конструктивных отношений с Россией. Одновременно она позволяет Казахстану выступить посредником между различными интеграционными форматами и укрепить собственную дипломатическую роль.

Для Москвы возможное участие в ОТГ также имеет вполне конкретный интерес. Прежде всего, это дополнительный институциональный канал взаимодействия с государствами Центральной Азии и Южного Кавказа, которые постепенно усиливают координацию экономических и внешнеполитических усилий. Участие в работе организации позволило бы России непосредственно обсуждать инициативы, формирующие региональную повестку, поддерживать регулярные контакты с руководством стран объединения и учитывать их коллективные приоритеты.

Экономические возможности также имеют существенное значение. ОТГ постепенно расширяет деятельность в сферах торговли, инвестиций, энергетики, транспорта и цифровых технологий. Для России присутствие на этой площадке могло бы облегчить обсуждение новых торговых и инфраструктурных проектов, способствовать развитию производственных связей и поиску дополнительных рынков. Важен и гуманитарный аспект: на российской территории проживают многочисленные тюркские народы, поэтому сотрудничество с ОТГ могло бы расширить возможности образовательных, научных и культурных обменов.

Впрочем, потенциальные преимущества не следует переоценивать. Статус наблюдателя или участие в формате «ОТГ+» не дают России автоматического права влиять на решения организации. Реальная ценность такого взаимодействия будет зависеть от конкретных проектов и готовности сторон учитывать взаимные интересы. Для Москвы это скорее возможность сохранить непосредственный диалог с государствами, которые все активнее формируют самостоятельную региональную повестку, чем инструмент получения дополнительных рычагов влияния.

Особенно отчетливо значение этого вопроса проявляется в транспортно-логистической сфере. Одним из приоритетов ОТГ является развитие Транскаспийского международного транспортного маршрута, известного как Средний коридор, связывающего Китай и Центральную Азию с Кавказом, Турцией и европейскими рынками. Казахстан и Азербайджан занимают в этой системе ключевые позиции. По данным, представленным Токаевым на саммите, за первые девять месяцев 2026 года объем перевозок по Среднему коридору увеличился на 30%, а транзитные перевозки — на 90%.

Развитие этого маршрута имеет для России двойственное значение. С одной стороны, укрепление альтернативных транспортных направлений создает дополнительные возможности для международной торговли. С другой — оно меняет конкурентную среду евразийских перевозок и влияет на значение традиционных российских маршрутов. Поэтому участие Москвы в диалоге с государствами ОТГ могло бы способствовать согласованию интересов в логистике и поиску взаимодополняющих решений. Однако рассчитывать на автоматическое устранение конкуренции между маршрутами было бы преждевременно.

Не менее важен турецкий фактор. Анкара на протяжении многих лет выступает одним из главных инициаторов институционального развития тюркского сотрудничества и рассматривает ОТГ как важную площадку укрепления своих связей с Центральной Азией и Азербайджаном. Поэтому возможное участие России неизбежно поставит вопрос о согласовании интересов внутри организации и сохранении ее самостоятельности.

Вместе с тем российско-турецкие отношения не ограничиваются конкуренцией за региональное влияние. Москва и Анкара взаимодействуют в торговле, энергетике, транспортной сфере и региональной дипломатии. Участие России в формате «ОТГ+» могло бы стать дополнительной площадкой для такого диалога. Однако Турции предстоит учитывать, что расширение внешнего взаимодействия не должно размывать первоначальную идентичность организации и превращать ее в инструмент реализации интересов сторонних государств.

Для Азербайджана инициатива Токаева также имеет практическое значение. Баку является одним из ключевых участников тюркской интеграции и важным связующим звеном между Центральной Азией, Кавказом и Турцией. Развитие Среднего коридора повышает транспортное и экономическое значение страны, одновременно укрепляя ее позиции в региональной дипломатии.

Азербайджан поддерживает тесные отношения с Турцией, развивает сотрудничество с государствами Центральной Азии и сохраняет многоплановые связи с Россией. Поэтому расширение взаимодействия ОТГ с Москвой потенциально может открыть дополнительные возможности для торговли, логистики и энергетического сотрудничества. Вместе с тем для Баку принципиально важно, чтобы подобное расширение не ослабляло самостоятельность организации и не создавало условий для доминирования в ней какого-либо внешнего игрока.

Особого внимания заслуживает заявление Токаева о том, что ОТГ не является военным альянсом и не должна превращаться в подобную структуру. Это уточнение позволяет лучше понять логику его инициативы. Казахстан выступает за расширение международных связей организации, но не за ее трансформацию в военно-политический блок. Такой подход соответствует интересам Астаны, которая стремится сохранять рабочие отношения одновременно с Россией, Китаем, Турцией и западными странами.

При этом российское участие потребует решения ряда институциональных вопросов: определения полномочий внешних партнеров, правил их присутствия и сфер взаимодействия. Наиболее ограниченный вариант предполагает участие Москвы в отдельных мероприятиях и проектах в рамках «ОТГ+». Более системный формат предусматривает получение статуса наблюдателя и регулярные контакты с организацией. Наконец, инициатива может остаться на уровне дипломатического предложения, если государства объединения не достигнут согласия относительно условий такого взаимодействия. На сегодняшний день говорить о принятом решении преждевременно.

Таким образом, предложение Токаева выходит за рамки обсуждения возможного статуса России в ОТГ. Казахстан фактически предлагает расширить международное взаимодействие организации, сохранив ее культурно-историческую основу и самостоятельность. Для Москвы это возможность получить дополнительную площадку диалога с государствами Центральной Азии и Южного Кавказа, для Анкары — необходимость определить параметры открытости объединения, а для Баку — дополнительный инструмент развития региональных связей.

Главный вопрос заключается в том, удастся ли совместить расширение сотрудничества с сохранением самостоятельности ОТГ. Если участники смогут выработать прозрачные правила взаимодействия с внешними партнерами, инициатива Токаева может получить практическое продолжение. В противном случае она останется дипломатическим сигналом, не приведшим к институциональным изменениям.

В любом случае сама постановка вопроса свидетельствует о том, что тюркская интеграция постепенно выходит за пределы культурно-гуманитарной повестки. ОТГ становится все более значимой площадкой экономического и политического взаимодействия, а ее дальнейшее развитие будет влиять на общую конфигурацию отношений в Евразии. В этом и заключается более широкий смысл предложения Токаева: не столько включить Россию в тюркский мир, сколько создать дополнительные механизмы взаимодействия между различными центрами влияния в одном из наиболее важных регионов континента.

Заур Нурмамедов
Источник

Уроки амбиций и цена мира для Армении

Заявление Никола Пашиняна о том, что мир между Арменией и Азербайджаном должен продлиться 400 лет и более, звучит как политическая гипербола лишь на первый взгляд. За этой формулой стоит куда более серьезный смысл: армянский премьер фактически говорит о необходимости разорвать исторический круг, в котором территориальный максимализм, ставка на благоприятную международную конъюнктуру и надежда на внешнего покровителя уже не раз приводили Армению к результатам, противоположным ожидаемым.

Показательно, что Пашинян говорит не просто о мире, а о его необратимости. Это принципиальная разница. Прекращение войны может быть следствием изменения баланса сил, тогда как необратимый мир требует изменения самой политической философии государства. И если воспринимать слова армянского премьера именно так, то перед Ереваном стоит задача значительно масштабнее подписания договора с Баку: окончательно решить, собирается ли Армения строить будущее внутри международно признанных границ или продолжит оставлять пространство для территориального реваншизма.

Особую остроту этому вопросу придает то, что нынешний исторический цикл армяно-азербайджанского противостояния начинался с совершенно противоположной идеи. В конце 1980-х ею стал «миацум» — движение за присоединение Нагорного Карабаха к Армении. Территориальные требования стали одним из ключевых факторов стремительной эскалации, которая после распада СССР переросла в полномасштабную войну. После нее армянская сторона контролировала не только бывшую Нагорно-Карабахскую автономную область, но и семь прилегающих районов Азербайджана.

На протяжении последующих десятилетий в армянской политике укреплялось убеждение, что возникший статус-кво можно сохранять неопределенно долго. Именно здесь и обнаружилась стратегическая ошибка. Замороженный конфликт оказался не решением, а отсрочкой. Пока переговоры годами не приносили результата, менялось соотношение сил, а вместе с ним — и региональная реальность.

В итоге проект, начинавшийся с лозунга территориального объединения, не принес Армении ни большей безопасности, ни устойчивого регионального положения. Напротив, конфликт способствовал закрытию границ с Азербайджаном и Турцией, ограничивал экономические возможности страны и усиливал зависимость Еревана от внешних гарантий безопасности. Политическая идея, обещавшая национальный триумф, в конечном счете обрекла и сам армянский народ на десятилетия лишений, изоляции, военных рисков и вражды с соседями.

В этом смысле особенно показательна историческая параллель столетней давности. После Первой мировой войны армянская политическая элита также связывала огромные надежды с благоприятным международным переделом. Севрский договор и последующий арбитраж Вудро Вильсона предполагали территориальную конструкцию, значительно превосходившую реальные возможности Первой Республики Армения.

Однако дипломатическая карта и реальное соотношение сил оказались двумя разными вещами. В 1920 году армянское государство потерпело поражение в войне с турецким национальным движением, а практически одновременно Красная армия вошла в Армению. Первая Республика прекратила существование, уступив место Советской Армении.

Было бы историческим упрощением утверждать, что советизация стала прямым следствием исключительно территориальных амбиций Еревана: большевистская Россия в тот период взяла под свой контроль весь Южный Кавказ. Однако урок 1920 года от этого не становится менее показательным. Территориальный проект, не подкрепленный собственными возможностями и реальным балансом сил, не укрепил армянскую государственность. В момент, когда дипломатические решения обещали Армении огромные территории, военная реальность уже двигалась в противоположном направлении.

Через столетие невозможно не заметить историческую рифму. И тогда, и позднее существовал разрыв между национальным максимумом и реальными возможностями государства, а также надежда, что внешняя среда поможет закрепить желаемую территориальную конструкцию. В обоих случаях изменение баланса сил оказалось сильнее политических ожиданий.

Именно поэтому сегодняшняя риторика Пашиняна важнее очередной декларации о миролюбии. Фактически он предлагает Армении противоположную модель существования: не искать безопасность посредством территориальных претензий, а сделать безопасным государство в его международно признанных границах; не ждать, что внешний покровитель обеспечит желаемый порядок, а договариваться непосредственно с соседями; не превращать историческую память в программу внешней политики.

Это и есть наиболее болезненная трансформация армянской политической мысли. Мир с Азербайджаном требует не только подписи под договором, но и отказа от надежды, что при более благоприятной международной конъюнктуре результаты конфликта когда-нибудь можно будет пересмотреть. Если сегодня подписать мир, сохранив мечту о реванше через двадцать или пятьдесят лет, никакого «мира на 400 лет» не получится.

Именно поэтому Пашинян делает акцент на институционализации. Мир должен пережить нынешних руководителей Армении и Азербайджана, смену правительств и будущие международные кризисы. Иначе это будет не окончание конфликта, а очередное перемирие между двумя его этапами.

Для Азербайджана стратегическая задача также изменилась. Если раньше Баку стремился изменить сложившийся после первой карабахской войны статус-кво, то теперь его интерес заключается в том, чтобы закрепить новую реальность политически и юридически. Военный результат необходимо превратить в устойчивый региональный порядок, не требующий постоянного применения силы.

Именно здесь армяно-азербайджанский мир приобретает более широкое геополитическое значение. Десятилетиями конфликт обеспечивал внешним державам особую роль на Южном Кавказе. Чем глубже было противостояние Баку и Еревана, тем выше была потребность в посредниках, гарантах и покровителях. И наоборот: чем прочнее прямой мир между Азербайджаном и Арменией, тем меньше возможностей остается для управления регионом через его конфликты.

Россия в такой конфигурации теряет часть прежней посреднической роли, Турция получает новые возможности для экономической и транспортной интеграции региона, Европа заинтересована в коммуникациях между Центральной Азией, Южным Кавказом и европейскими рынками, а Иран внимательно следит за изменением транспортной архитектуры у своих северных границ. Сам Южный Кавказ впервые за долгое время получает шанс перестать быть исключительно ареной соперничества внешних сил и превратиться в пространство коммуникаций.

Но именно поэтому сопротивление миру никуда не исчезает. Реваншизм всегда питается представлением, что сегодняшняя реальность временна, история еще не закончена, а будущая международная конъюнктура позволит вернуть утраченное. Главным испытанием для Пашиняна становится поэтому не только достижение договоренностей с Баку, но и способность убедить собственное общество, что безопасность Армении заключается не в ожидании следующего шанса пересмотреть границы.

В этом и состоит главный исторический парадокс. Около ста лет назад армянская государственность оказалась между масштабными территориальными ожиданиями, турецкой военной силой и наступавшей Советской Россией — и Первая Республика исчезла с политической карты. В конце XX века идея «миацума» вновь поставила территориальный вопрос в центр армянской политики и на десятилетия сделала конфликт с соседями одной из определяющих реалий существования страны.

Сегодня Ереван получил возможность разорвать этот круг.

Поэтому слова Пашиняна о 400 годах мира следует воспринимать не столько как прогноз, сколько как формулу нового политического выбора. Четыре столетия мира начинаются не с красивой цифры и даже не с подписи под договором. Они начинаются с отказа от убеждения, что следующая война когда-нибудь сможет исправить результаты предыдущей.

Если Ереван действительно усвоил этот исторический урок, мирное соглашение с Азербайджаном станет чем-то большим, чем завершение многолетнего конфликта. Оно может стать точкой, в которой Армения откажется от борьбы за воображаемую карту будущего в пользу сохранения и развития реально существующего государства. И, возможно, именно это является главным условием тех самых 400 лет мира, о которых сегодня говорит Пашинян.

Заур Нурмамедов
Источник

Новый мост между Ватиканом и исламским миром проходит через Баку

Подписанный 26 октября в Ватикане меморандум о взаимопонимании между Управлением мусульман Кавказа (УМК) и Святым Престолом интересен не столько самой церемонией, сколько форматом сотрудничества. По данным УМК, Святой Престол впервые заключил подобный меморандум непосредственно с религиозным центром, тогда как прежде аналогичные документы подписывались преимущественно с государственными структурами. Если соглашение действительно станет началом новой практики, возникает более важный вопрос: почему одним из партнеров Ватикана в таком формате стало именно Управление мусульман Кавказа?

Документ подписали председатель УМК шейх уль-ислам Аллахшукюр Пашазаде и префект Дикастерии Святого Престола по межрелигиозному диалогу кардинал Джордж Джейкоб Кувакад. Принципиальная деталь соглашения — создание Постоянного совместного комитета по диалогу. Именно она потенциально выводит отношения сторон за пределы привычной дипломатии конференций, совместных заявлений и символических встреч. Постоянный механизм предполагает регулярную повестку и, что еще важнее, возможность постепенно подключать к ней других участников.

Меморандум при этом не возник на пустом месте. Контакты УМК со Святым Престолом развиваются с 1990-х годов, а подготовка соглашения обсуждалась во время визита Кувакада в Азербайджан в июне 2026 года. Поэтому нынешний документ можно рассматривать как институционализацию отношений, формировавшихся на протяжении примерно трех десятилетий.

Но наиболее интересный аспект соглашения проявился уже во время встречи в Ватикане. Кувакад говорил о конфликтах на Ближнем Востоке и в Украине и о роли религиозных лидеров в содействии миру. Одновременно обсуждалась возможность привлечения через УМК представителей других влиятельных мусульманских религиозных центров к межрелигиозным инициативам Святого Престола. Если эта идея получит практическое продолжение, Управление мусульман Кавказа сможет выступать уже не только партнером Ватикана, но и одним из каналов его коммуникации с более широким исламским пространством.

Именно это позволяет иначе оценить значение соглашения для Азербайджана. На протяжении многих лет Баку продвигает международную повестку мультикультурализма и межрелигиозного взаимодействия, прежде всего демонстрируя собственную модель сосуществования различных конфессий. Теперь появляется возможность превратить накопленный опыт и сеть религиозных контактов из элемента международного имиджа в практический внешнеполитический ресурс.

Для этого существуют объективные предпосылки. Азербайджан включен одновременно в несколько политико-культурных пространств — кавказское, постсоветское, тюркское, исламское и европейское. Значение этого положения состоит не в расхожей формуле о стране «между Востоком и Западом», а в способности поддерживать рабочие отношения с центрами, принадлежащими к разным, иногда конкурирующим системам. Для посредника важен не только собственный политический вес, но и количество пространств, между которыми он способен сохранять устойчивые связи.

Свою специфику имеет и УМК. Исламский мир, в отличие от католического, не располагает единым институтом, сопоставимым со Святым Престолом. Он состоит из множества национальных, региональных и богословских центров, поэтому Ватикан объективно вынужден строить отношения с ним через сеть партнерств. В этом отношении для Святого Престола может представлять интерес структура, имеющая собственные связи в мусульманском мире и исторический опыт взаимодействия суннитских и шиитских общин. Это, разумеется, не делает УМК представителем исламского мира в целом, но повышает его потенциальную ценность как одного из коммуникационных узлов.

В результате вокруг меморандума формируются три уровня взаимодействия. Первый — традиционные отношения Азербайджана и Святого Престола. Второй — прямое сотрудничество УМК с ватиканской Дикастерией по межрелигиозному диалогу. Третий пока существует скорее как возможность: использование этого канала для контактов с другими мусульманскими институтами. Именно реализация третьего уровня способна превратить двустороннее соглашение в инструмент более широкой религиозной дипломатии.

Тем более что религиозный трек развивается параллельно с укреплением отношений Баку и Святого Престола на государственном уровне. Во время июньской встречи президента Ильхама Алиева с Кувакадом обсуждались положение католической общины, строительство второго католического храма в Азербайджане и дальнейшее развитие сотрудничества. Тогда же глава государства передал приглашение Папе Льву XIV посетить страну. Поэтому октябрьский меморандум правильнее рассматривать не как изолированное событие, а как часть более широкой системы отношений, в которой классическая дипломатия дополняется контактами религиозных институтов.

Есть у соглашения и более широкий идейный контекст. В УМК связывают его с принципами «Документа о человеческом братстве во имя мира во всем мире и совместной жизни», подписанного в Абу-Даби в 2019 году Папой Франциском и великим имамом Аль-Азхара Ахмадом ат-Тайебом. Тот документ сформулировал общую рамку христианско-мусульманского сотрудничества — неприятие экстремизма, защиту человеческого достоинства и ответственность религиозных лидеров за мир. Меморандум УМК и Святого Престола интересен прежде всего попыткой дополнить подобные принципы постоянным организационным механизмом.

Однако именно здесь проходит граница между потенциальным и реальным значением соглашения. Международный межрелигиозный диалог давно насыщен форумами, декларациями и меморандумами, практический эффект которых трудно измерить. Поэтому институциональная новизна документа сама по себе еще не означает политического результата. Подписание меморандума не превращает автоматически Баку в центр религиозной дипломатии, а УМК — в посредника между Ватиканом и мусульманским миром.

Тем более религиозная дипломатия не способна заменить политические переговоры в конфликтах, причины которых связаны с территориями, безопасностью, ресурсами или борьбой за власть. Ее функция иная: поддерживать каналы общения, снижать уровень конфронтации и создавать пространство доверия там, где официальной дипломатии зачастую не хватает общественной или моральной легитимности. В условиях растущей международной фрагментации ценность таких неформальных каналов может увеличиваться.

Именно поэтому реальное значение подписанного в Ватикане меморандума разумнее оценивать не по его заявленной уникальности, а по тому, что произойдет после церемонии. Через год или два результат можно будет измерить достаточно конкретно: начал ли регулярно работать Постоянный совместный комитет, появились ли совместные проекты и, главное, удалось ли привлечь к созданному механизму другие мусульманские религиозные центры.

Если этого не произойдет, меморандум останется важным, но преимущественно двусторонним эпизодом в истории отношений УМК и Святого Престола. Если произойдет, его значение окажется шире: возникнет дополнительный канал взаимодействия Ватикана с частью мусульманского мира, одним из узлов которого станет Баку.

Именно в этом заключается наиболее интересная перспектива для Азербайджана. Для государства сравнительно небольшого масштаба влияние определяется не только способностью концентрировать силу, но и умением создавать связи между более крупными центрами. Если новый механизм заработает, Баку сможет превратить то, что десятилетиями представлялось преимущественно как особенность внутренней модели — сосуществование конфессий и контакты с различными культурными пространствами, — в более осязаемый ресурс внешней политики. Не претендовать на роль центра мусульманского или христианского мира, а стать одним из мест, через которые этим мирам проще разговаривать друг с другом.

Заур Нурмамедов
Источник

Узбекистан вслед за Азербайджаном отвергает «персидскую» монополию

На днях посол Ирана Мухаммад Али Искандари был вызван в узбекский МИД, где ему вручили ноту протеста. Причиной стали публикации нескольких иранских дипломатических представительств, появившиеся после визита госсекретаря США Марко Рубио в Самарканд. Иранские посольства использовали фотографии американского дипломата на Регистане, чтобы напомнить ему о величии Персии: одни называли архитектуру Самарканда «персидским наследием», другие — частью «персидской цивилизации», третьи — проявлением «ирано-исламской цивилизации». Ташкент потребовал удалить публикации и не допускать повторения подобных случаев.

Формально Тегеран полемизировал с Вашингтоном. Фактически для удара по американскому оппоненту он воспользовался историей третьей страны, причем таким образом, будто культурное влияние Персии автоматически дает современному Ирану право включать Самарканд в собственное цивилизационное пространство. Именно здесь проходит граница, которую Ташкент решил обозначить предельно ясно.

Никто не оспаривает огромное влияние персидского языка и культуры на Центральную Азию. Как невозможно отрицать арабское, тюркское, монгольское или исламское влияние на разные этапы истории региона. Но культурное влияние и политическое право на наследие — совершенно разные вещи. Современный Иран не тождествен всем государствам, династиям и культурным пространствам, где в течение столетий использовался персидский язык. Так же как современная Греция не может объявить своим политико-культурным пространством все территории, затронутые эллинизмом, Италия — все наследие Римской империи, а современная арабская страна — все памятники цивилизации, созданные на арабском языке.

Именно подмена этих понятий превращает историю в инструмент политики. Причем речь идет не о случайной реплике отдельного публициста. Похожие формулировки одновременно распространяли несколько официальных дипломатических представительств Ирана. По данным узбекской стороны, протест касался пяти публикаций. Поэтому Ташкент имел основания рассматривать происходящее уже не как академическую дискуссию, а как политизацию исторического наследия.

Ответ Узбекистана интересен еще и тем, насколько точно была сформулирована красная линия. МИД не стал отрицать многослойность истории Самарканда. Напротив, он подчеркнул, что наследие Самарканда, Бухары, Хивы и других городов является результатом многовекового и многогранного историко-культурного развития, но одновременно связано с историей, государственностью и культурным развитием узбекского народа. Иными словами, Ташкент не пытается вычеркнуть чужое влияние из собственной истории — он отказывается позволять внешнему государству приватизировать эту историю.

Для Азербайджана такая проблема хорошо знакома. На протяжении десятилетий вокруг наследия региона периодически возникает та же логическая конструкция: если выдающийся автор писал на персидском языке или культурная среда испытывала сильное персоязычное влияние, это используется как основание для включения соответствующего деятеля или наследия в исключительно «персидский» исторический канон.

Наиболее очевидный пример — Низами Гянджеви. Он жил и творил в Гяндже и писал свои великие произведения на персидском языке. Азербайджанская государственная и культурная традиция рассматривает его как азербайджанского поэта и мыслителя; официальные азербайджанские источники при этом не скрывают язык его творчества и признают колоссальное влияние его произведений на литературы множества народов региона.

Именно пример Низами хорошо показывает ущербность формулы «язык произведения равен современной национальной принадлежности». Для средневекового Востока такой подход исторически слишком примитивен. Персидский столетиями выполнял функцию одного из главных языков высокой литературы, двора и интеллектуальной культуры на огромной территории, населенной разными народами и находившейся под властью разных династий. Владение этим языком или создание на нем литературных произведений не превращало автоматически их автора в представителя современного Ирана.

Та же проблема возникает применительно к государствам и династиям, существовавшим на территории нынешних Ирана, Азербайджана, Центральной Азии и сопредельных регионов. Современные национальные государства пытаются прочитать средневековую историю через политическую карту XXI века, хотя сама эта карта тогда не существовала. В результате сложнейшая система пересекающихся тюркских, иранских, арабских, кавказских и исламских влияний искусственно раскладывается по современным национальным ящикам.

Однако в случае Ирана у этой тенденции есть дополнительное внешнеполитическое измерение. Концепция великого персидского культурного пространства дает Тегерану возможность символически выходить далеко за собственные государственные границы. Язык, архитектура, литература и память о прежних государствах превращаются в ресурс «мягкой силы». Само по себе это естественно: практически любое государство использует культурное наследие для продвижения своего международного влияния. Проблема возникает тогда, когда общая история начинает подаваться как преимущественно или исключительно собственная.

Именно поэтому реакция Узбекистана важна далеко за пределами узбекско-иранских отношений. Ташкент фактически сформулировал принцип, который приобретает все большее значение для постсоветского пространства: культурная взаимосвязь не означает исторической субординации.

Самарканд особенно неудобен для любых попыток однозначного цивилизационного присвоения. Через него проходили согдийские, тюркские, персоязычные, арабо-исламские и тюрко-монгольские культурные и политические пласты. Регистан в его нынешнем облике связан прежде всего с эпохами Тимуридов и последующих правителей; участие мастеров из Ирана в строительстве и влияние персидской художественной традиции являются частью этой истории, но не превращают архитектурный ансамбль в собственность исторической памяти современного Ирана. Даже источники, описывающие нынешний конфликт, отмечают участие иранских мастеров, одновременно указывая, что иранские дипломаты не объяснили, на каком основании из этого следует принадлежность Регистана к «персидскому наследию».

Показательно и другое. Тегеран настолько увлекся информационной атакой на Рубио, что фактически поставил под сомнение субъектность государства, на территории которого американский госсекретарь находился. Самарканд превратился в декорацию для иранско-американского спора: Вашингтону пытались доказать величие Персии, не особенно задумываясь о том, как подобная аргументация выглядит из Ташкента.

Узбекистан ответил именно на это. Его нота — не спор о том, существовало ли персидское влияние. Это отказ признавать за Тегераном право конвертировать историческое культурное влияние в современную символическую юрисдикцию.

Для Азербайджана эта позиция понятна еще и потому, что отношения с Ираном постоянно сталкиваются с более фундаментальной проблемой интерпретации общей истории. На территории двух современных государств веками существовало единое пространство интенсивного культурного, политического и экономического взаимодействия. Тюркский и персидский элементы в нем не просто соседствовали — они глубоко проникали друг в друга. Поэтому попытка представить это огромное историческое пространство исключительно продолжением современной иранской государственности неизбежно сталкивается с альтернативным взглядом Баку на собственную историю. Официальная азербайджанская историография, например, связывает с историей Азербайджана государства Саджидов, Саларидов, Раввадидов, Ширваншахов, Кара-Коюнлу, Ак-Коюнлу и Сефевидов, то есть предлагает собственную интерпретацию той истории, которую невозможно без остатка вместить в современный иранский национальный нарратив.

Здесь и находится настоящий нерв самаркандского скандала. Борьба идет не за кирпичи Регистана и даже не за происхождение архитектурных приемов. Она идет за право определять, кому принадлежит политическая интерпретация прошлого.

После распада СССР государства Центральной Азии и Южного Кавказа прошли большой путь восстановления собственной исторической субъектности. Сегодня они все меньше готовы воспринимать себя как периферию чужих цивилизационных проектов — российского, иранского, китайского или любого другого. Для них история становится таким же элементом суверенитета, как территория, язык или внешняя политика.

Поэтому реакция Ташкента выглядит не чрезмерной, а показательной. Иранские дипломаты могли сказать, что в архитектуре Самарканда присутствует мощное персидское влияние, — это было бы предметом исторической дискуссии. Они предпочли говорить о Самарканде как о «персидском наследии» и части «персидской цивилизации». Это уже другая формула, потому что она незаметно переводит культурное влияние прошлого в категорию символической принадлежности настоящего.

Именно против этой подмены выступил Узбекистан. Тегеран, скорее всего, не станет раздувать конфликт. У Ирана достаточно проблем и интересов в регионе, чтобы превращать спор вокруг нескольких публикаций посольств в кризис отношений с Ташкентом. Сам Узбекистан также подчеркнул, что ценит отношения с Ираном и намерен строить их на взаимном уважении и доверии.

Но прецедент уже создан. Государство Центральной Азии публично продемонстрировало, что готово защищать не только свои границы и политические интересы, но и суверенитет над интерпретацией собственного исторического наследия.

И в этом смысле произошедшее касается не только Узбекистана. Для Азербайджана, государств Центральной Азии и вообще стран, чья история столетиями формировалась на перекрестке крупных цивилизаций, вопрос стоит одинаково: признание персидского культурного вклада не означает признания иранского права собственности на общее прошлое. История региона действительно общая. Но общая история — не значит чужая история.

Заур Нурмамедов
Источник

Российский газ через Азербайджан в Иран — большие амбиции и нерешенная экономика

Россия и Иран приближаются к согласованию условий поставок российского газа через Азербайджан. Для Москвы это возможность найти дополнительные рынки сбыта, для Тегерана — укрепить энергоснабжение северных регионов, а для Баку — превратить транзитное положение в источник доходов и политического влияния. Однако за заявлениями о скором завершении переговоров остается главный вопрос: способны ли стороны превратить этот проект в экономически оправданную систему поставок или его масштаб пока определяется преимущественно политическими амбициями?

25 октября исполняющий обязанности министра нефти Ирана Хамид Бовард заявил о согласовании основных положений соглашения и необходимости решить оставшиеся технические вопросы. При этом в обсуждениях проекта фигурируют два принципиально разных масштаба: первоначальные поставки около 2 млрд кубометров газа в год и потенциальное увеличение объема до 55 млрд.

Разница между этими показателями принципиальна. Ограниченные поставки могут быть организованы с использованием существующей инфраструктуры и относительно небольших вложений. Выход на 55 млрд кубометров потребует масштабного расширения газотранспортных мощностей, долгосрочных обязательств по закупкам и понятной модели финансирования. Поэтому заявленный максимум пока следует рассматривать как перспективный ориентир, а не как гарантированный результат переговоров.

История проекта требует осторожности в оценках. Меморандум «Газпрома» и Национальной иранской газовой компании был подписан еще в июне 2024 года, а в январе 2025-го стороны согласовали маршрут через Азербайджан. В последующие месяцы представители Ирана и России неоднократно сообщали о приближении к окончательному соглашению. При этом летом 2026 года среди нерешенных вопросов по-прежнему назывались цена газа и механизм платежей.

Повторяющиеся заявления о скором завершении переговоров не означают, что проект обречен на провал. Но они показывают разрыв между политическим согласием и коммерческой договоренностью. Если стороны действительно согласовали основные условия, следующим доказательством продвижения должны стать окончательный контракт, прозрачные параметры цены, обязательства по объемам и конкретный график начала поставок.

Для России проект прежде всего связан с поиском новых направлений экспорта после сокращения поставок на европейский рынок. Иран представляет собой крупную экономику с высоким потреблением газа, однако его нельзя автоматически считать полноценной заменой прежнему европейскому рынку. Тегеран обладает огромными запасами собственного топлива и будет закупать российский газ только в том случае, если импорт окажется выгоднее альтернативных способов обеспечения внутреннего спроса. Поэтому для Москвы важен не столько сам факт подписания соглашения, сколько возможность гарантировать долгосрочный сбыт по приемлемой цене.

Вместе с тем проект открывает для России перспективу закрепиться в энергетической инфраструктуре Южного Кавказа и расширить сотрудничество с Ираном. В дальнейшем это может создать условия для газовых обменов и новых маршрутов поставок, хотя подобные возможности потребуют отдельных договоренностей. Но здесь возникает и стратегическое противоречие: Россия заинтересована в расширении собственного экспорта, тогда как укрепление энергетической системы Ирана способно в перспективе усилить его позиции как самостоятельного регионального поставщика. Москва фактически может инвестировать в инфраструктуру государства, которое при определенных условиях станет не только партнером, но и конкурентом за рынки сбыта.

Главный риск для России связан с соотношением инвестиций и гарантированного спроса. По данным, опубликованным в сентябре 2026 года со ссылкой на посла Ирана в Москве Казема Джалали, основную часть расходов на газопровод предполагается возложить на российскую сторону. При этом проект предусматривает восстановление существующих трубопроводов и строительство новых участков для увеличения пропускной способности.

Если российские компании возьмут на себя значительные капитальные затраты, им потребуются долгосрочные обязательства Ирана по закупкам и гарантии оплаты. В противном случае Москва рискует профинансировать инфраструктуру, коммерческая отдача от которой окажется ниже ожидаемой. Дополнительные сложности создают санкционные ограничения, трансграничные расчеты и доступ к необходимому оборудованию. Следовательно, расширение экспорта само по себе еще не означает повышения его прибыльности.

Для Тегерана российский газ решает другую задачу. Несмотря на огромные запасы, Иран сталкивается с трудностями обеспечения внутреннего спроса, особенно в периоды сезонного роста потребления. Значительная часть добычи сосредоточена на юге страны, тогда как импорт с северного направления может помочь сбалансировать национальную газовую сеть, снизить нагрузку на внутреннюю транспортную инфраструктуру и высвободить собственные ресурсы для других потребителей. Иранские представители прямо указывали, что импортируемый газ может направляться промышленным предприятиям, особенно в периоды, когда внутренние потребности населения ограничивают доступность топлива для производства.

Таким образом, противоречие между собственными запасами Ирана и импортом российского газа не является непреодолимым. Вопрос заключается в том, насколько выгодно Тегерану покупать топливо с севера вместо того, чтобы направлять дополнительные средства на добычу, модернизацию газовой системы и сокращение потерь. Если импортная цена окажется высокой, проект утратит значительную часть экономического смысла. Если же поставки позволят избежать перебоев в снабжении промышленности и эффективнее распределять собственный газ, ограниченный импорт может оказаться оправданным.

Однако Иран вряд ли заинтересован в формировании критической зависимости от российского поставщика. Для Тегерана предпочтительнее сохранить гибкость закупок, развивать собственную добычу и использовать импорт как дополнительный инструмент управления энергобалансом. Это может ограничить готовность страны принимать на себя обязательства по закупке десятков миллиардов кубометров ежегодно. Иными словами, российский газ способен решить конкретные инфраструктурные и сезонные задачи Ирана, но это не означает, что Тегеран готов превратить его в основу своей энергетической системы.

Особое положение в этой конструкции занимает Азербайджан. Для Баку проект представляет возможность получать транзитные доходы, модернизировать газотранспортную инфраструктуру и одновременно укреплять отношения с двумя соседями. При этом Азербайджан не выступает простым посредником: без согласования условий транзита, технической готовности трубопроводов и распределения расходов трехсторонняя схема не сможет работать.

По оценке азербайджанской стороны, использование существующих газопроводов после ремонта и модернизации компрессорных мощностей может позволить реализовать начальный этап с ограниченными вложениями. Однако для существенного наращивания объемов потребуются новые участки инфраструктуры.

Именно здесь проявляется разница между экономическими интересами Баку и амбициями Москвы и Тегерана. Азербайджан может быть заинтересован в транзите, но его выгода будет зависеть от тарифов, стоимости модернизации и распределения ответственности за эксплуатацию системы. Если значительная часть расходов ляжет на Баку, а транзитная маржа окажется невысокой, политическая значимость проекта может превысить его непосредственную экономическую отдачу.

Кроме того, Азербайджану необходимо учитывать собственные экспортные интересы. Транзитные обязательства не должны ограничивать возможности наращивать поставки азербайджанского газа в Турцию и Европу. Поэтому Баку будет оценивать проект не только с точки зрения дополнительных доходов, но и через призму долгосрочного использования инфраструктуры и сохранения свободы маневра между разными партнерами.

Наиболее уязвимое место проекта — перспектива увеличения поставок до 55 млрд кубометров в год. Такой объем нельзя получить простым расширением действующего контракта. По данным Reuters, эта цифра сопоставима с прежними крупными потоками российского газа в Европу.

Чтобы выйти на подобный масштаб, необходимо подтвердить пропускную способность всей системы, определить объем новых строительных работ, найти финансирование и обеспечить устойчивый спрос на протяжении длительного периода. Важно также установить, идет ли речь о поставках непосредственно иранским потребителям, об обменных операциях или о более широкой схеме, предполагающей дальнейшее использование газа за пределами Ирана. Без этого невозможно корректно оценить ни доходность проекта, ни его значение для регионального рынка.

Поэтому наиболее предметным сценарием остаются первоначальные поставки порядка 2 млрд кубометров в год. Они позволят проверить технические возможности маршрута, согласовать платежные механизмы и оценить экономику сделки на практике. Последующее расширение будет зависеть от результатов первого этапа. А перспектива 55 млрд кубометров требует самостоятельного обоснования и не должна восприниматься как предрешенный итог переговоров.

Внешние игроки будут оценивать проект исходя из собственных интересов. Турция заинтересована в сохранении роли важного энергетического узла и будет следить за появлением альтернативных маршрутов, способных изменить региональную конфигурацию поставок. При этом российско-иранское сотрудничество не обязательно исключает будущие возможности для Анкары: значение будут иметь конкретные направления движения газа и условия его дальнейшей реализации.

Европейский союз, вероятно, будет рассматривать проект прежде всего в контексте изменения российских экспортных потоков и укрепления энергетических связей на Южном Кавказе. Однако непосредственное влияние на европейский рынок зависит от того, останется ли газ в Иране или появятся подтвержденные планы его дальнейшей перепродажи. Сам по себе транзит через Азербайджан не означает ни перенаправления российского газа в Европу, ни автоматического нарушения санкционных ограничений.

Для США ключевыми вопросами станут финансовые расчеты, участие конкретных компаний и возможные способы обхода действующих ограничений. Но заранее утверждать, что Вашингтон обязательно ответит новыми санкциями, оснований нет: реакция будет зависеть от структуры сделки и применимых правовых режимов. Китай, в свою очередь, может быть заинтересован в укреплении региональных энергетических связей, однако его непосредственное участие в проекте потребовало бы отдельных коммерческих оснований и договоренностей.

Для Армении и Грузии развитие газового сотрудничества между Россией, Ираном и Азербайджаном важно прежде всего с точки зрения изменения региональных экономических связей. Укрепление транзитной роли Баку может повысить его значение в региональной энергетике, но само по себе не означает автоматического сокращения возможностей соседних стран. Последствия будут зависеть от того, останется ли проект ограниченной схемой поставок или станет частью более широкой системы энергетических обменов.

В конечном счете судьбу проекта определит способность участников разрешить противоречие между политическими амбициями и коммерческими условиями. Россия заинтересована в гарантированном сбыте и возврате инвестиций, Иран — в доступной цене и сохранении самостоятельности своей энергетической системы, Азербайджан — в приемлемых транзитных доходах без ущерба для собственных экспортных возможностей. Совпадение этих интересов возможно, но оно не возникает автоматически из политической близости.

Проект российских поставок газа в Иран через Азербайджан имеет экономическую логику, однако его наиболее масштабная версия пока опережает доказанную коммерческую состоятельность. Ограниченные поставки могут стать практическим результатом многолетних переговоров. Но переход к 55 млрд кубометров в год потребует не только инфраструктуры, но и подтвержденного спроса, долгосрочных контрактов и прозрачной модели финансирования. Пока эти условия не закреплены, проект следует рассматривать как перспективное направление энергетического сотрудничества, реализация которого будет зависеть от конкретных экономических решений, а не от политических заявлений.

Заур Нурмамедов
Источник

Может ли Россия использовать экономику для давления на Грузию?

Внешнеторговый оборот Грузии по итогам января — сентября 2026 года достиг 20,5 млрд долларов, увеличившись на 9,2% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. Однако рост торговли сам по себе не означает укрепления экономической самостоятельности страны. Показательным примером остаются отношения с Россией, которая сохраняет заметные позиции в грузинском импорте, остаётся важным рынком для отдельных экспортных отраслей и обеспечивает значительный поток туристических доходов. Это создаёт для Тбилиси не столько тотальную экономическую зависимость, сколько совокупность уязвимостей, способных приобретать геополитическое значение.

В январе — сентябре 2026 года российско-грузинский товарооборот составил около 2,21 млрд долларов, или 10,8% внешней торговли Грузии. При этом экспорт Грузии в Россию достиг 560,2 млн долларов, а импорт российских товаров — 1,65 млрд долларов. Торговый дефицит в двусторонних отношениях составил около 1,09 млрд долларов. Эти цифры не свидетельствуют о критической зависимости всей грузинской экономики от российского рынка, однако показывают асимметрию торговых отношений: российские поставщики занимают более значительное место на грузинском рынке, чем грузинские производители — на российском.

Вместе с тем доля России в общем товарообороте не отражает всей глубины потенциальных рисков. Принципиальное значение имеет структура торговли: какие товары поступают из России, насколько быстро их можно заменить и какие отрасли потеряют больше всего в случае ограничения доступа на российский рынок. Для грузинских производителей вина, минеральной воды и сельскохозяйственной продукции Россия остаётся привлекательным направлением благодаря географической близости, сложившимся каналам сбыта и устойчивому спросу. Но концентрация экспорта на одном крупном рынке повышает уязвимость бизнеса перед изменением торговых условий.

Предыдущий опыт ограничений на импорт грузинской продукции показывает, что доступ к российскому рынку не является безусловной гарантией стабильности. Сообщения об ограничениях в отношении продукции отдельных грузинских производителей в октябре 2026 года вновь обращают внимание на этот риск. Сами по себе такие решения не доказывают политической мотивации, однако демонстрируют, насколько чувствительными могут оказаться отдельные отрасли к действиям российских регуляторов. Поиск новых покупателей требует времени, инвестиций, сертификации и развития логистики, поэтому быстро компенсировать потерю крупного рынка удаётся далеко не всегда.

Первый геополитический риск заключается в возможности использования экономических связей как инструмента давления. Для этого не обязательно полностью прекращать торговлю: точечные ограничения на импорт, осложнение платёжных операций или изменение условий поставок способны создать проблемы для конкретных предприятий и регионов. На национальном уровне последствия могут выглядеть ограниченными, но для зависимых от российского спроса компаний они могут означать сокращение производства, занятости и доходов.

Второй риск связан с косвенным воздействием экономических интересов на внешнеполитические решения. Если значительная часть бизнеса заинтересована в сохранении доступа на российский рынок, ухудшение отношений с Москвой может восприниматься не только как дипломатическая проблема, но и как угроза доходам предприятий и работников. Это не означает, что грузинская политика определяется Россией или что предприниматели сознательно действуют в интересах Москвы. Однако власти вынуждены учитывать потенциальную цену конфронтации, а такая осторожность способна сужать пространство для самостоятельного политического манёвра даже без прямого внешнего принуждения.

Дополнительная уязвимость возникает в сфере импорта. Российские товары занимают заметное место в отдельных категориях поставок, включая энергоносители, нефтепродукты и продовольствие. При этом оценивать степень зависимости необходимо по каждой товарной группе отдельно: общий объём импорта не показывает, насколько критичны конкретные поставки и есть ли возможность быстро заменить их продукцией из других стран. Грузия может расширять сотрудничество с Азербайджаном, Турцией и другими партнёрами, однако наличие альтернативы ещё не означает, что она доступна в необходимом объёме, по сопоставимой цене и без дополнительных логистических издержек.

Российский фактор заметен и в туризме. В январе — сентябре 2026 года доходы Грузии от российских туристов составили около 641 млн долларов, тогда как поступления от посетителей из ЕС и Великобритании достигли примерно 665 млн долларов. Эти показатели свидетельствуют о значимости российского направления, но одновременно показывают, что оно не является единственным источником туристических доходов. Возможное сокращение российского потока ударит прежде всего по наиболее зависимым от него предприятиям, а способность компенсировать потери будет зависеть от дальнейшей диверсификации туристического рынка. Аналогичный принцип применим к денежным переводам и трансграничным платежам: риски возрастают там, где альтернативные каналы ограничены.

На стратегическом уровне экономические связи с Россией создают противоречие между коммерческой инерцией и европейскими устремлениями Грузии. Торговля с Москвой сама по себе не противоречит европейской интеграции, но политическое обострение может поставить Тбилиси перед выбором между сохранением привычных экономических условий и продвижением внешнеполитических целей. При этом сближение с ЕС не гарантирует быстрого избавления от зависимости: новые рынки требуют соответствия стандартам, инвестиций, развития производства и устойчивых каналов сбыта. Без такой адаптации политическая диверсификация не обязательно приведёт к снижению экономической уязвимости.

Особое значение имеет и конкуренция за транспортные маршруты Южного Кавказа. Географическое положение позволяет Грузии укреплять роль связующего звена между Европой и Азией, развивая коммуникации с Азербайджаном, Турцией и государствами Центральной Азии. Это создаёт возможности для расширения торговли и уменьшения зависимости от отдельных направлений. Однако транзитная роль не гарантирует самостоятельности, если экономический рост опирается преимущественно на перевозки и реэкспорт, а национальное производство остаётся ограниченным. Для укрепления позиций Тбилиси важно не только развивать инфраструктуру, но и увеличивать долю продукции с высокой добавленной стоимостью.

Наиболее опасный сценарий — не отдельное торговое ограничение, а совпадение нескольких негативных факторов: сокращения экспорта в Россию, снижения туристических доходов, осложнения финансовых потоков и перебоев в отдельных категориях поставок. Их совокупное воздействие способно усилить экономические потери и повысить внутреннюю политическую цену конфликта. Вместе с тем было бы ошибкой считать, что Россия обладает безусловным механизмом управления решениями Тбилиси. Взаимозависимость действует в обе стороны, а Грузия располагает возможностями для расширения связей с другими партнёрами. Реальная сила экономических рычагов определяется наличием альтернатив и способностью сторон выдерживать последствия ограничений.

Таким образом, экономическую зависимость Грузии от России точнее характеризовать как умеренную на общенациональном уровне, но потенциально высокую в отдельных секторах. Главная уязвимость состоит не в самом объёме двусторонней торговли, а в том, насколько болезненной может оказаться потеря российского рынка, отдельных поставщиков или финансовых потоков. Именно эта возможность способна влиять на внешнеполитические расчёты Тбилиси.

Стратегическая задача Грузии заключается не в полном отказе от экономических отношений с Россией, а в снижении цены возможного кризиса. Диверсификация экспорта и импорта, развитие альтернативных транспортных маршрутов, укрепление национального производства и расширение туристических рынков должны превратить наличие других партнёров в реальную возможность компенсировать потери. В конечном счёте самостоятельность Грузии будет определяться не количеством направлений внешней торговли, а способностью пережить резкое ухудшение отношений с одним из них без масштабного ущерба для экономики. Чем шире этот запас прочности, тем меньше экономические связи с Россией будут ограничивать свободу стратегического выбора Тбилиси.

Заур Нурмамедов
Источник